Поцелуй фавелы

— Оливия, когда ты уже закончишь с этим дерьмом? Я уже жалею, что тогда решила не отправлять тебя в рехаб и дала тебе шанс всё исправить! — ору я своей матери чуть ли не в истерике, пока та сидит за столом, скручивая в руках трубочку, чтобы снова вдохнуть очередную новую дурь, полученную пару часов назад от её приятеля-дилера. — Вот так ты любишь свою мать, Алисия? Почему же тогда не отдала? — наконец, скрутив трубку из листочка, она наклоняется к столу и нюхает эту чёртову дорожку. Закончив своё дело, Оливия откидывается на спинку стула, пока мои глаза застилает пелена накативших слёз. — Ты никогда меня не поймёшь… — её голос звучит устало, почти безжизненно. — Только это и помогает мне. Я чувствую, как после этих слов изнутри меня начинает охватывать пыл. Из-за этого даже не замечаю, как мои руки сжимаются в кулаки до того, что костяшки на пальцах побелели, а ногти больно впиваются во внутреннюю сторону ладони. Я не могу терпеть ничего, что хоть немного напоминает о наркотиках. Воспоминания жгут изнутри, а боль утрат не отпускает. Эта дрянь унесла слишком много дорогих мне людей. Поэтому в этот момент я готова с силой вмазать ей по лицу, несмотря на то, что она моя мать. Но, по правде говоря, она никогда не была мне родной. Никогда. И даже не пыталась ей стать. Тут же я решаю, что лучшим выходом будет просто покинуть это помещение, которое мне стоило бы называть «домом». Но он омерзителен для меня и хранит в себе самые ужасные воспоминания из-за неё. Если я останусь тут ещё хоть на несколько минут, меня полностью накроет. Я до сих пор помню, как эта женщина выбрасывала все мои рисунки, которые я рисовала для неё. Как без единого кусочка жалости вырывала листы из моего любимого альбома, пока я умоляла её успокоиться и обещала, что больше не буду при ней рисовать. Как она постоянно твердила мне, что я ничего не добьюсь этим. До сих пор в моей памяти остаётся то, как с каждой её выходкой мои мечты рассыпались на мелкие осколки. Я точно не знаю, что послужило причиной её ненависти к творчеству. Но, по рассказам, у неё были болезненные и сложные отношения с каким-то художником, который вёл себя как последний подонок. Со временем это привело к тому, что она утратила всякое уважение к искусству и всему, что с ним связано. Однако, несмотря на всё это, её поступки по отношению ко мне остаются морально отвратительными. Я хватаю рюкзак, попутно складывая в него всё необходимое. У меня больше нет сил терпеть это. Я сыта по горло всем этим дерьмом. Перед выходом, вспомнив про свой скетчбук, мгновенно спохватываюсь и пулей бегу за ним на второй этаж. Собрав все вещи, я спускаюсь обратно и смотрю на мать глазами, полными ненависти. — Не надо мне писать или звонить. Я больше не вернусь сюда, пока ты здесь находишься. Пока, Оливия. Набрав полные лёгкие воздуха, я стараюсь проговорить это максимально холодно, но голос предательски содрогается. Затем, не оборачиваясь, как можно быстрее уношу отсюда ноги. --- Прошло несколько часов, я смирилась со всем и остыла, но осознание того, что этот тягостный след останется со мной ещё надолго, всё равно угнетает. Сидя на прохладной лавочке, я осторожно вывожу линии на свежем, нетронутом листе своего любимого скетчбука, стараясь уловить и перенести всю прелесть пролива Голден-Гейт. В наушниках тихо зазвучал мягкий, умиротворяющий голос Билли Айлиш, и её песня «Wildflower» разлилась внутри лёгкой волной, на миг заполняя ту самую пустоту, что так давно поселилась в сердце. Все мои попытки раствориться в этом моменте разбились о реальность, когда телефон вдруг завибрировал, вырывая меня из мыслей. На экране высветился неизвестный номер. Несколько секунд я колебалась, раздумывая, стоит ли отвечать, но в итоге с неохотой поднесла трубку к уху, готовясь к чему-то, что, возможно, изменит этот день. — Алисия Блэквуд? Голос на другом конце линии был твёрдым, но без резкости. Мужской, глубокий, с лёгкой хрипотцой. Какой-то официальный. Полиция? Странно, я не припоминаю, чтобы успела что-то натворить. — Да, это я. А кто спрашивает? — Меня зовут Майк Харингтон. Мне жаль беспокоить вас, но я вынужден сообщить неприятные новости… Сердце начинает колотиться быстрее. — Что случилось? Пауза. Он дал мне пару секунд, чтобы собраться, прежде чем продолжить. — Сегодня в 23:47 произошёл инцидент. Ваша мать... её не стало. Причиной послужила передозировка сильнодействующими препаратами. Полицейский затихает, и на секунду в трубке раздаётся лишь моё собственное дыхание. Я не знаю, что сказать. Спасибо, Боженька! Чем ещё ты меня сегодня порадуешь? Дальше начнётся зомби-апокалипсис? Упадёт метеорит? Какой же ты добрый. Меня вырывает из мыслей голос Харингтона. Он что-то говорит, выражает сочувствие. Его голос ровный, но в нём чувствуется искренность. Не наигранное утешение, а настоящее. Я машинально благодарю его. Гудки. Пустота. Мне давно было ясно, что страсть Оливии к наркотикам не приведёт ни к чему хорошему. Но почему-то от этого не легче. Даже если ты тысячу раз готовишь себя к плохому, момент, когда оно становится реальностью, всё равно сбивает с ног. Я убираю телефон в карман и поднимаю голову к небу. Город продолжает жить своей жизнью: гудят машины, кто-то смеётся, кто-то спешит домой. А я просто сижу и смотрю в темноту, не зная, что чувствовать. Наверное, так выглядит освобождение. Или что-то похожее на него.