Время не ждет

Гулкий, промозглый ветер и блекло-бежевые листья в одночасье сменились подмерзшей грязью, лужами и теплом, что вступает в свои права на стыке приятного и противного. Будто кто-то разом обновил декорации, пока все спали: не спросив и не услышав, огорошив сонных, раздраженных, расслабленных, привыкших к ленивой возне зрителей внезапным антрактом. Или это напротив, было закономерным открытием следующего действия? С разных сторон города, по делам своим потянулись уставшие, выкроившие заслуженный отдых герои. Долг, однако, принуждал каждого из них продолжать работать: денно, где-то вполсилы, а где-то с новым, будто бы вложенным кем-то другим энтузиазмом. Гаруспик шел первым. Привыкший к суровой оценке собственных способностей, он знал, что это не его место, но долгу и воле вытолкнувших его на суд Властей перечить не мог. Этим, он, в конце концов, и являлся: ходячей дилеммой о том, кто он есть — продолжением своего отца или чем-то иным, способным распотрошить соломенное чучело и понять, что картина выходит за пределы вложенного в его нутро уклада? Ему не нравилось происходящее. Стремясь вырваться из непонятных, стягивающих его прямолинейность пут, он чувствовал себя так, будто попал в капкан чужих амбиций. Но чьих — несмотря на то, что город жил, вопреки жертвам и прогнозам, он не понимал. Возможно, ему было и не суждено. Бакалавр шел вторым: липкое чувство в груди, словно залепленная жвачкой рана, саднило, заставляя чувствовать себя забытым, третьим, последним. Его место всегда было на передовой — играть лицом, харизмой, собственной жизнью, когда на кону больше не оставалось ничего. Он никогда не видел в этом удовольствия, но так же, как остальные, был связан обязательствами. Выбором: между тем, что научно, и тем, что никакому объяснению не подлежит. Высшим. Недоступным. Тем, до чего дотянуться дано только ему. Быть может, в этом его беда. Чужие руки, тянущие за нити, направляющие, подхватывающие его там, где он должен был упасть или не вставать вовсе, ощущались почти физически. Словно создатель отвернулся, забился в угол, пал жертвой собственных ожиданий превозмочь и гореть, но кто-то другой, другие — небезразличные к нему раз за разом мотали время, переигрывая давно известные события, и оставляли мимолетные, судьбоносные касания на его плечах. На его стойком, но в конце концов измученном этой борьбой рассудке. Позволяя жить. Бороться. Являть себя. Пусть даже и иным. Самозванка шла последней, а может и не шла; может, только собиралась — или должна была собраться… С ней никогда не было понятно до конца. Неряшливая, слепленная из остатков любви своего создателя дочь, вышедшая в свет с обещанием вернуться когда-нибудь, но так и не увидевшая того же блеска в его глазах. Возможно, это было к лучшему?.. Привыкшая к отношению людей, она смиренно переносила слова и тычки, ожидая своей участи. Вера в чудо — ее удел, понимание двойственной его природы — уродливая цена за блестящую сторону медали, которую кто-то (она ли?) еще должен заплатить. Они все — части единого, когда-то. Грузные шаги перемежаются с растерявшими свою вальяжность, но столично твердыми. Поверх тех, в свою очередь, слышно невесомое шлепанье по лужам, будто кошачьей лапой — расслабленная, блаженная поступь утратившего невинность ребенка, все еще привыкшего идти играючи, словно по тросу, раскинув худые руки в стороны. Расцепляющие. Объединяющие. Вопрошающие. Они все — одно. Они все — давно перестали быть им и никогда больше истинно единым не станут. Сплетенные нити расходятся, рвутся — истрепанные языками и временем, остаются в памяти стежками, зацепками, и чем-то еще, неподвластным гению утратившего мечтательность ума и ходу событий. Им пора прощаться: как когда-то Самозванка прощалась с сестрой, а может, напротив, никогда не делала этого. Им пора прощаться: как когда-то прощался Гаруспик с тем, что хотел для города, выбирая жизнь. Им пора прощаться: как когда-то, а может, вот-вот попрощается Бакалавр с формулой правильности, осознав, что любая математика бессильна перед течением жизни и внешними обстоятельствами, которые нельзя подчинить полностью. Только работать с ними. Искать компромисс. Возможно, взывать о помощи. Все, чтобы сохранить то, что дорого. Или иметь силы отойти, поступиться с гордостью, оставив выбор тем, кто готов его сделать. Довести начатое до конца: так или иначе. Соединить разбросанные точки в неровный, но осязаемый узор. Они замирают. Встретившись у Театра — сойдясь с трех разных сторон, они все замирают, чувствуя знакомое дыхание того, кто решает. Больше не их творец — даже напротив, те, кому позволили увидеть — множество рук, новых, понимающих и совершенно незнакомых тянутся, обнимают, касаются, трясут, пытаются увидеть стоящую за ними правду. Смысл, который — теперь уж точно — у каждого свой. Они еще встретятся. Те же, другие; обнажая лица и сияние грудных клеток — новые, забытые; поднятые воспоминаниями о былом и мечтами о грядущем. У них есть идея — не нить, катушка; основание, которое не порвать и не отнять, не отменить, не извратить в своем начале как ни пытайся. У них есть они. Истрепанные, изорванные на куски концепциями и расхождениями, перипетиями и победами, проигрышами и возможностью начать с начала. Ничто не уходит бесследно. Нить скрепляет другую нить. Множество нитей. Дает начало новому, белому, цветному, паутиной расплетаясь между теми, кому не все равно. Они… еще встретятся. Встречались прежде, встретятся не так скоро, встречаются сейчас. И ты — вместе с ними. Convenit priori posterius.