Промедление

— Аннатар? Руки обоих сжимают молот Феанора. Келебримбор вопросительно смотрит на Аннатара, как будто ждёт ответа, ещё каких-то слов, напутствия или новой лести. В его глазах нет ни подозрения, ни ненависти, только ожидание. Невольно Аннатар сильней сжимает рукоять молота. Волна раздражения так сильна, что на мгновение смывает тревогу и недоумение. Медленно, с усилием Аннатар выпускает рукоять. — Иди, — говорит неуверенно. — Ты знаешь, что нужно делать. И ты… Слова вдруг иссякают, фразу он заканчивает неопределённым жестом. И смотрит вслед Келебримбору, пытаясь понять, что произошло. Келебримбор принялся рассказывать ему о мышах, углях и свечах, ткнул во все погрешности иллюзии, потребовал сказать правду. И затем — от злости или кто его знает почему — швырнул молот. — И я снова оказался здесь, — задумчиво говорит Аннатар. Ему нечего бояться, пока он внутри иллюзии. Здесь некому его подслушивать, здесь нет врагов, кроме разве что Келебримбора. Но тот сейчас в кузнице и занят тем, чем должен. Наблюдать за мышами он станет позже… наверное. При одной мысли о Келебримборе раздражение усиливается. Аннатару кажется, что в произошедшем виноват он. Если бы он не начал свои нелепые наблюдения, если б он не увидел нестыковки в иллюзии, ничего бы не случилось. — Только, — говорит Аннатар, обращаясь к одному из художников неподалёку, — что именно случилось? Тот смотрит на Аннатара с лёгкой улыбкой: — Никогда прежде мне не удавалось сделать такой чистый оранжевый оттенок. Взгляни, лорд Аннатар, он воистину достоин того, чтобы я писал им закатное небо. — Займись им, как только начнётся закат, — бросает Аннатар в ответ и закрывает глаза. Да, нужно понять, что случилось. Иллюзия сплетена прочно, до самых мелких деталей. Она чуть дрожит от прикосновения его мыслей, но не распадается. Всё так, как должно быть. И всё же… не так. Что вернуло его сюда? На эту площадь со статуей Феанора? В это мгновение — когда их с Келебримбором руки одновременно сжимали молот? Иллюзия прочна, но ей не защитить от орудий, которые Адар выстроил вдоль стен и вот-вот пустит в ход, если ещё не пустил. Внезапный — необъяснимый — страх пронизывает Аннатара. И следом приходит понимание: иллюзия слишком прочна. Когда он творил её, он оставил мелкие неточности, чтобы было легче распускать её и видеть, что происходит на самом деле. А теперь, даже тщательно вслушиваясь, даже зная, что там, за полотном иллюзии, шумит битва, он не слышит её шума. Нужно расплести её, думает Аннатар. Но нити иллюзии как будто слишком спутаны. Аннатар привычно тянет за одну — и ждёт, что это хватит, что узлы и переплетения разом распадутся, обернутся одной длинной нитью, и та свернётся в ладони видимым только ему клубком. Но иллюзия только чуть колеблется, на местах пересечения нитей возникают узлы, которые затягиваются сильнее, она становится плотнее, как бы аккуратно он ни тянул. Аннатару страшно. Что всё это значит? Он — почти — беспомощно озирается: вокруг всё те же эльфы. Кто-то рисует, кто-то бегает по площади, запускает змея — и откуда только взялся этот змей в иллюзии?.. Кто-то смеётся, кто-то с нежностью говорит о красоте своей возлюбленной… И все, все так беззаботны. И то, что успокоило Келебримбора — всё это бездумное веселье, радость жизни, покой Ост-ин-Эдиля, — наполняет яростью Аннатара. Никто из этих эльфов не ответит на его вопрос, потому что никто не знает. И сам Аннатар не знает, не понимает, что случилось. Он дёргает сильней, уже не осторожничая. От злости дрожат руки, движения — неверные, слишком резкие. Пусть иллюзия рухнет для всех, пусть даже Келебримбор увидит, что творится с его городом! Не важно! Лишь бы она поддалась, лишь бы… Но ничего, кроме лёгкой ряби, он не добивается. Его по-прежнему окружают полные беззаботного веселья эльфы. Только по лицу одного из художников пробегает тень. Он озирается, смотрит на Аннатара, но потом отворачивается к своей картине. Мог ли это сделать Келебримбор? Как-то он узнал об истинной природе Аннатара, притворился, что верит ему во всём, но потом вмешался в создание иллюзии и замкнул её? Только откуда у него эти знания? Нет-нет, это нелепые мысли, рождённые тревогой — и страхом, неохотно признаёт Аннатар. Люди, эльфы, прочие живые существа иногда выходят из-под контроля, но эту иллюзию он сотворил сам! Она должна подчиняться его воле. — Я всё выясню, — говорит Аннатар художникам. Те вежливо кивают. В кузнице тихо. Келебримбор сосредоточенно смотрит на свои эскизы и как будто не замечает Аннатара. Тем лучше. — Всё ли есть, что тебе нужно? — Этот мягкий голос, эта забота, вынужденная почтительность вдруг становятся Аннатару отвратительны, хотя невозможно понять чем именно отвратительны. Своей фальшью? Но разве всё, что было до сих пор, не было фальшивым, не было обманом? С самого начала, с самых первых слов… Аннатар гонит эти мысли. Они ни к чему. Конечно, он должен быть почтителен и заботлив. Конечно, он не имеет права выдать свой страх сейчас, выдать себя, пока кольца не закончены. Они нужны ему, Келебримбор — пока — нужен ему. — Аннатар? — Келебримбор отворачивается от эскизов. — Мне казалось, ты не придёшь так скоро! Хочешь посмотреть… — Не сейчас, — перебивает Аннатар резче, чем стоило бы. И прибавляет мягко: — Меня ждут дела. Я только зашёл убедиться, что тебя больше ничего не мучит. Что всё хорошо. — Всё хорошо! — улыбается Келебримбор, и улыбка отражается в глазах. Похоже, он доволен собой. Пусть. Аннатар кладёт руку ему на плечо. Келебримбор замирает, но только на мгновение. Он качает головой, будто гонит ненужные мысли, и отвечает на прикосновение — сжимает запястье Аннатара: — Я кое-что понял. Я зря тревожился. Мне кажется, ты лучше понимаешь людей, чем я. И, если ты считаешь, что кольца принесут пользу им, а через них — Средиземью, как я могу спорить. Аннатар рассеянно выпускает его плечо, сбрасывает руку с запястья — хотя ему мимолётно жаль, — кивает, делает несколько шагов. И застывает. И медленно, медленно оборачивается. Келебримбор уже не смотрит на него, уже снова погружён в свои мысли. — Что ты сказал? — слишком громко, слишком зло выкрикивает Аннатар. — Келебримбор! Что ты сказал? О людях? Обо мне? Повтори! Келебримбор даже не вздрагивает. Только поднимает на него удивлённый взгляд: — Что ты прав, только и всего. И улыбается — тепло и весело, как в самые первые дни их знакомства. И в ответ на эту улыбку раздражение захлёстывает Аннатара. Раздражение — и что-то ещё, тягостное, неприятное чувство, которому нет имени, но от которого не отвязаться, пока Келебримбор рядом. И Аннатар теряет контроль — всего на считаные мгновения, но этого достаточно: — Ты не можешь в самом деле так думать, Келебримбор. Ты раз за разом говорил мне, что не доверяешь людям, и тем более не можешь доверить им кольца власти. — В самом деле, — тихо говорит Келебримбор и пожимает плечами: — Воплощённым свойственно менять мнения, Аннатар. От этих насмешливых слов не по себе. И нужно как можно скорее проверить здесь иллюзию — здесь её сердце, отсюда она растёт. Если что-то не так, здесь он увидит. Аннатар обходит кузницу, касается кончиками пальцев то стен, то столов, то колонн, прислушивается к тишине, задевает невидимые нити, из которых она сплетена, ищет нить, за которую можно потянуть, чтобы эта тишина распалась. Но нити только чуть дрожат, пружинят под пальцами. Что же это значит?.. — Аннатар, — слышит он. — Ты всё ещё здесь, хорошо. Я бы хотел посоветоваться. Аннатар отпускает иллюзию, образ её нитей тает, уступая место пустой и такой тихой кузнице, где у окна стоит Келебримбор и с сомнением смотрит на эскиз. Снова колет раздражение, и вместе с ним — знакомое неприятное чувство, связанное с Келебримбором. Но нельзя прямо отказаться: слишком высокой ценой был куплен нынешний покой. — Конечно. Если тебе нужна моя помощь, — тихо говорит Аннатар. Можно помедлить, ненадолго задержаться, он разберётся с иллюзией позже. Их разговор затягивается: Келебримбор рассуждает о свойствах колец, расспрашивает Аннатара о людях: «Ты жил среди них, ты был одним из них, кому, как не тебе, знать». Разговор затягивается — и затягивает. Осада наверняка продлится не один день, говорит себе Аннатар. Пока есть время. — Митриль исцеляет, и это его свойство я использовал для создания эльфийских колец, — задумчиво говорит Келебримбор, чертя что-то на листе. — Кольца гномов тоже должны были помочь им, починить их связь с материей Арды. Но всякий раз, когда я думаю о кольцах для людей, я теряюсь. Кажется, слишком многое им нужно исправлять. И невозможно понять, что лежит в основе. Аннатар подходит поближе, склоняется над свитком, прядь волос соскальзывает с плеча и касается ладони Келебримбора. Эти мгновения нужны, чтобы обдумать ответ. Но в них заново рождается та радость, которая в последние дни как будто забылась. Воспоминание об игре, которую они вели столько дней — кратких, нет, долгих дней вместе. Подойти слишом близко, заглянуть в глаза, небрежно коснутья руки… — Люди боятся смерти, — осторожно говорит Аннатар, поворачиваясь к Келебримбору. Теперь их лица совсем рядом — эта давняя, привычная игра, от которой лёгкий огонь бежит по коже. — В этом страхе основа всего. Со смертью связаны их телесная слабость, их готовность служить злу. Но нельзя просто лишить их этого страха. Он часть их природы. — Смерть — часть их природы, — возражает Келебримбор, — не страх. Это дар Единого, как говорят. Кто мы, чтобы лишать их этого дара? Но если бы они перестали бояться… Аннатар выпрямляется, качает головой и пускается в объяснения — смесь правды и недоговорок, но это именно то, что нужно услышать Келебримбору. Смерть приходит нежданной, говорит он. Смерть приносит боль, утраты, а ведь люди после смерти покидают Арду навсегда. А куда они уходят — неведомо. Такая неизвестность слишком страшна. Если бы люди знали, что существует иной мир, доступный душам, они бы меньше боялись. Келебримбор слушает и кивает, и ни разу в его взгляде не мелькает сомнения. Напротив, его глаза блестят азартом и интересом — и тем же огнём, прикосновение которого так приятно. С самого начала было приятно. И глупое, неотвязное ощущение — смутной радости от этого разговора — злит и мучит, но Аннатар не может отказаться от него. Иллюзия неуловимо дрожит, когда он задумчиво улыбается в ответ на какие-то слова Келебримбора. Того ничуть не удивляет, почему никто больше не приходит в кузницу. Ему как будто и не нужно, чтобы здесь был кто-то, кроме Аннатара. Они засиживаются допоздна: говорят, рисуют новые и новые эскизы — как направить силу, что из свойств митриля усилить и как именно. Долгие часы спустя, когда всё как будто придумано и решено, Аннатар говорит: — Хватит на сегодня. Тебе нужен отдых. — Отдых? Сейчас? Ты предлагаешь мне спать, когда мои мысли заняты тем, что мы с тобой обсуждали? Когда мои руки горят от желания попробовать применить наши идеи! — Нужен-нужен, — настойчиво повторяет Аннатар с улыбкой и легко касается его пальцев. — Твои руки будут гореть и утром. Завтра продолжим. И потом — кто знает, — может, к утру ты что-то ещё придумаешь! В конце концов он остаётся один. Он слишком медлил сегодня. Слишком много часов ушло вовсе не на то, на что должно бы. Слишком долго он… медлил, не в силах отказаться от того, что так радовало. Но теперь он наконец один. Снова и снова Аннатар перебирает нити иллюзии, ищет слабое место, прислушивается — не донесётся ли до него шум битвы. Нет, ничего. Слишком плотно переплетены нити. Он даже пробует их разорвать, но бесполезно, они не поддаются — тянутся, выскальзывают, пружинят. Как же это могло получиться? Аннатар вспоминает каждое мгновение из тех, что привели к созданию иллюзии. Что он думал, что чувствовал. Могло ли это повлиять? Только ничего, кроме злости и раздражения, не вспоминается. Неужели из-за них иллюзия вышла слишком плотной? Не может быть… Он бы сразу почувствовал, что перестарался. И уж точно это не объясняет его возвращения туда, на площадь со статуей Феанора… Всю ночь он ходит по кузнице и думает, думает, думает — нужно найти решение, как можно скорей! Кто знает, как долго продлится осада. И что будет, если кузницу разрушат, пока они с Келебримбором внутри иллюзии. На рассвете он выходит на площадь. Вчерашняя влюблённая пара уже там — может, они и не уходили. Девушка читает стихи, наспех написанные на листке бумаги. В глазах блестят слёзы. Её возлюбленный замер рядом и, похоже, ждёт впечатлений. Заметив Аннатара, он говорит: — Я не спал всю ночь и видел, что в кузнице тоже до утра горел огонь. Но я писал стихи — и в мечтах время летит незаметно. А чем был занят лорд Келебримбор? — Это я был в кузнице, — сухо говорит Аннатар. — Думал о… И вдруг запинается. Конечно! И как он раньше не догадался! Не имеет значения, где он ошибся, когда творил иллюзию! Есть способ разрушить её изнутри, только нужно поторопиться. Эти двое — поэт и его возлюбленная — почему-то смеются ему вслед, но Аннатару всё равно. Нужно успеть! Только бы Келебримбор ещё не явился в кузницу раньше. Он всегда приходит чуть ли не на рассвете. Но кузница пуста. Хорошо, хорошо, бормочет Аннатар. Теперь вчерашние эскизы… Нужно внести совсем немного исправлений — и сделать это очень аккуратно, чтобы Келебримбор не заметил, а даже если и заметит — они так много вчера обсуждали, Аннатар убедит Келебримбора, что он просто забыл об этих изменениях. Это всегда удавалось. Келебримбор появляется, когда все исправления уже давно сделаны, бумаги сложены так же, как лежали всю ночь, а Аннатар сидит за другим столом и вертит в руках флакон с кусочками митриля. Аннатар знает, что на самом деле во флаконе, но не может расплести иллюзию, чтобы увидеть. «Удивительно», — думает он, но без страха, без раздражения или злости. Все эти чувства растаяли, потому что решение найдено — и теперь нужно только подождать. День проходит незаметно: Аннатар большую его часть проводит в кузнице. Похоже, ему окончательно удалось переубедить Келебримбора — и за весь день тот ни слова не говорит о том, что кольца для людей могут быть опасны. Нет, он полон вдохновения и как будто… счастлив. «Это хорошо, — думает Аннатар. — Кто знает, сколько времени ещё осталось». Он улыбается, гоня от себя неприятное, тягостное чувство, неизменно связанное с Келебримбором. Вечером он выходит в город, чтобы побыть в одиночестве. На площади девочки — своего змея они спрятали и, окружив вышивальщицу, расспрашивают её о чём-то. Они притихают, когда Аннатар идёт мимо, и провожают его почтительными взглядами. Вышивальщица тоже отрывается от своей работы: — Доброго вечера, лорд Аннатар. Сегодня был хороший день, правда? — Правда, — бросает он, не обернувшись. В самом деле, хороший день, за который было сделано больше, чем он мог рассчитывать. Привычно Аннатар пробует нити иллюзии, но они, как и были, прочны. — Лорд Аннатар, — говорит одна из девочек, — надолго ли ты с нами? Он замирает. Нет, уже ненадолго. И вдруг странная — странно манящая — мысль приходит в голову. Аннатар задумчиво улыбается ей: он ведь снова может задать вопрос — и почти уверен, что теперь добьётся ответа. Того ответа, который не получил в прошлый раз. Девочки — обе рыжеволосые, белокожие — смотрят на него горящими глазами, ждут ответа. Их третья подруга возится со змеем и ничего вокруг не замечает. — Нет, — говорит Аннатар без капли сожаления, ведь им ни к чему его сожаление, — скоро дело моё здесь будет завершено и я покину Эрегион. — Но тебе будет жаль расставаться с нами? Он неопределённо качает головой. И идёт к кузнице — ещё раз задать вопрос. — Аннатар! — Келебримбор встречает его улыбкой. — Я думал, сегодня ты уже не придёшь. Но, ты знаешь, я рад, что ты заглянул. Я просматривал наши заметки и кое-что увидел. Аннатар хмурится. — Я внёс изменения, — быстро говорит он. — Ничего значительного, но… Лицо Келебримбора светлеет: — Но именно то, что нужно. Ещё вчера мне казалось, что… Впрочем, ты, наверное, не за этим пришёл? — Нет-нет, я послушаю твоё мнение. С моей стороны было неправильно менять что-то, не посоветовавшись. И, несмотря на долгий день позади, они снова пускаются в обсуждение всего, что успели за день. Никогда прежде Аннатар не проводил столько времени с Келебримбором — разве что те недолгие дни, когда он был Халбрандом. Но что мог позволить себе Халбранд, не ждали от майа Аннатара. В конце концов, когда за окном давно стемнело, Аннатар говорит: — Сегодня был хороший день, да? Я и рад и не рад этому. Чем быстрей идёт дело, тем ближе день, когда мне нужно будет уйти. — Всё… заканчивается, — с запинкой отвечает Келебримбор. Искры радости в его глазах гаснут, улыбка становится печальной. — Ты прав, чем больше таких хороших дней, тем скорей они кончатся. И мне жаль. Дни бегут легко. Время от времени Аннатар проверяет иллюзию, но она не становится слабей, нити прочны как никогда. Кажется даже, что с каждым днём они всё прочней. Но это ненадолго, говорит себе Аннатар. Как только кольца будут готовы, он разобьёт иллюзию. Он усилил их способность разрывать границу между видимым и невидимым мирами, с наспех сотворённой иллюзией они справятся. Что бы ни творилось сейчас там, за гранью, город пока держится. Они должны успеть. К тому же больше не нужно убеждать Келебримбора ни в чём — он делает кольца с готовностью, какой не было прежде. И Аннатар часто проводит в кузнице дни напролёт. Они вместе работают, потом до темноты говорят, иногда — если Аннатару хочется пройтись по городу, — он зовёт Келебримбора с собой. Эти прогулки не приносят большой радости, потому что разговоры то и дело прерывают прохожие. То один из художников говорит о своих красках — оранжевый, всегда оранжевый цвет, то вышивальщица просит оценить, как она подобрала нитки для нового узора (узор один и тот же изо дня в день), то поэт с его золотоволосой возлюбленной задают пустые вопросы, то рыжеволосые девочки с подругами просят посмотреть, как они запускают змея. Аннатару не было бы дела до них всех, но всякий раз — вспоминая мышь, свечи и угли — он тревожится, что Келебримбор заметит и тот же самый узор, и тот же самый оттенок краски, и одни и те же вопросы… Но тот ничего не замечает. Он как будто видит только Аннатара. Эти прогулки не приносят радости, но Аннатар не может от них отказаться. Они позволяют длить и длить ту игру, на которую они оба давно и без слов согласились. Игру из мимолётных прикосновений, молчания и тайной нежности, тайного огня, от которого не по себе и всё же радостно. И для всего этого осталось совсем немного времени — несколько дней, не больше. И когда всё будет готово, когда иллюзия рухнет… впрочем, пока это не имеет значения. В один из последних вечеров они стоят у парапета и любуются закатом. — Что будет дальше, Аннатар? Розоватый — не оранжевый! — предзакатный свет заливает город, и тёмная зелень остролиста кажется в нём почти чёрной. «Тревожно чёрной, — мелькает у Аннатара. — Намёком на то, что ждёт нас за границей иллюзии». И очень тихо, очень мягко, почти без улыбки он говорит: — Когда кольца будут готовы, мне нужно будет найти для них владельцев. Достойных — как я обещал тебе. И — будто в утешение — Аннатар кладёт руку на плечо Келебримбора. Но тот только делается ещё печальней. Предзакатное солнце золотит его волосы, отражается в глазах, но ни этот чудесный вечерний час, ни общество Аннатара ему, похоже, не в радость, потому что он знает, как быстро всё кончится. «Так и должно быть», — думает Аннатар. И — как никогда прежде — всё сжимается от утомительного, неприятного чувства — необходимости? Неизбежности? Чего-то, что не выразить словами? И вдруг что-то происходит. Иллюзия дрожит, идёт волнами. Где-то далеко, где-то снаружи, слышен рокот. Длится это всего лишь мгновение. И вокруг снова безработный ранний вечер. — Лорд Аннатар! — окликает его девушка, которая приходит на эту площадь поиграть со своей собакой. — Чудесный вечер, не так ли? Собака держится от Аннатара подальше, но её хозяйка весело улыбается. Аннатар устал от них от всех, но нужно улыбнуться в ответ — рядом Келебримбор, и ни к чему грубить в ответ на вежливое приветствие, потому он кивает: — Сегодня будет особенно красивый закат. «Последний для тебя». Она снова улыбается и уходит. И Аннатар возвращается мыслями к тому, что случилось за мгновение до того, как она обратилась к нему. Иллюзия почему-то стала слабей! Будь он готов, он бы, может быть, разрушил её! Но наверняка это хороший знак: возможно, сила колец уже влияет и иллюзия не так прочна, как кажется. Следующий день пролетает как одно мгновение. С самого утра Аннатар едва ли не дрожит от нетерпения. Уже скоро, совсем скоро. И все вчерашние сожаления остались позади. Он идёт гулять по городу в одиночестве, потому что есть дело, в котором Келебримбор ему не помощник. Тот, конечно, разочарован и огорчён, но не находит в себе сил или решимости возражать. Когда солнце клонится к вечеру, девять колец готовы. Аннатар — первый, кому Келебримбор сообщает об этом. — Я хотел, — прибавляет, — позвать всех, чтобы отпраздновать. Но потом подумал: почему бы нам не отпраздновать вдвоём. Ты больше всех помог мне, без тебя я бы не добился… ничего. И этим вечером — последним перед тем, как всё изменится, — они сидят там же, где всё начиналось: вдвоём у огня, на столе — бутылка вина, только теперь Келебримбор не разобьёт её, потому что он совершенно спокоен. Он улыбается, огонь отбрасывает оранжевые блики на его лицо, отражается в глазах, поблёскивает в вышитых по вороту листьях остролиста. «Как он выглядит сейчас на самом деле?» — вдруг мелькает у Аннатара. Наверняка он бледен, щёки впали, волосы растрёпаны и одежда в беспорядке. И руки — Аннатар скользит взглядом по пальцам, небрежно держащим бокал, — в чёрных пятнах. Дрожь пробегает по всему телу — и как будто передаётся иллюзии, бежит по ней рябью. Аннатар снова не готов к этому, но успевает уловить, как на мгновение иллюзия истончается, слабеет и сквозь неё слышен рокот, крики. «Они пока далеко», — думает он. Времени хватит. Он задумчиво отпивает вино. Холодное — такой контраст с жаром, которым тянет от огня в очаге. Протяни руку — и можно коснуться огня, позволить ему растечься по пальцам, по руке, по всему телу. Аннатар бросает украдкой взгляд на Келебримбора. Что тот сказал бы? Встревожился бы? Но все эти дни — с того разговора возле статуи Феанора — Келебримбор ни разу не возразил ему, не замечал ничего странного, а даже если и замечал, то легко соглашался со всеми объяснениями Аннатара. Может, и теперь он просто восхищённо смотрел бы, как Аннатар играет язычками огня. — Огонь как будто тянется к тебе, — говорит Келебримбор, словно эхом мыслей Аннатара. — Он не обжёг бы тебя, правда? — Нет, — с лёгким удивлением говорит Аннатар. — Если бы я того не пожелал. Но я люблю огонь. И когда он обжигает — тоже. Келебримбор вдруг протягивает руку, легко скользит по пальцам Аннатара своими. — Я знаю, — говорит, — что случилось бы, попробуй я коснуться огня. Но обожгло бы меня это? — Прикосновение ко мне? — Аннатар оставляет бокал и, чуть насмешливо, берёт Келебримбора за руку. — Что за странная мысль! Много раз ты прикасался ко мне. Только эта мысль вовсе не кажется ему странной — и насмешливость даётся с усилием. Огонь — не от очага, от этого небрежного прикосновения — бежит по пальцам, по руке, по всему телу. Весь вечер пронизан нетерпением и радостью, а сидеть за этим столом слишком жарко, вот и всё, мелькает мысль. Это всё та же игра. — И всё же мне кажется, что твои прикосновения обжигают, — продолжает Келебримбор. Задумчиво он проводит большим пальцем по тыльной стороне ладони Аннатара. — Но это приятное чувство. Терпеть это становится невыносимым. Аннатар освобождает руку, встаёт из-за стола. Приятное чувство… Нет, в нём нет ничего приятного. Тягостное, мучительное чувство, которому Аннатар не знает имени, — вот что сейчас захлёстывает с головой, кружит и не отпускает. Легко оттолкнуть Келебримбора — что бы ни пришло ему в голову! — но как выбраться из этого удушающего водоворота?.. Хотя было бы так просто поддаться ему… Аннатар качает головой — словно отвечая на свои мысли, на внезапный порыв Келебримбора. «Нет, не сегодня. Уже поздно для этого». Иллюзия чуть колеблется, когда Аннатар объявляет, что пойдёт к себе. Келебримбор сразу же поднимается из-за стола. Спрашивает растерянно: — Ты же не уйдёшь, не попрощавшись? — Мне такое и не могло прийти в голову, нет. Несколько мгновений они просто смотрят друг на друга, а потом Аннатар уходит. Он выжидает несколько часов — чтобы всё утихло, чтобы Келебримбор точно заснул. И тогда возвращается в кузницу. Там его уже ждут те, кого он звал днём во время своей одинокой прогулки по городу. Три рыжеволосые девочки льнут к вышивальщице, словно боятся Аннатара. Но боятся — из восхищения перед ним, не из отвращения. Оба художника осматриваются с интересом, а едва Аннатар заходит в кузницу, склоняются в почтительном поклоне. Поэт и его возлюбленная замечают Аннатара не сразу: они перешёптываются о чём-то и глухи к остальному миру. Девушка, которая гуляет по площади с собакой, привела свою собаку и сюда. Та теперь обнюхивает стол, где расположена стойка с кольцами, и как будто поскуливает. Хватит ли их, чтобы стать проводниками для силы колец? Но у него нет выбора — и кроме того, иллюзия слабеет, он чувствует это. Кто бы ни надел кольца, это усилит их воздействие. А его сегодняшние гости пусть и рождены иллюзией, но всё же связаны с теми, кто сейчас сражается и умирает в осаждённом Эрегионе. В них есть сила, отдельная от силы Аннатара. И этой дополнительной капли силы должно хватить. — Наденьте эти кольца, — приказывает Аннатар. Ему не нужно ничего объяснять им. «Совсем как Келебримбору в последние дни», — мелькает странная мысль. Аннатар гонит её. — Наденьте их и подойдите ко мне. Один за другим — художники, вышивальщица, девочки, пара влюблённых — они берут кольца, надевают их и подходят к Аннатару. Огни в кузнице горят ярче, свет из оранжевого делается густо-красным. Тени в углах и под потолком наливаются чернотой. Последней подходит девушка, за которой бежит её собака. Все девять в немом, неподвижном изумлении смотрят на кольца. Тени становятся всё чёрней, от них бегут трещины, пол дрожит, откуда-то доносится шум битвы, пахнет гарью. Девять эльфов почти утратили свои черты — теперь это всего лишь девять неотличимых чёрных силуэтов посреди залитой кровавым огнём кузницы. И вдруг Аннатар видит Келебримбора. Тот бледен, испуган, но его одежда и волосы в порядке, ни на лице, ни на руках нет чёрных пятен. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Аннатар. И вопрос звучит фальшиво: его должен был задать Келебримбор, почему не задаёт?.. — Ты не позвал меня… — раздаётся в ответ, но голос тонет в шуме битвы. Трещины оплетают иллюзию, осколки летят в лицо Аннатару. Он пытается закрыться, но… …реальность рассыпается. И он снова стоит на площади перед статуей Феанора, держа в руках молот.