Промедление

— Аннатар? Руки обоих сжимают молот Феанора. Келебримбор вопросительно смотрит на Аннатара, как будто ждёт ответа, ещё каких-то слов, напутствия или новой лести. В его глазах нет ни подозрения, ни ненависти, только ожидание. — Снова ты, — выдыхает Аннатар устало. Невольно он выпускает молот и проводит рукой по лицу — но на нём нет крови, откуда ей взяться. Она осталась там — в разбитой иллюзии. — Аннатар, конечно, это я. Мы же только что говорили с тобой. — Не важно. Оставь меня в покое. По лицу Келебримбора пробегает тень, но он ничего не говорит. Просто разворачивается и идёт к кузнице. И Аннатар остаётся один. Хотя, конечно, он не один: вот художники говорят об оттенках оранжевого, вот вышивальщица, вот девочки бегут по площади со змеем, у которого теперь два хвоста, вот женщина с собакой, вот — замечает он с удивлением — двое прямо посреди площади расстелили покрывало, разложили на нём еду и увлечённо беседуют о чём-то. Что они тут делают? Не лучше бы им было спуститься к реке?.. Аннатар качает головой, гоня нелепые мысли. Двое на покрывале склоняются друг к другу, позабыв обо всех, шепчут друг другу что-то, смеются — этот образ показался ему достаточно красивым, чтобы попасть в иллюзию, вот и всё. Только теперь они кажутся неуместными — здесь, посреди площади. Аннатар озирается, ища, с кем бы поговорить. Нет большой разницы — они все будут отвечать так, как ему нужно. — Первый раз, — говорит он, обращаясь к художникам, — иллюзия разбилась, когда я бросил молот. Второй — когда начали действовать кольца. Третий — когда я убил Келебримбора. — Как так вышло, лорд Аннатар? — один из художников отвлекается от своих красок. На его лице нет ужаса или страха, только вежливая заинтересованность. И почему-то глаза блестят тем же оранжевым, который смешан на палитре. — Но уничтожение иллюзии, — продолжает Аннатар, — не помогло вырваться из неё. Я снова здесь. В чём может быть дело? Художник пожимает плечами и неуверенно говорит: — Выбран неверный способ разбить иллюзию? Аннатар задумчиво кивает. Об этом он подумает позже. Может быть, способы были, в самом деле, неверными. И продолжает: — Но почему иллюзия вообще так себя ведёт? Тут художнику нечего сказать — потому что и Аннатару нечего. И вдруг у него появляется мысль. Конечно! Какой смысл говорить с теми, кто гуляет по площади? Они ненастоящие, они не способны самостоятельно мыслить и не скажут ничего, что не знает или не может придумать сам Аннатар. А вот Келебримбор скажет. Его тоже заперло в этой иллюзии, только, кажется, он не осознаёт этого. И если ему рассказать… Аннатар гонит желание немедленно пойти в кузницу. Нужно обдумать — и нужно быть очень осторожным. В кузнице он появляется ближе к вечеру. Келебримбор сосредоточенно смотрит на свои эскизы и как будто не замечает Аннатара. Мгновения тянутся бесконечно долго, и наконец Келебримбор отвлекается от эскизов: — Аннатар? Мне казалось, ты не придёшь так скоро! Хочешь посмотреть… — Скоро? — усмехается Аннатар. — Уже вечер, вот-вот начнётся закат. Но у меня к тебе вопрос, и я не знаю… с чего начать. — Ты можешь спрашивать меня о чём угодно, — улыбается Келебримбор, и улыбка отражается в глазах. Аннатар молчит, будто сомневаясь. Келебримбор замирает, мрачнеет на мгновение, затем качает головой, словно гонит ненужные мысли, и повторяет с нажимом: — О чём угодно. — Однажды, — осторожно говорит Аннатар, — ты уже сделал кольца для людей. Закончил их и… Тебе хотелось проверить, работают ли они. Мне трудно упрекнуть тебя. В конце концов, только от меня ты узнал, что эльфийские кольца действуют так, как надо, а гномьи… Впрочем, это неважно. Ты позвал своих помощников, предложил им надеть кольца. Я хотел предостеречь тебя, но не успел. И, когда они надели кольца, произошло что-то, чему я пока не могу найти объяснения — и потому обратился к тебе. Время словно обратилось вспять — и ты снова стоишь в самом начале пути. В глазах Келебримбора изумление, ужас — и ни капли сомнения. Это тревожит: может, он догадывается, что Аннатар лжёт, — и скрывает свои настоящие чувства за этим застывшим изумлением? — Ты хочешь сказать, всё, что происходит сейчас… уже происходило? Но как это может быть? — Я бы хотел разобраться. — И ты знаешь, что… время повернуло вспять? Хотя это я сделал кольца. — Всё так, но, думаю, дело в моей природе. Я создан до творения Арды и не принадлежу ей по-настоящему. Разговор течёт очень медленно, Аннатар задаёт вопросы, слышит ответы, сам отвечает на вопросы Келебримбора — не может отделаться от мысли, что что-то не так. Келебримбор ведёт себя странно. Он задаёт правильные вопросы, даёт правильные — ожидаемые ответы, — но… те же ответы мог бы дать любой из гуляющих на площади. В них нет, вдруг с недоумением понимает Аннатар, новизны, в них нет чужой мысли. — Когда я вернулся на площадь второй раз, — говорит вдруг Аннатар, перебивая Келебримбора, — я пришёл в такую ярость, что убил тебя. Забил до смерти молотом Феанора, и твоя кровь текла по моему лицу. — Вот почему, — тихо отзывается Келебримбор, — ты вытер лицо, когда мы были там, на площади. — Это всё, что ты хочешь сказать? Каждое слово даётся с трудом. Руки сжимаются в кулаки — почти против воли. И перед глазами серая пелена. — Что ещё ты хочешь услышать? — как сквозь толщу воды доносится ответ Келебримбора. — Возрази мне! Оттолкни меня! Скажи, что я отвратителен! Что я… — Аннатар задыхается. И вдруг чувствует, как Келебримбор обнимает его: кладёт руки на плечи, притягивает — и заключает в объятия, пряча лицо в его, Аннатара, волосах. Аннатар осекается — слова вдруг обрываются, исчезают. — Ты говоришь о своей природе, — шепчет Келебримбор, — но здесь ты подвержен тем же чувствам, что и воплощённые. Разве удивительно, что ты разозлился на меня? Ведь это я виноват, что… Это уже слишком, думает Аннатар. Келебримбор был согласен признать вину, когда речь шла о гномьих кольцах, он был согласен принять многое, поверить во многое, но это уже слишком. Он вырывается из объятий, отталкивает Келебримбора — того, кто сейчас стоит перед ним и растерянно, испуганно смотрит то на Аннатара, то на собственные руки, которые только что сжимали Аннатара в объятьях. Всё замирает вокруг. Тишина кузницы почти невыносима, прозрачный, золотистый свет, заливающий всё вокруг, отвратителен. Всё вокруг слишком чистое, слишком пустое, уродливое. И Келебримбор, замерший в нелепой позе, растерянный, потерянный хуже всего. — Аннатар… прошу тебя… — Это не моё имя, — шепчет, почти шипит Аннатар, — и не то имя, под которым ты знаешь меня. У меня было много имён. А ты так и не понял? До сих пор не понял? Но ведь ты был так близок тогда! Мне даже пришлось создать всё это! Создать иллюзию, чтобы обмануть тебя, иначе ты отказывался поверить мне, отказывался создавать кольца для людей! — Аннатар… — Перестань называть меня так. Но Келебримбор — тот, кто стоит перед ним, — не может, просто не в силах произнести имя, которое Аннатар ненавидит. Как и прочие создания иллюзии, он способен говорить только то, что думает Аннатар, только то, что нравится ему, только то, чего он хочет. Неназываемое, неопределимое чувство перехватывает горло, душит. Он отворачивается от того, кто стоит перед ним. Это не Келебримбор готов был простить ему собственное убийство, не Келебримбор с такой лёгкостью соглашался на все изменения, которые Аннатар вносил в эскизы колец, не с Келебримбором было так хорошо — но хорошо ли? — говорить во время прогулок по вечерам. Это не Келебримбор взял его за руку и сравнил с огнём. Это не Келебримбор, и пусть убирается прочь с глаз, потому что Аннатара охватывает омерзение при одном только взгляде на того, кто сейчас перед ним. И по иллюзии бежит мелкая рябь, которая вот-вот пойдёт трещинами. И как будто даже слышны чьи-то голоса… Понимание, разгадка обрушиваются на него — со всей неизбежностью того, что последует за ними. Аннатар может сколько угодно ломать иллюзию, но пока он — единственный живой в этой иллюзии, она будет воссоздаваться. — Аннатар, постой! — севший, дрожащий голос окликает его. И Аннатар чувствует, как рука ложится на плечо. Не оборачиваясь, он сбрасывает её и только ускоряет шаг: окна высоко над землёй, если спрыгнуть и не пытаться спасти себя, его тело разобьётся. И — что бы там ни было — он освободится от иллюзии. — Аннатар, остановись, прошу тебя! Послушай! — Иллюзия идёт волнами, и, если всмотреться, истончается так, что можно увидеть грязь и обломки на полу кузницы. Пахнет дымом и влажной пылью. И вдруг — голос Келебримбора больше не дрожит, в нём неведомо откуда взявшаяся сила: — Слушай меня! Аннатар застывает, и холод пробегает по телу. Неужели он ошибся? Этот, создание иллюзии, не способен так говорить. Это не может быть он, нет… И Аннатар не выдерживает, оборачивается: — Что тебе? Слёзы текут по лицу Келебримбора. И сила снова уходит из его голоса: — Я не понимаю… что ты хочешь сделать? Зачем? И другой голос гремит — шумом битвы, ударами кузнечного молота, рокотом камней: — Саурон! Саурон! Выйди и сражайся! «Я не могу». У него остаётся только одна возможность выйти из иллюзии. И пусть там его ждут враги, не важно. Он найдёт способ уйти от них. Теперь он знает, что делать, — и меньше времени уйдёт на то, чтобы восстановить тело. Эта мысль приносит успокоение, мешанина чувств, от которой было тяжело дышать, как будто схлынула — и голос Келебримбора больше не слышен, дрожь иллюзии утихает. Вокруг снова покой, и слышен только шёпот того, создания иллюзии: — Не оставляй меня сейчас. Но Аннатар подходит к окну, выглядывает — да, достаточно высоко. Иллюзия разлетается фонтаном осколков, когда он ударяется о землю. Он не успевает даже почувствовать боль, когда… …реальность рассыпается. И он снова стоит на площади перед статуей Феанора, держа в руках молот.