Промедление

Дрожь земли утихла не сразу, но из кузницы он так и не услышал ответа. Келебримбор медленно опустился на ступени. Ему необходимо было побыть в одиночестве, пусть даже те, кто лишал его этого одиночества до сих пор, делали это из любви и заботы. Он не понимал, что произошло и почему двери в кузницу закрылись, — и любая попытка открыть их или выбить ни к чему не приводила. Какая-то сила держала и дерево, и металл невредимыми, но — Келебримбор был уверен — Аннатар… Саурон не управлял этой силой, он стал её пленником. Келебримбор спрятал лицо в ладонях. Эльфов ждал долгий путь к восстановлению Эрегиона — если это вообще было возможно. Их ждала необходимость разобраться в том, что произошло с Сауроном. Их ждала — тут Келебримбор не знал даже, что думать, — возможность наладить отношения с Адаром и его орками. Но ни о чём он сейчас не мог думать, потому что от одной мысли о будущем, о ждущих его делах болело сердце. Он сам пустил Саурона в Эрегион, приветствовал его, восхищался им, работал с ним, отдал себя полностью в его власть. И теперь — вместе со всем, что ждало впереди, — сам Келебримбор должен быть вырвать Аннатара из мыслей, из души, из своей жизни. — Никогда прежде не знал, чтобы земля дрожала так, как в твоём городе, лорд Келебримбор. Он медленно поднял голову. Внизу у лестницы стояли Нарви и Галадриэль. Келебримбор вздохнул: ему просто не позволяли распоряжаться собой так, как он того хотел. Но, может быть, с Галадриэль будет проще, чем с другими. Она понимала. — Хочешь сказать, мастер Нарви, — спросила она, — это землетрясение вызвано чарами? — Именно это и хочу сказать, — хмуро ответил он. — И мне не нравятся эти чары. — Ты знаешь, с чем они связаны? Их природу? — быстро проговорила Галадриэль. Келебримбор знал этот тон: она всегда говорила так, когда думала, что вот-вот доберётся до чего-то, откроет правду, прежде скрытую. Но Нарви пожал плечами: — Я не вслушивался, когда земля дрожала. Не до того было. Но если повторится… — Вслушайся, мастер Нарви, прошу тебя. Гном бросил на неё недовольный взгляд, а Келебримбор невольно улыбнулся: просьба эта, несмотря на мягкие слова, звучала как военный приказ, а Нарви не привык выслушивать военные приказы от эльфов. — Я попробую, — сухо сказал он. — Лорд Келебримбор, ты звал меня? — Хотел расспросить тебя о том же, мастер Нарви, — сказал Келебримбор. И первый раз за все эти долгие дни слова дались ему легко — и без помощи гнева. — И ещё кое о чём. Гномы лучше понимают камни, не так ли? Может, стены моей кузницы тебе скажут что-то? — Ты очень многого хочешь от меня, лорд Келебримбор, — проворчал Нарви, но принялся подниматься по ступенькам, то и дело тяжело вздыхая. Галадриэль осталась ждать внизу. — После того как я пришёл с войском, чтобы спасти твой город. — Ты уже всё равно пришёл спасти мой город. Конечно, ты согласишься выполнить такую скромную просьбу, — невесело улыбнулся Келебримбор. — Но почему ты, а не принц Дурин? — Король Дурин, — помрачнев, ответил Нарви. — У него сейчас хватает забот. Он остановился рядом с Келебримбором, который по-прежнему сидел, прислонившись к двери, и внимательно посмотрел на него сверху вниз. — Ты плохо выглядишь. И мне не нравится, что говорят камни, из которых сложена твоя кузница. Он приложил ладонь к стене, прикрыл глаза и так стоял несколько минут, что-то шепча себе под нос. И, пока он говорил, земля снова задрожала — очень тихо, едва заметно, но Келебримбор чувствовал эту дрожь и слышал странный далёкий гул и как будто чей-то крик — полный гнева и отчаяния. И на мгновение ему вдруг показалось, что предвечерний солнечный свет залил всё кругом. И тогда он понял, чей это было крик. Но не успел он даже подумать ни о чём, как Нарви отшатнулся от стены и с размаху сел рядом, вцепившись в свою бороду. — Ты потом, — вдруг охрипшим голосом сказал он, — объяснишь мне, что там творится. Только это больше не то место, где мы работали с тобой. И на твоём месте я бы разрушил эту башню. — Во время осады, — тихо сказал Келебримбор, — орки пытались. Но ни один снаряд её не задел. И не потому, что они плохо целились. Мы пытались выбить дверь. И тоже ничего не вышло. Мне кажется, она будет стоять, пока… Саурон не выйдет оттуда. Он там, я слышал его. И, да, я уверен, что он там не по собственной воле. — И тебе его жаль? — мрачно усмехнулся Нарви и обвёл рукой разрушенный город. — Или как понимать твои слова, лорд Келебримбор? Он посмотрел на ждавшую внизу Галадриэль и спрятал лицо в ладонях. Ему снова захотелось остаться в одиночестве и вслушиваться в то, что творилось за дверью, в надежде, может быть, снова услышать голос. Но вместо этого он махнул Галадриэль: — Иди сюда, тебя я тоже хотел видеть. — Я пойду тогда, лорд Келебримбор, — буркнул Нарви, поднимаясь на ноги. — Сообщу о том, что знаю, вашему верховному королю. Может, мы с ним придумаем, как разрушить эту башню. Ты же не будешь возражать? Он только покачал головой. Галадриэль поднималась по ступенькам, не сводя с Келебримбора пронизывающего взгляда. Утреннее солнце набирало силу и золотило её волосы, возвращало краски на бледное лицо. Что Келебримбор скажет ей теперь? Признает свою ошибку? Станет упрекать, что она утаила от него то, что не имела права утаивать?.. Казалось, он не имел права на упрёки, но говорить, как страшно он ошибся, было невыносимо. — Я должна была сразу сказать тебе правду, — донёсся до него её голос. Неожиданно мягкий, полный печали, а не гнева, как бывало прежде. — И только случайность уберегла тебя. — Я не должен был сомневаться в твоих словах, — отозвался Келебримбор. — Даже без объяснений, даже не зная всей правды. И в самом деле только случайность уберегла Эрегион от ещё большего разрушения и многих от гибели. — Вы так долго держались. Галадриэль тоже села рядом и плечом прислонилась к Келебримбору. — Я не мог позволить себе иного. И… я понял тебя. С горем проще справляться, когда отдаёшься гневу. Она молча кивнула. И он прибавил: — Только теперь у меня не осталось сил на гнев. Он… Саурон загнал себя в ловушку. Он наш пленник и пленник своей собственной иллюзии. Когда он выйдет оттуда… — Мы уничтожим его, — слова Галадриэль прозвучали слишком быстро. Для кого они прозвучали? Для него? Для неё самой? Что она почувствовала, когда узнала правду? Была сломлена? Винила себя? Что она чувствовала к Халбранду?.. Думать об это было невыносимо. Но Галадриэль продолжила — склонилась к Келебримбору, обхватила его лицо ладонями и сказала, снова торопливо, с нажимом: — Послушай, прошу, послушай, Келебримбор. Что бы ни было, что бы ты ни чувствовал к Саурону, это пройдёт. Я… я знаю. Келебримбор провёл ладонью по её щеке, стирая слёзы, затем положил руку ей на грудь — там, где билось сердце, хотя его стук нельзя было почувствовать сквозь доспех: — Твоё сердце до сих пор истекает кровью, потому что он убил Финрода и Келеборна. А потом обманул тебя. — Да. И потому я знаю, что… что бы я ни чувствовала к нему, пройдёт, потому что было рождено из лжи. И было ложью. — Нет, не поэтому, а потому что до того у тебя был Келеборн, — прошептал Келебримбор. Она коротко всхлипнула, потом почти вскрикнула: — Ты не можешь так думать. Не смей так думать! Келебримбор усадил Галадриэль рядом с собой и заговорил, очень медленно, осторожно подбирая слова. Никому и никогда он не говорил это — может быть, даже самому себе не говорил. Но ей… ей можно было. Келебримбору хотелось, чтобы она поняла, чтобы знала всю правду, даже если каждое слово этой правды причиняло боль: — Но я не могу думать иначе. Выслушай меня. Мне кажется, я любил его, как никого прежде. Я не думал, что это возможно для меня, понимаешь? В конце концов не все находят любовь, а у меня всегда было что-то, чему я отдавал своё сердце. — Слова приходили сами собой. — Но с ним я понял, как это — любить кого-то. Я знал… я думал, что рано или поздно он уйдёт, и был счастлив тем, что имел. Первые дни, первые недели. Я не надеялся на взаимность, я ни на что не рассчитывал, конечно. Хотя иногда мне казалось, что он мог бы ответить. Но всякий раз я останавливал себя. — Ты правильно делал, потому что иначе… — О, нет большой разницы, ты и сама это знаешь. Я отдал ему всего себя, хотя он даже не просил. И когда… постепенно сквозь Аннатара стал проступать… Саурон, я не мог поверить, я говорил себе, что ошибаюсь. Я… всё равно любил его. — Ты исцелишься. — Мне не от чего исцеляться. Любовь бывает и несчастливой, и говорят, это часть её природы, а не Искажение. Но, прошу, поверь: она не толкнёт меня в тьму. Мне кажется, Гиль-галад сомневается, но мне нужно, чтобы ты поверила. Галадриэль взяла его за руку и покачала головой: — Ты не можешь надеяться, что он выйдет оттуда и пощадит тебя. — Конечно, не могу. Он закрыл глаза, обнял Галадриэль и положил голову ей на плечо. И был согласен провести так следующие часы, если бы только ему позволили.