Храни его город

Фаенон замирает на пороге. Мидей загораживает проход, непонимающе хмурится, и на долю секунды решение заявиться в его покои вот так кажется абсолютно, совершенно, удручающе идиотским. «Я, наверное, невовремя», — почти уже говорит Фаенон, набирая воздуха в лёгкие, как Мидей делает шаг в сторону. — Входи, раз пришёл. Он совсем не выглядит примятым со сна, движения его лишены неуклюжести. Не спал, как и предполагалось. Погружает черпак в кратер и разливает питьё в две чаши. Фаенон без дополнительных приглашений устраивается в клисмосе, подцепив свой сосуд. «Радуйся, пей и живи счастливо» — велит застольная надпись, выведенная под кромкой. Пока получается только пить. Фаенон принюхивается, затем делает глоток. Пряная сладость растекается по языку, оставляя тонкое фруктовое послевкусие. — Неразбавленное. — Гранатовое, — отзывается Мидей в тон. — Ох, прости, — спохватывается Фаенон. — Стоило сказать тост за успех твоего испытания. — За такое не пьют, — отрезает Мидей. — Я сделал то, что должно. Только и всего. Какое-то время они сидят молча, потягивая вино. Мидей ни о чём не спрашивает, Фаенон ничего не объясняет. Нагретый искусственным солнцем ветер колышет занавесь распахнутого настежь окна, едва различимый запах ароматических масел пропитывает комнату. Единственная стоящая на столе свеча выхватывает отблесками рельеф сильного тела, непослушные светлые пряди. Жидкое золото взгляда исподлобья, который никогда не задерживается на Фаеноне слишком долго. — Значит, ты уходишь завтра? — без обиняков спрашивает Фаенон, нарушая тишину. Рука Мидея замирает с киликом у рта. — Откуда? Никто ещё не знает об этом. — О, — улыбается Фаенон, — зато я знаю тебя. Так что? Улыбка даётся непросто, режет острыми углами прямо по сердцу. Мидей пожимает плечами — пустяки, мол, не стоило даже спрашивать. Выходит немного неуклюже, будто ему что-то мешает. — Да. — Мгм. Возвращаешься в каструм Кремнос? — Да. — И ты будешь там один? Совсем один? — Да, — опустевший килик ставят на стол чуть резче обыкновенного. — Не будешь по нам скучать? — Фаенон улыбается ещё шире, щурится ещё хитрее. Всё — шутка, игра, обычные словесные поддёвки. Ни к чему обнажать кровоточащее нутро. — По тебе не буду, — Мидей смотрит в сторону. Фаенон тоже смотрит в сторону. Во рту пересыхает. — Пообещай, что не будешь. Вновь повисает молчание. Тягучее, тяжёлое, удушливое. Красноречивое. Наконец Мидей вздыхает. — Зачем ты пришёл мучить меня, шакал? Я не скажу тебе того, чего ты хочешь. В кремносском языке нет слова для… — Замолчи, — ровным голосом прерывает его Фаенон, ошеломляя этим и Мидея, и заодно самого себя. Сколько бы копий ни было сломано в их перепалках, никогда ещё Фаенон Мидею не дерзил и не хамил. Но в эту ночь кровь бьёт в виски, отчаяние — в ноги. Он поднимается, жестом просит Мидея сделать то же, и тот — наследный принц — слушается. Стоит напротив, высеченный из камня, смотрит настороженно, не зная, чего ожидать. Напрягается каждым мускулом, стоит уложить ему ладонь на широкую грудь. Фаенон прислушивается к себе. Кровь златиуса тянется к силе титана, и Фаенон её чувствует — словно лава заполнила тело из плоти и крови, как тряпичную куклу. Она кипит и бурлит, скалит зубы под рукой, обжигает кожу. Ищет выход. Это воистину завораживает. Вызывает желание приласкать, словно дикого зверя, который в любой момент может разорвать на части. Пальцы плавно проводят по ключице, скользят по горячей коже. Исследуют, во что превратился тот, с кем Фаенон делил поле битвы и ложе, обед и общую — для всех двенадцати — судьбу. Спускаются ниже почти бессознательно, гладят низ живота, недвусмысленно обводят литое бедро. Фаенон, теряя остатки здравого смысла от вседозволенности, подаётся ближе и оставляет на пробу поцелуй на шее — маленький и невинный. Под губами едва уловимо бьётся пульс. Мидей перехватывает руку за запястье так резко, что Фаенон от неожиданности почти вздрагивает. Светлые брови сходятся на переносице, рот сжался в линию. — Хочешь, чтобы я с тобой возлёг потому, что я теперь наполовину бог? Да уж, прямолинейности ему не занимать. Фаенон безмятежно заглядывает в лицо напротив, привычно тянет уголки губ вверх, и вдруг сдувается. Вся напускная беззаботность слетает в один миг, ведь он слишком слаб — да, спасибо, они уже недавно это выяснили — чтобы достойно держать удар. — Я хочу, чтобы ты со мной возлёг потому, что ты наполовину человек. Мой человек. Мидей смотрит на него очень долго и обречённо, и Фаенон думает — если Мидей что-то ещё сейчас скажет про кремносский, то впору будет только бессильно взвыть. Вместо этого зарывается в волосы пятернёй, когда его целуют — колюче, грубовато и жадно, жмётся ближе, гладит загривок. Последние мысли о том, не делает ли он всё только хуже, а прощание больнее, улетучиваются, и Фаенон дарит ласку с беспечностью мальчишки, не знающего слово «завтра». Завтра будет больно, а Мидей, горячий и плавкий, как растопленный воск, — здесь и сейчас. Невозможно отказать себе в удовольствии осыпать поцелуями скулы, упрямый подбородок, чуть приплюснутый, как у всех кремносцев, нос, пока загрубевшие руки гладят в ответ, как умеют, лезут под одежду с неожиданной бережностью, понукая выгнуться им навстречу. Когда Фаенон прихватывает зубами кадык, тут же зализывая укус, из горла Мидея вырывается сдавленный утробный звук — что-то среднее между урчанием и рычанием — и от этого раскатистого отзвука удовольствия окончательно ведёт. Фаенона настойчиво подталкивают к ложу, и тот не противится. Распускает Мидею пояс домашних штанов, выскальзывает ненадолго из рук, чтобы опуститься на колени и потянуть лёгкую ткань вниз. Мидей наблюдает за ним сверху вниз молча и покладисто, только грудь тяжело поднимается с каждым вздохом. Не лев, а телёнок. Фаенон аккуратно целует его под коленом, гладит точёные икры, отмечается губами на бедре. Осторожно берёт в руку налитый член и по нетерпеливому вздоху сверху понимает, что можно действовать смелее. Трогает кончиком языка головку, собирая проступившую смазку, и впускает её в рот сквозь сомкнутые губы. — Довольно. Голос Мидея совсем севший, но его хочется слушаться беспрекословно. Мидей подхватывает Фаенона, словно пушинку, ставит на ноги и, к секундному замешательству последнего, ложится на живот так невозмутимо, словно лежит обнажённым перед Фаеноном каждый день. Грива размётана по плечам, алые росчерки клиньями уходят к пояснице, повторяя изгибы тела. Дальше — крепкие ягодицы, на которых сами боги велели оставить отпечаток ладони или след от зубов. Фаенон сглатывает. Мидей не настроен ждать слишком долго: — Миндальное масло найдёшь в ящике тумбочки. Не медли. Фаенон прилагает все усилия, чтобы выполнить то, чего от него просят. Масло и в самом деле находится на дне ящика, и Фаенон, наскоро избавившись от остатков одежды, нависает сверху. Ласково ерошит носом волосы на затылке, тычется губами за ухом и прокладывает цепочку поцелуев вниз. Сложен Мидей атлетически — можно пересчитать каждую мышцу и каждый позвонок — и Фаенон останавливается на десятом. Прижимается к нему губами трепетно и нежно, горячо выдыхает на влажную кожу, после широко проводит языком, оставляя бессловесные признания. — Хватит, — глухо бросает Мидей через плечо. Голос его почти неуловимо срывается. Поцелуи ведут ниже, замирая на пояснице, потом вдруг кружат по плечу, пальцы в масле скользят между ягодиц. Тяжёлое загнанное дыхание оседает у Фаенона на виске, пока он двигает пальцами. Плавно толкнувшись внутрь и вжавшись бёдрами в ягодицы, впервые слышит, как с губ Мидея срывается что-то похожее на стон. Темп берёт вначале медленный, но Мидей нетерпеливо ёрзает под ним, хрипло выдыхает, и Фаенон послушно выполняет безмолвную просьбу, для которой в кремносском, возможно, снова нет подходящих слов — а возможно, Мидей просто все их этой ночью растерял. Покои заполняются шлепками кожи о кожу вперемешку со стонами — Мидей не сдерживается больше, и Фаенон следует его примеру. Заполошно кусает загривок и плечи, торопливо вылизывая, голодно берёт всё, что ему дают. Мидей больше не воск — раскалённое золото, кипящая магма под тонкой человеческой кожей, в которую Фаенон, задыхаясь, окунается снова и снова. Под рёбрами, в солнечном сплетении, в паху — всюду — разливается собственное возбуждение, волнами удовольствия просит разрядки, и Фаенон из последних сил держит его в узде, пока Мидей не вскрикивает, выгибаясь как натянутый лук. В глазах темнеет, и Фаенон отпускает себя следом. Они лежат на спине в полумраке. Последняя свеча догорела, вчера был судьбоносный день, и завтра будет судьбоносный день, но всё, о чём способен думать Фаенон, — это о том, какое у Мидея красивое лицо, когда он отдыхает. Его острые черты лица смягчаются и разглаживаются, светлые ресницы чуть подрагивают. — Что? — глаз косит на Фаенона вбок. Заметил-таки, что его разглядывают. — Ничего, — фыркает Фаенон и перекатывается на бок, подперев рукой голову. — Думаю о том, что в следующий раз хочу видеть твоё лицо. Беспечность мальчишки, у которого каждый раз — не последний. — В каструм Кремносе мы не занимаемся такими вещами лицом к лицу. Фаенон легонько щёлкает Мидея по щеке. — Мы в Охеме. Будь добр уважать местные нравы, пока ты ещё здесь. Мидей вдруг рывком притягивает Фаенона. С рычанием опрокидывает на спину, подминая под себя. Фаенон смеётся. Утром они идут по улицам Охемы, болтая о какой-то ерунде. Фаенон потом и не вспомнит, о чём они говорили, — важна была не суть разговора, а видимость непринуждённости. Безболезненности. Прощаться — легко, отпускать любимых — легко. Пусть весь полис видит, что златиусы не колеблются, выполняя свой священный долг. Фаенон, несущий на плечах бремя спасения погибающего мира, знает: нет тяжести большей, чем окаменевшее в груди сердце. Храни его, каструм Кремнос. Если он так сильно тебе нужен, если ты отбираешь его у нас — сохрани его невредимым. — Здесь наши пути расходятся. Фаенон прилагает все усилия, чтобы голос звучал ровно, а мимика не выражала больше положенного. Мидей молчит. Скулы сводит от того, насколько сильно хочется обнять его напоследок, хотя бы просто коснуться. Но Фаенон замирает: он и так позволил себе слишком много ночью. Мидей вздыхает, делает шаг вперёд и сам заключает Фаенона в объятья. Коротко и крепко — то, что нужно, чтобы не потерять лицо окончательно. Фаенон широко и довольно улыбается, обнимая в ответ. Подушечки пальцев мимоходом касаются заветного места между лопаток. — Ты как знал. — Я знал, — подтверждает Мидей. Фаенон мягко отстраняется. Всматривается в горизонт. — Есть в кремносском какие-нибудь слова, подобающие такому случаю? — Прощай. — Нет, — упрямо трясёт головой Фаенон. — Надо говорить «до завтра». Трибби говорит, что это хорошее пожелание. Скажи. У них не будет никакого завтра. И послезавтра не будет, и послепослезавтра они встретят порознь, и много ещё дней следом. Оба это понимают, но Мидей потакает последней прихоти Фаенона: — До завтра. И это самое щедрое, что он может сейчас сделать. В какой-нибудь другой жизни они, наверное, не были бы вынуждены разлучаться так мучительно и фатально. В этой — охемское солнце светит как всегда приветливо и ясно, пока Фаенон провожает взглядом широкую спину. Сегодня, Мидей — нет, Мидеймос — уходит. Сын Горго, новый бог Кремноса. Его человек. «Храни его Кремнос», — думает Фаенон, а вслух шепчет: — До завтра. До завтра.