Раз-два-три

"В любой стоящей сказке, то есть в такой, где есть понимание жизни, третье желание — исправить вред, который нанесли первые два".

(Терри Пратчетт, "Шляпа, полная небес")

— Эй, Феанаро! Во рту снова сделалось кисло. Он ведь всего-то и хотел — не портить праздник. Он честно вышел, честно улыбался и честно отказался от игр. Вежливо отказался! — Я знаю, — Арафинвэ правда знал и знанием был горд как никогда, — я знаю, куда он пошёл! О, Феанаро мог точнее точного его представить: светлые волосы давным-давно рассыпались по плечам; на голове — венец из рыжих листьев (как он долго выбирал! может, бордовые? жёлтые? нет, жёлтые не то, они как одуванчики… о, знаю, знаю, понял!); в руках — корзина с чем там была, с яблоками. Или уже потерял. Какая разница? Главное — то, что Арафинвэ, праздничный, сияющий, ещё не наигравшийся во все эти шествия и хороводы, ещё не выбравший себе никакого дела (а впрочем-то — ему и рановато), ещё взахлёб верящий, что старший брат-только-по отцу на самом деле всех их обожает, скопом, всю семью, без пропусков — вот этот Арафинвэ сейчас очень, просто ужасно хотел видеть Феанаро. — Я знаю, правда же, он где-то здесь! Голос такой звонкий, что хочется зажмуриться. Как зверя ищут. Если бы хоть Нерданель… Если бы Нерданель в тот день смогла прийти на этот Праздник Урожая — всё бы вышло совсем иначе. Может быть, Феанаро даже смог познакомить её и отца — если бы тот, конечно, не был в центре хоровода. Но ведь случались часы, когда гул стихал! И когда Финвэ, гордый, радостный и спокойный, как будто сам растил эти плоды, как будто дубы и каштаны, клёны и липы крепли его благословением, а вовсе не Йаванны — когда Финвэ весь разворачивался к ним, к семье, и слышал любой шёпот, на сколь угодно большом празднике. Но вот сегодня… — Это он только притворяется, что ничего не хочет! Йаванна в этот раз как-то особенно расщедрилась и показала осень всем: не ту стыдливую, которую можно наблюдать в горах, которая мелькает между летом и снегами и которую толком не запомнишь, а настоящую, полноцветную. Листья под ногами ещё не хрустели, а шуршали; пахло дождём, хоть сам дождь не начинался; земля казалась влажной, старой, щедрой. Дети вздымали с земли вихри ярких листьев, и ветер иногда вздымал их тоже. Если бы Нерданель пришла, он бы повёл её прочь от главных шатров, прочь от толпы, сперва по дощатым настилам, а потом уже по тропинкам, и так пока они не оказались бы там, где он сейчас. На опушке леса. На окраине торжества. Тут почти не было ни гирлянд, ни фонарей, и Феанаро сел на землю и прислонился к прохладному стволу, прикрыл глаза. Пожалуйста, оставьте все меня в покое. — Феанаро не хочет возглавлять никакое шествие, — нудным голосом отозвался Нолофинвэ. Смотрит за младшим? Что же, этого не отнять. — Если бы хотел — давно бы вышел. Что же ты думаешь, мы сейчас примемся его искать по всему лесу? — А почему нет?! Было бы терпимо, если бы они пришли вдвоём — они друг друга иногда неплохо сдерживали и тем самым влёт доказывали, что никакой старший брат в этой конструкции не уместен по определению. Но Арафинвэ уже успел позвать друзей — он вообще очень редко был один, вечно кому-то чем-то хвастался, что-то доказывал, куда-то увлекал кого-то… Совсем дитя — и столько шума. Что же будет дальше. Сейчас Феанаро словно всем собой ощущал, как дети с фонарями рассыпались по опушке: Арафинвэ, уж разумеется, им всем сказал, что вот сейчас его прекрасный старший брат с ними поиграет. Или что — возглавит шествие? Он слышал даже, кажется, как кто-то шумно, восторженно дышит, хотя такого быть не могло. Просто бывают дни, когда сам воздух по душе скребёт. Как будто отшлифовывают. И он ведь честно не хотел бродить там вот таким. «Вот такой» — говорила Нерданель и делала странно-грозное лицо, и ей никак не шло, и он забывал сразу же, на что недавно злился или собирался злиться. Хотел разгладить эту морщинку между бровей, пусть даже и случайную. «Ну такой, — говорил Арафинвэ и тоже хмурил брови, — как будто никому не рад». А Нолофинвэ с некоторых пор мало что говорил в его присутствии. — Тише, — этот голос струился, как ручей в ночи, и Феанаро замер от первых же звуков. — Тише, ну тише, мой хороший, что вы здесь? Арафинвэ, наверное, двумя руками обхватил её за шею и взахлёб жаловался мысленно, потому что ответа Феанаро не услышал. Зато опять услышал голос матери Арафинвэ, голос Индис: — Ну что ж, значит, он хочет пока что побыть один. Не стоит нарушать уединение. Индис сказала это — как отец бы мог сказать, так же спокойно. Что ж, они много друг от друга переняли. — Даже на празднике?! Обычно Феанаро мог такое переждать, как дождь, но сегодня всего было слишком много. Как стыдно злиться на него! На этого ребёнка, который просто хочет, чтобы весело было всем. Но если кто-то целый вечер только и просит, действиями и словами, чтобы его оставили в покое?.. — Пойдём-ка, дружок, — это уже был голос отца. — Феанаро придёт, когда захочет. Отец всё понял!.. Как всегда, когда хотел. Но почему-то, когда Арафинвэ, и другие фонарики, и Нолофинвэ с этим взрослым его, степенным видом, и отец, и Индис — когда все они двинулись от опушки прочь, легче не стало. Словно бы что-то сломалось. То есть надломилось всё давно, ещё в начале вечера, но тут как будто ветка хрустнула. Как будто — нелогично — если бы Феанаро сейчас пришла в голову блажь выйти из-под деревьев и бегом броситься вслед остальным — никто не остановился бы, никто бы не заметил. Да что такое? Он стал представлять Нерданель — как её волосы перекликаются цветом с глиной. Глина не такая яркая, скорее розоватая, зато отлично оттеняет рыжий. Самый красивый цвет. А она ещё стеснялась… Дерево за его спиной вдруг стало тёплым. Вдруг показалось, будто он заснул, хотя он всё видел и чувствовал отчётливо: кору под лопатками, сырую траву кругом, и как золотой свет сменяется серебряным, и как подол платья у Индис шелестит по траве, не приминая. Намокнет. Вот бы они все никогда его не вспомнили. А что? Отец утешен и другими детьми. Эти?.. Они-то быстро успокоятся, Нолофинвэ вон уже. Не вспоминали бы. Не мучили бы этой… снисходительностью. Не нарушали бы уединение. С веток закапало. Дождь всё-таки прошёл, а он не заметил? Славно же Манвэ попрощался. Хотя, может, это символ: праздник кончается, дождь капает на свечи… Ветки дрогнули снова. Феанаро был не один. Потом он всё пытался вспомнить, что это была за песенка. Какая-то весёлая и дурацкая, из тех, что непременно раздражают и оттого особенно хорошо врезаются в память — но в том и дело, что Феанаро не запомнил из неё ни слова. Зато запомнил навсегда, как этот появился: только что его не было и вот он уже стоит и упирается локтём в соседнюю сосну, и вид у него такой, как будто это он по дружбе подпирает дерево, а не наоборот. Был он невысок, этот кто-то, и у него была борода, как у старейших эльдар, однако же сам он представлял собой нечто иное. Феанаро почувствовал это так же ясно, как порой чувствовал, что рядом течёт ручей, что именно этим утром что-то наконец получится или что Нерданель устала. Он поднялся. Отчего-то незнакомца никак не получалось толком рассмотреть: ночной серебряный свет будто всё время упирался тому в спину. И Феанаро заговорил первым: — Ты кто? Нет, он не будет учтив с тем, кто не показывает собственного лица. — Ну, ну, — проговорил незнакомец снисходительно, будто собрался похлопать Феанаро по плечу, — что шипишь? Праздник не по нраву? Он как-то странно действовал на лес — деревья будто замерли и слушали. Ни ветерка, ни шороха. Друзья Арафинвэ, наверное, тоже при нём примолкли бы и сами бы не поняли, как так вышло. — Праздник, — ответил Феанаро, — просто превосходный. Если б рука незнакомца сейчас всё-таки оказалась у него на плече — он бы её сбросил. — А что ж ты сидишь, погружён в унынье? Угрюмый, как чиж злой порою зимней! Феанаро попытался переложить его слова на обычный ритм и одновременно припомнить, угрюмы ли чижи зимой. Но он не знал долгой зимы — настоящей, неласковой, не той, от которой можно в любой момент вернуться к лету. А незнакомец — тот, выходит, видел такую? — Откуда вы? — Где был — там уж нет, и не жди ответа. Наложен запрет, и дана примета. — Чьи приметы тебе даны? Мои? Зачем? — Феанаро нахмурился. Нет уж, хватит веселья. Он не для того покинул праздник, чтобы слушать в темноте, как кто-то слагает неуклюжие стихи. Да темноты и быть тут не должно было! Он как будто играл в жмурки — и пока ловил кого-то одного, что-то одно — десять других неправильностей исчезали без следа. Незнакомец рассмеялся. — Твоей мне души видно трепетанье; в сей час поспеши загадать желанье. — Какое ещё… Тут незнакомец сменил ритм и заговорил медленно, без насмешки, как будто вовсе не нёс несуразицу всего лишь миг назад. Повеяло холодком. Феанаро невольно сделал шаг назад. Интересно, почему никого не слышно — праздник успел закончиться совсем? Но ведь должна же быть ещё и эта суета — с тихим пением убирать столы и разбирать шатры? Вот этот праздник-после-праздника, который длится, пока небо не станет светлым? — Если хочешь ты тропу проложить иную, предоставлю славный путь. Мы с тобой минуем горечь дней и горечь лет, и потери горечь; растворится горя след в кружевном узоре. Чувство было — как будто вот-вот он поймёт что-то невероятное, что-то самое главное; как будто он смотрел на Нерданель; как будто он уже придумал важное, но ещё не осмыслил, не назвал; как во сне, когда рывком вдруг вспоминаешь, что это сон — и просыпаешься. Белая вспышка. Дальше он тоже говорил стихами, этот незнакомец, непохожий ни на кого; но память Феанаро сохранила ровные фразы без рифм. Может, он слишком устал. — Желание можешь загадать — какое угодно; коль кого-то не хочешь видеть — в чём твоя вина? И если, наоборот, кого-то никогда ещё не видел… Другой узор сплетём. Скажешь: пусть будет так, что мой отец как будто не женился второй раз — и станет так. — Погоди. Ты мне предлагаешь поправить узоры судьбы? Поправить уже спетое? На миг Феанаро почувствовал себя в огромной паутине — как будто с каждой ветки, с каждого листочка, с каждой иглы сосновой свисала белая нить. Потом он словно оказался в лабиринте, и в лабиринте этом было место всем историям, о каких он думал когда-то: мама не уходит; отец не женится второй раз, и мама возвращается; отец женился, но мама возвращается всё равно, потому что какая ей… Он помотал головой. Нельзя засматриваться на то, что произойти не может. Незнакомец продолжал: — А если не понравится — чего же проще. Придёшь в следующий час смешения света сюда же, под вяз, да и воскликнешь: не нравится мне, мол, твоё искусство, не по нраву новый узор. — Кто ты такой? — Только вряд ли ты сможешь так сказать, чтоб самому потом понравилось. — Я не смогу сказать?.. — Слов много знаешь, а сплетёшь-то ерунду. — Я? Ерунду? Часть Феанаро говорила даже сейчас — беги отсюда, беги к остальным, на свет, прочь из внезапных темноты и тишины; это не аманское, не привычное, это что-то очень старое, может быть, этот с бородой видел Куивиэнен, может быть, явился раньше перворождённых; в глазах его будто мелькали первые звёзды и стояла старая тьма. Как будто на дне колодца. Но Феанаро был так молод, Феанаро был исследователем, и в конце концов — самое плохое в Амане уже случилось много лет назад. Поэтому он усмехнулся: — А давай поспорим? Если мне не понравится… то, что я пожелаю, — выиграешь ты, а если я всё верно скажу — я. Ведь ничего на самом деле не изменится. Кому под силу менять прошлое? Кто мог бы расплести свитые судьбы и переплести заново? — Так что ж, без наград? Экий ты забавный! Приму твой заклад, хоть и не по нраву. Загадывай своё желание, да поскорее. — Я хочу, — пожелал Феанаро и тут же едва сам не рассмеялся, — я хочу, чтоб отец никогда… никогда не женился бы на Индис.