Раз-два-три

— Отец, я… я пойду проветрю мысли перед сном. Отец откликнулся не сразу — видно, устал к вечеру. Это он-то, который в любом пути шёл впереди, который, случалось, песню начинал первым, а смолкал — последним! Феанаро поискал слово: тот Финвэ, которого он помнил почти всю жизнь свою — тот сам был как ствол, на который порой хотелось опереться. Вспомнился Праздник Урожая, с которого всё началось — отец ведь счастлив был в своей земле, среди своих эльдар! Он их вёл когда-то и гордился ими сейчас. Каждого слышал, и его слышали все. — Пообещай мне, — велел отец, подняв голову, которую до этого уронил на руки; задремал, что ли? В собственном кабинете задремал? — Пообещай мне, что вернёшься до смешения света. Этот отец был похож не на тот дуб, с которого жёлуди и листья сыплются на всю поляну, а на горелый остов — молния ударила. Но он собрался с силами и объявил: — Что ж, так уж и быть, можешь пропустить совместный ужин. Совместный ужин! Как звучит! Будто что-то торжественное и совершенно идиотское, а не радость — как свежий хлеб и чистая вода, как смех поутру. Но Феанаро тоже стиснул душу в кулак и ответил вежливей некуда: — Благодарю тебя. И посмотрел на отца неуверенно. Проводить его в спальню? Укрыть чем-нибудь? Обнять? Будто чего-то не хватало, но он всё не знал, чего. Будто бы в этом детстве это отец всё время прибегал к нему, а не наоборот. О, ладно, ладно, хватит! Он несмело пригладил отцу волосы (да, да, тот снова задремал!) и вышел в коридор. Нет, это же надо. Как будто бы этот Финвэ не давал себе труда быть самим собой. Весь день чуть что косился на него — на Феанаро. Весь день давал ему слишком много голоса там, где этот голос пока слишком мало значил. Феанаро ведь мастер, а не соправитель! И даже мастерству он ещё учится. Да, он многое может, а сможет ещё больше, но ведь это… Как это всё легко отодвигается, если отец без тебя вмиг темнеет лицом. Феанаро и не задумывался, сколько всё-таки времени они проводят порознь. Проводят,  проводили… И что же теперь, возвращаться под тот вяз, говорить — да, я ошибся, верни всё назад? Или тормошить местного отца, пока тот не расправит плечи, пока в него заново не вдохнётся жизнь? А вдохнётся ли? Ну хорошо — сейчас Феанаро кое-что проверит, только одно, самое важное, самое настоящее, кроме отца, и уж потом признает, как глупо и неточно сформулировал — или, точнее, как незнакомец придрался к его формулировке! Да, кое-что и здесь должно было остаться неизменным. Точнее, кое-кто — в волосах иногда белая каменная крошка, а на щеках и носу тоже будто крошки, только рыжие, и их смахнуть совсем не хочется, только погладить кончиками пальцев или коснуться губами. И на лицо сама собой лезет улыбка, будто солнечный луч расплескался о стекло. Нерданель уже ждала его. Они встречались у ручья, на одном и том же месте, и она была в том же тёмно-зелёном платье, в котором он видел её в последний раз — оно ужасно ей шло. И ещё оно оставляло открытым плечи. Нет, если ради этих встреч придётся договариваться со здешним отцом, то Феанаро ещё как готов! Хоть каждый вечер заверять, что честно выспится и что рассчитывает свои силы изо всех сил. Жить во дворце. Предложить Нерданель совместный завтрак. Ха! А Нерданель стояла неподвижно: хрупкая, сильная, тонкая и стальная одновременно, и волосы чуть распушились от того, что вода близко; он мог бы закрыть ей глаза ладонями или вот положить ладони на ключицы, но так соскучился за этот день и за вчерашний вечер, что просто сказал: — Привет. Она ответила: — Славной ночи и тебе. Не сразу ответила. Как будто затруднялась: как к нему обратиться. Не подошла, не взяла за руки, не прижалась, не обняла, не заправила за ухо прядь его волос просто ради того, чтоб прикоснуться, не сказала, что вид у него сегодня так себе и что вообще такого вдруг такого случилось — ничего не сделала. И не зарылась носом ему в волосы. И он к ней прикоснуться почему-то тоже не мог. Зато мог говорить: — Я так соскучился. Почему все такие медленные? Да, все, включая отца, но вот об этом он сейчас не будет. — Медленные? — она качнула головой. Как будто бы они успели очень больно поссориться, больно обжечь друг друга, а он не заметил. Может, ручей не тот, день не такой? Может быть, сам он не такой после дурного дня? Вот же, ну: мокрая трава, тот же ручей тёмно-зелёный, а совсем к вечеру — синий, те же корни торчат из земли у самой воды, всё время так и хочется ухватиться, когда спускаешься напиться… Что ты? Что с тобой? Он потянулся к ней — дверь на замке. Ни мыслью не дотронешься, ни чувством. Как будто вовсе глухая стена, как будто ноги его не ступало на ту сторону. Да что такое! Он не успел спросить, потому что она спросила первая: — Ты тоже здесь кого-то ждёшь? Прости, мы и не думали, что кто-то ещё полюбит это место. Я сейчас только кое-кого дождусь — и мы сразу уйдём. «Кое-кого»? Щёки опалило жаром. Это был их ручей, их с Нерданель и ничей больше! Ладно, может, чей-нибудь, но никого они тут никогда не заставали. Можно ведь было ну хотя бы притвориться, что они в мире одни, хотя бы ненадолго! Да они никого и не услышали бы, и не увидели бы, пока были вдвоём. И это Нерданель выбрала место! Он кое-как вдохнул и уточнил: — То есть мы с тобой тут не встречались раньше? — Первый раз тебя здесь вижу. — То есть ты меня… — воздуха всё-таки отчаянно не хватало, — …ты меня и не знаешь, получается? — Тебя все знают, — она опять качнула головой, ну ровно тот же самый жест ведь, всякий раз кивает так, когда чего-нибудь не понимает, или вдруг что-то её раздражает, или и то, и другое сразу. — Ты ведь сын Финвэ. Но я не видела тебя у этого ручья. Прошу, дай мне только немного времени, чтобы никто… чтобы тот, кого я тут жду, не решил, что я передумала. Договорились? Это меня, меня ты должна ждать здесь! Как же ты забыла? Может, она так шутит, может, издевается? Да нет, зачем бы ей, не стала бы она! Может, обиделась, что пришлось столько его ждать? Но раньше никогда не обижалась, могла и сама опаздывать! Это он, он её знает, он её помнит! Это она сказала, что делить с ним дом всерьёз было бы так смешно, что даже хорошо! Он мог бы рассказать ей все их шутки, и как они планировали работать по очереди, чтобы хоть кто-то помнил, день или ночь на улице, и как ещё собрались уехать ото всех, Феанаро только не мог решить, сказать ли всё-таки сперва отцу… ну да, а здешнему отцу попробуй не скажи. Да если каждый день сидеть с ним столько времени… Неудивительно, что Нерданель уже увидел сердцем кто-то там ещё, её попробуй не заметь, и ничего странного, что она откликнулась — его-то она попросту не знала! Не мог же он ходить к ней за руку с отцом. «Сын Финвэ». Разумеется. «Вы погуляйте, я тут, рядом посижу». Представил себе здешнего Финвэ, как он смотрит на них обоих, а они ходят, держась за руки, туда-сюда, и чуть не закашлялся. — Ладно, — пробормотал он почти про себя, но здешняя Нерданель всё равно обернулась, — ладно, что же, я пожелаю ещё раз. Подумаешь! Я передумал, госпожа моя, я уйду сам. — Благодарю тебя, — на этот раз она кивнула, — я никому не скажу, что тебя здесь видела. — О, да рассказывай хоть всему Тириону сразу! Если это не ловушка, если он сможет, как тот в лесу и сказал, всё вернуть, а потом вновь всё поменять, то пусть болтают что угодно — если вообще будет кому болтать и где, если что-то останется после того, как Феанаро пожелает совсем иного. Ничего странного, что в первый раз он ошибся, он ведь до конца и не верил! Нерданель смотрела с сочувствием — как будто он был её младше. Ну конечно! Да, если всё-таки это отдельная история, то пусть-ка местный Феанаро хоть чуть-чуть встряхнётся. Ха. *** Незнакомец всё так же оставался в тени, хотя лес залит был серебряным светом. Ну, ничего, сейчас-то Феанаро пожелает всё как надо! — Ну что? — спросил незнакомец, снова в рифму, и снова Феанаро потом запомнил не то, что слышал. — Что пришёл? Песня не по нраву? Сыграешь ещё? Станешь прав по праву! — Ты… — Феанаро сам не знал, что собирался сказать, но тут на опушке, как в тот раз, раздался крик. Только в тот раз его искали эти, младшие, а в этот… Ну конечно, отец просил же ведь вернуться до смешения света! А теперь сам шёл по опушке и звал изо всех сил. Видимо, всех расспросил? Видимо, Нерданель всё рассказала? Да он сам ей разрешил! — Феанаро! Прежний отец ушёл ведь, когда было надо. Не стал тормошить, не стал искать, не стал лезть, когда сам воздух некстати. — Феанаро! И вольно же кричать, как будто бы на свете остались только они двое, в полной темноте. Феанаро уставился на незнакомца — знал тот, что так будет? Нарочно ли всё вывернул наизнанку, а потом перекрутил? Незнакомец молчал, ждал. По праву прав… Отец не сможет здесь один. Но если кое-что сменить, совсем другое, он никогда и не сломается вот так! — Я хочу, — объявил Феанаро, и голос у него звенел от ясности, — я хочу, чтоб мама никогда не уходила. Отец крикнул в последний раз — и всё закончилось.