пепел

ночь накрывает город, звёзды неряшливо рассыпались по небу, мягко освещая землю. сидорин смотрел на небо, но глядел будто сквозь него. погружённый в свои мысли он даже не заметил, как на часах мобильного очертилась цифра три и два нолика рядом. впрочем, даже не важно, его это совсем не волновало. тихий, едва слышимый всхлип поразил тишину, ненадолго повиснув в воздухе, как тот самый неловкий вопрос спустя пять минут молчания. барабанные перепонки, настолько привыкшие к тишине, кажется, прогнулись в обратную сторону. серафим никогда не плакал — предпочитал вымещать грусть, уткнувшись лицом в плечо глеба и молчать. иногда говорить о том, как всё плохо и получать успокаивающий поцелуй в макушку, из-за чего тепло проходило сквозь тело. он любил этого человека. любил до безумия, до боли на сердце и готов был отдать жизнь ради его счастья. не смог. не смог уберечь. он помнил тот день от и до. он помнил все эти эмоции, грозящиеся вырваться наружу. он помнил, как в первый раз действительно заплакал при глебе, чего раньше не позволял себе даже в одиночестве, аргументируя тем, что он сильный. и как же та самая сила может сломаться, словно плотина, удерживующая поток воды? всё просто — документ. обычная бумажка размером А4 с непонятными напечатанными диагнозами. а если в той бумажке говорится о смертельных диагнозах, которые невозможно предотвратить? как реагировать на то, что любимый человек ставит тебя перед фактом скорой смерти? видеть то, как ему становится хуже с каждым днём, а ты можешь только смотреть, ведь знаешь — ты бессильный, и невозможно ухватиться даже за самую тонкую нить судьбы и ограничить его страдания? глеб сильно похудел. щёки впали, а глаза налились кровью. на его губах больше никогда не играла улыбка и комнату не наполнял задорный смех. серафим знал — глебу больно. он переживает эту боль беспрерывно, но никогда не плакал, держался. организм настолько привык к обезболивающим, которые приносил сидорин из аптеки, что попросту перестал их воспринимать, а спустя пару недель начал сам избавляться от таблеток. по стеклу начали стучать крупные капли дождя, вернувшие сидорина в реальность. парень отошёл от окна, возвращаясь в спальню. туда, где, в самом прямом смысле этого слова, глеб провёл свои последние минуты жизни. серафим понимал, что это действительно конец. его конец. их конец. больше нет их. есть только он, задыхающийся в собственном горе, разъедающее потрескавшуюся душу. серафим до сих пор чувствовал слёзы парня на своей груди, его тихое, дрожащее «больно…» и… резкая тишина. тело кудрявого больше не тряслось, с губ не срывались стоны в попытке вдохнуть из-за боли в грудной клетке. теперь это было просто тело, не имеющее души, но которое серафим всё ещё любил. он не помнил своих дальнейших действий, но мог лишь предполагать. мольбы вздохнуть, проснуться, открыть глаза, проклятия самого себя и… резкая пустота внутри. та самая ниточка надежды, что держалась на молитвах, не выдержала и оборвалась. а привычки до сих пор остались. он до сих пор выходит на балкон ровно в девять вечера, и курит по две сигареты. вторую за глеба. и ищет его глазами на улице или в комнате; однажды даже позвал по имени, из-за чего резко резануло подбитое сердце и воздуха в лёгких перестало хватать, словно его выбили одним ударом. до сих пор любит. и любовь на самом деле приносит искрящуюся боль. он один. навсегда. со шрамом на сердце, что не заживёт никогда и будет истекать кровью даже спустя долгие годы.