Михаил, Михаэль и Маринка.

      Сонька, вернее, уже Софья Андреевна, сидела прямо на земле, прижавшись к шероховатому стволу старой липы. Когда-то, в другой жизни, на ней висели качели, на которых они с Мишкой любили раскачиваться, вдыхая густой аромат липового цвета. Солнце бликовало в голубых Мишкиных глазах и рассыпалось на её щеках тысячами веснушек. Неужели это было так давно? Неужели это когда-то вообще было?.. Иногда она сомневалась в этом. И тогда вырезанные на стволе, в кривом сердечке, их инициалы напоминали о том, что когда-то была жизнь. Жизнь до войны. Жизнь, где всё было просто. Жизнь, где просто была жизнь. Завод, самодеятельность, дом, их маленькая семья: Мишка и Сонька. Детей завести не успели — не хотели торопиться. Ведь вокруг кипела такая интересная жизнь.       Словно соглашаясь с ней, дом стукнул открытым ставнем. За войну и он сдал. Под подгнившими стропилами в углу завалилась крыша. На месте сада красовалась здоровая воронка от снаряда. И только старая липа, правда, уже без качелей, напоминала о том, что когда-то всё было иначе. И так, как было, уже не станет. Ибо нет больше Мишки — и не будет. Погиб под Волоколамском Мишка. Ушёл добровольцем и погиб. А она уехала с заводом в эвакуацию и с ним же вернулась. Нынче — старший лаборант Софья Андреевна Макарова. Уважаемый человек, специалист. Работала на износ, потому как, если жива, то, наверное, надо жить. Иначе огромная чёрная дыра внутри просто поглотит тебя.       — Софья Андреевна, там Егоровна помидорной рассады развела, вчера пикировала. Я вот тебе принёс. Посадишь — глядишь, и урожай будет, — участливо проговорил Игнат Матвеич, завхоз.       — Куда мне? — не отрывая глаз от своих пробирок, ответила Софья. — Посреди двора дыра, что Марианская впадина, сажать некуда. Хорошо хоть дом уцелел, есть где голову приткнуть, — Софья предпочла умолчать, что и крыша того гляди рухнет. И, может, даже к лучшему, если ночью. Когда она, поджав ноги, пытается заснуть на своём куцем диванчике, а вместо сна к ней приходят воспоминания с Мишкой — таким живым, таким настоящим. И только под утро она на час-другой проваливается в тёмный, тягучий сон.       Софья проснулась оттого, что кто-то неистово колотил в окно. Резко вскочив, она накинула ситцевый халатик и ринулась к окну. Увидев Матвеича, она выбежала во двор.       — На заводе что стряслось, Игнат Матвеич? — встревоженно спросила Софья.       — Да нет, всё в порядке там. Я тут покумекал. У меня ж свояк в комендатуре, а ты, как-никак, ответственный работник, ценный специалист. Твоё хозяйство вроде как тоже войной порушенное, значит, этим иродам его и восстанавливать надо. Правильно ж я говорю? Вот… Ну это… двоих он мне, конечно, не дал, но один на неделю-вторую в твоём распоряжении. Принимай, — последнее слово Игнат Матвеич выпалил с явным облегчением. Он был не мастак разговаривать длинные разговоры.       Софья из сказанного им не уловила ничего и лишь непонимающе смотрела на Игната. Тот, в свою очередь, посторонился, и взору Софьи предстал белобрысый парень лет двадцати пяти на вид, в тюремной робе.       — Дай-ка за угол отойдём, Игнат Матвеич, — хрипящим шёпотом проговорила Софья. Завхоз кивнул молодому человеку, чтобы подождал, а сам пошёл за женщиной.       — Откуда он? — в лоб спросила Софья.       — Почём мне знать? — недоумевающе пожал плечами Игнат. — Сейчас из лагеря, а так, может, из самого Берлину.       — Так! Вы его сейчас забираете и отводите обратно. Да как… да как вам в голову пришло такое? Ко мне в дом, где Мишка всё своими руками… и этого… а он… Да он, может, Мишку и убил там, на фронте!       — Отставить бабские истерики, — прервал Игнат Софьины излияния. — Одно другого не касается. Весна коротка, а лето ещё короче. Посмотри вокруг — вместо двора дыра, дом того гляди на тебя рухнет. А что немец? А тебе-то что? Вон заводские корпуса тоже пленные немцы восстанавливали. И что? Так что не дури. Через два дня доставлю тебе брёвен для крыши, а пока пусть яму засыпает. Парень он толковый, работящий и по-нашему немного кумекает. Пайка у него с собой, так что можешь в дому сидеть да книгу читать. Он сам всю работу сделает. И не дури мне.       Весь день Софья носу из дому не показывала. Лишь по стуку лопаты о землю она понимала, что работник там. Ровно в час стук прекратился, и спустя полчаса раздался вновь. Видимо, пленный устроил себе перерыв. Софью раздражало, что в свой выходной она вынуждена безвылазно сидеть в доме. Тем более делать в нём особо и нечего. Чистоту она всегда поддерживала, стирку устраивала в банный четверг, а ела на заводе. Что-то, конечно, было и дома: хлеб, яйца. Но не более. Дома готовить было не для кого и есть не с кем.       Ровно в шесть стук прекратился снова. Прошли полчаса — тишина. Осторожно выглянув во двор, Софья не увидела немца. Инструменты аккуратно сложены под крыльцом, яма почти засыпана, а самого нет. Как чёрт слизал. Вспомнив, что его привёл Игнат, она бегом побежала к нему.       Игнат Матвеич степенно поедал поданную женой жареную картошку со шкварками, хрустко заедая её солёным огурцом, когда Софья заполошно постучала в окно. С некоторым сожалением он встал из-за стола и вышел на крыльцо.       — Ну вот ведь вы, бабы, умеете из ничего проблему сделать! Немчура, знаешь ли, народ точный. В шесть-нуль-нуль работе конец. Так и на заводе было, хоть часы проверяй. А Михаэль расконвоированный, дорогу до комендатуры знает, вот и ушёл. Так что иди, отдохни, тебе в ночную выходить.       Вернувшись утром после смены, Софья повалилась на кровать от усталости. Она не любила, когда приходилось браковать выплавку, особенно выплавку Семеренко. Потому как бригада Семеренко стахановская, и он душу выгрызет, пока признает, что в плавке был брак. Так вышло и на этот раз. Спор отнял у Софьи не только час после рабочего времени, но и последние силы.       Проснулась она к обеду, не в духе. Было тихо, и от этого, выйдя на крыльцо, она неприятно удивилась, увидев Михаэля, отдыхавшего на завалинке. Вытянутые во всю длину ноги, поднятое к солнцу лицо… Почему он тут сидит, наслаждается чудесным майским днём, когда её Миша уже который год в могиле? Почему?! Софья аж закашлялась от приступившей к горлу горечи. Услышав её, Михаэль сразу подобрался и, видимо, прочувствовав её настроение, быстренько свернул свой узелок, и, наспех допив воду из кружки, отряхнувшись, снова взялся за работу.       Уже второй день, как пленный начал ремонтировать крышу. И четвёртый, последний день ночных смен перед двумя выходными. Софья измоталась. Стремясь улучшить показатели своей бригады, Семеренко снова выдал брак, снова была отчаянная ругань. Она так уставала, что даже и не думала о том, что какой-то немец ходит по их с Мишей дому. Софья осознала, что без Миши дом превратился просто в жилище.       И сейчас, из чёрной пустоты сна её вырвал очень знакомый и в то же время почти забытый звук. В первые минуты она даже не осознала, что это, а потом пулей вылетела во двор. Благо всё то время, пока Михаэль работал на чердаке, она спала одетой.       Во дворе, на той самой липе, висели качели, на которых раскачивался Михаэль.       — Простите, я вас будить. У меня нет другой способ проверять крепость дерево. Но этот дерево есть идеальный для качель.       Софья побелела, схватилась за ствол, чтобы не упасть.       — Снимите! Сейчас же снимите! Кто вам это разрешил? Зачем вы вообще сюда пришли?! Зачем?! Снимите и убирайтесь! Вон! Вон из моего дома! Вон с нашей земли! Вон!       На негнущихся ногах Софья вернулась в дом и, с трудом найдя диван, уселась, уставившись невидящим взглядом в пустоту.       Стукнула входная дверь, и лишь по просевшему дивану она поняла, что кто-то сел рядом.       — Я не хотел делать вам боль. Я думал… Я видеть вас усталый… Я хотел делать радость. Я находить это на чердак, чистить цепь от ржавчина. Я хотел делать радость.       — Радость?! Как ты смеешь говорить о радости, ты, принёсший сюда смерть?! Как?! Да как язык поворачивается только?!       — Я быть солдат. Быть война. Война — это плохо, — тихо проговорил Михаэль.       — Плохо, говоришь?! Так что ж ты сюда пришёл?! Кто вас звал на нашу землю — кто?! Убийцы! Это ты сейчас понял, что война плохо? Когда мы вам хвост прижали, да? Когда «Гитлер капут», да? Отвечай! Давай! — Софья сорвалась на крик и уже не могла остановиться. — Или когда вы малых детей с матерями живыми жгли — тогда ты понял, что война плохо?! Или тогда ты радовался?! А?!       — Я не воевать с женщина и дети. Я быть солдат и воевать с солдат. Мой брат говорить, что война — это лучший занятий для мужчина. Я хотеть быть, как он. Мой отец умирать, когда я быть ребёнок. Мой брат был мне как отец. Он был десять лет больше, чем мне. Он был лётчик. Погиб над Лондоном. Я идти на война. Я хотел быть достойный его память. Все так говорить. Мама тоже так говорить. Мне было девятнадцать. Волга. Потом Сталинград. Я видеть, как убить весь наш взвод. Один, один убить… Война — это плохо. Но война такой. Она убивает. Ваши солдаты тоже убивают. На война убивают все. Война — это плохо.       Если бы он не упомянул бы советских солдат, возможно, всё повернулось бы иначе. Но сказанного не вернёшь. Софья в бешенстве накинулась на него, буквально задыхаясь от охватившего её гнева.       — Не смей, не смей такое говорить! Наши солдаты не пришли на вашу землю жечь и убивать. Они защищали нас: жен, матерей, стариков, детей. От вас защищали — и погибли. Они погибли, а вы живы! Ты жив… Ты жив, почему? Где справедливость?! — Софья стучала кулаками по его груди, горькие упреки продолжали срываться с ее губ.       А он…       Он просто не знал, как быть. Он видел много ужасов на войне и еще больше ужасов в первые два года плена, но сейчас он не знал, как быть. Он понимал всю справедливость ее упреков, но в то же время пытался сказать ей, а, может быть, где-то и себе, что война не принесла ему радости, ни разу, ни в один из чертовых дней он не чувствовал радости.       А мертвый ефрейтор с черными губами, придерживающий обеими руками свои кишки и просящий воды, до сих пор просит эту проклятую воду в его снах.       Рядовой Шнайдер был правильным солдатом, еще в учебке ему вбили, что раненым в живот нельзя давать пить. Он и не дал. Хотя у него была вода. Хотя он знал, что ранеными уже никто не занимается. Знал, но отчего-то продолжал надеяться — и не дал воды… или пожалел?       И вот лицо ефрейтора снова встало перед ним, и единственное, что он мог, — это продолжать твердить, что война — это плохо, не замечая слез, тихо капавших из глаз.       Первой пришла в себя Софья — и вдруг увидела его глаза. Мишкины глаза… У него было не только его имя, но и его глаза. Он стоял, опустив руки и голову, и тихо плакал.       — Почему? — спросила Софья. Она не смогла спросить целиком: почему у него его глаза и его имя. Ведь тогда надо было рассказать, кто такой Мишка. Нет, только не ему, не сейчас, не в их доме.       — Война есть плохо, — словно заведенный, повторял Михаэль, не видя никого и ничего, кроме умирающего ефрейтора.       Софья протянула руку, чтобы вытереть слезы Михаэля, капавшие из Мишкиных глаз. То, что произошло между ними в следующий час, оба впоследствии предпочли забыть, списывая все на нервы и отчаяние, которое овладело в тот миг обоими.       Ровно в шесть вечера Михаэль, не говоря ни слова, вернулся в комендатуру.       Софья наутро записалась на комсомольскую стройку в Норильск.

***

      — Привет, папа. Как самочувствие? — Линда осторожно зашла к отцу в комнату.       Тут все оставалось таким, как было еще при маме, умершей три года назад. Отец, несмотря на свои восемьдесят шесть, держался молодцом, содержал дом в относительном порядке и наотрез отказывался переехать в дом престарелых. Обычно она навещала его по вторникам, когда у детей после школы была волонтерская работа, и по субботам — уже всей семьей. Но сегодня она приехала по делу.       Михаэль тоже понял, что дочь приехала не просто так, и вопросительно посмотрел на нее.       — Папа, ты ведь там, в Союзе, был в лагере в Туле? Тут такая история… В общем, в России есть одна передача, там ищут пропавших родственников. Моя коллега, она русская немка, ее смотрела, и там была история про одну женщину, которая ищет своего настоящего отца. Я рассказывала своей коллеге твою историю, и она подумала, что, возможно, ты сможешь помочь.       — Линда, я не знал, что ты обсуждаешь на работе мое прошлое, — пробурчал Михаэль, но старческое любопытство взяло верх. — Показывай свою передачу. Такие истории были, но шансов мало. Наше поколение, в отличие от вашего, о своих похождениях не распространялось.       На экране была женщина лет шестидесяти. Темные волосы, голубые глаза… Если бы он запомнил Софью, то мог бы сказать, что героиня передачи похожа на мать. Но он не помнил.       И только по ходу ее рассказа понял, что тогда произошло.       «Я, Макарова Марина Михайловна, хочу найти своего настоящего отца. Моя мама говорила мне, что мой отец, Макаров Михаил Васильевич, погиб в результате несчастного случая на заводе. Оттого она уехала в Норильск — не смогла быть там, где потеряла любимого. А потом поняла, что беременна. Думала, что будет мальчик, назовет в честь отца Михаилом. А родилась я.       Мама сказала, что поначалу она растерялась, а потом обрадовалась: "Хватит Мишек, будет Маринкой". Это она из-за голубых глаз так решила — Марина, морская, глаза цвета моря.       Мама всегда мне говорила, что у меня отцовские глаза.       Когда мама умирала, я рядом была, и она перед смертью вдруг сказала: "Прости, что я тебя обманывала, но так лучше — и для тебя, и для отца твоего". Что лучше — я так и не поняла. Думала, она бредит, может, в последние часы.       А когда я вступала в наследство и, перебирая все мамины документы, нашла похоронку на Макарова Михаила Васильевича, погибшего под Волоколамском в октябре 1941 года… В общем, я поехала в Тулу».       Ведущий прервал женщину. Пошел сюжет про Тулу, показывали завод, и впервые назвали маму Марины по имени — Софья.       Михаэль насторожился и окончательно понял, что это та самая Софья, когда показали дом.       «Как вы можете понять, по прошествии лет прямых свидетельств не осталось. Но из того, что удалось выяснить нашим корреспондентам, возможно, настоящим отцом Марины Михайловны является немецкий военнопленный, который ремонтировал ей разрушенный войной дом.       Если вам что-то известно, то мы ждем ваших откликов по телефону…»       — Что скажешь, отец?       — Скажу, что ничего не знаю о таком.       Михаэлю стоило больших трудов сдержаться. Но он понял Софью. Понял ее мотивы.       — Думаю, дочка, что все это глупости. Боюсь, что тут просто желание переехать в Западную Европу из Восточной.       Если бы она хотела, она бы все рассказала дочери сама. А значит, он обязан сохранить эту тайну.       Линда заметила, что руки отца дрожат больше обычного, но списала это на возраст.       Во сне к Михаэлю пришла Софья и, благодарно кивнув, дала ему кружку студеной воды.       Он знал, что где-то там его ждет тот самый ефрейтор, и в этот раз он даст ему глоток желанной воды.       На сердце у Линды было тревожно, и вопреки всякому обыкновению она перед работой заехала к отцу.       Как впоследствии подтвердит доктор, Михаэль Шнайдер умер от сердечного приступа. А умиротвореное лицо покойного говорило о том, что переход в мир иной был спокойным.