Очарованный | Charmed

« — Спрячь его, — попросил он, с трудом переводя дух и отворачиваясь от меня. Потом он торопливо подошел к окну и выглянул наружу. — Амулеты не настроены на мое племя, но из этого не следует, что они на меня не действуют. Ты часто напоминаешь мне, что в некоторых отношениях я очень похож на людей».

Робин Хобб — "Миссия Шута", Глава 13.

***

— Спрячь его, — повторил он, и голос его дрогнул, едва заметно, словно треснула тонкая ледяная корка. Он не смотрел на меня. Вскинул руки, будто пытался заслониться, но взгляд его по-прежнему был устремлен в окно. Он стоял, напряженный до предела, словно опасался увидеть снаружи нечто, что подкрадывалось из темноты. Я нахмурился, сжав пальцы на вороте рубашки, и повыше натянул ткань. Амулет уже был скрыт от глаз, но Шут, казалось, все равно не мог на меня взглянуть. Щеки его пылали лихорадочным румянцем, а в глазах сверкал беспокойный, слишком яркий блеск. — В чем дело? — требовательно спросил я, хотя в груди уже зарождалась тревога. Он засмеялся — нервно и резко, но смех тут же оборвался, и он покачал головой так, словно пытался отогнать неуместную мысль. В уголках его глаз блеснуло что-то… влага? — Ничего, Фитц, — сказал он наконец. Голос был глухим, будто слова с трудом пробивались наружу. — Мне просто нужно… прийти в себя. Вот и все. — Прийти в себя? — переспросил я, но взгляд сам скользнул вниз, и стоило мне осознать, что именно я увидел, как меня охватила паника. — О. — Сорвалось с губ прежде, чем я успел сдержаться. — О, я… я не знал… не думал… Жар стремительно поднимался к лицу, заливая уши, скулы, лоб. — Все, я ухожу. Уже ухожу, — выдохнул я, пятясь, поднимая ладони, словно это могло как-то меня защитить. Будто передо мной был не человек, а встревоженный зверь, загнанный в угол. Шут резко провел рукой в перчатке по волосам, как будто хотел стереть с себя что-то. Короткий смешок сорвался с его губ — хриплый, сдавленный, но уже не такой нервный, как прежде. В нем звучало что-то иное. — Успокойся, Фитц, — проговорил он, и в голосе скользнула легкая насмешка. Под ней угадывалось нечто жесткое и холодное, как лезвие, спрятанное в складках дорогой ткани. Он выдержал паузу. — Я ведь не собираюсь набрасываться на тебя, словно дикое животное. — Губы его дрогнули в короткой усмешке, но глаза остались серьезными. — Все же у меня есть хоть капля самоконтроля. Я замер. Слова повисли между нами и растворились в напряженной тишине. Я не знал, что сказать. — Я не утверждал обратного, — возразил я, но он только криво усмехнулся и отвернулся, словно мои слова ничего не значили. — И не нужно было, — устало ответил Шут. — Я и так видел это в твоих глазах. Он оперся о подоконник ладонями, резко выдохнул и высунулся в окно, словно надеясь, что ночной воздух сможет вытянуть из него то, чего он не хотел — или не мог — произнести вслух. Словно холод мог стереть с его кожи то, что, казалось, прилипло намертво. — Ты свободен, Баджерлок, — проговорил он наконец голосом Лорда Голдена. — Уходи. Я замешкался. — Ты… ты в порядке? — спросил я, прежде чем успел остановить себя. И, несмотря на то, что разум кричал мне уйти, я шагнул ближе. Я не видел его таким. Никогда. Слишком резкой, слишком… неправильной казалась эта перемена. И если причина в амулете, то виноват в этом только я. Я не мог просто развернуться и уйти. Он медленно повернул голову, взглянул на меня через плечо, приподняв бровь. — Разумеется, в порядке. Не знаю, как у тебя, Фитц, но обычно такие вещи проходят сами. Без последствий. Если, конечно, не считать унижения. — Он резко отвел взгляд, но я успел заметить, как вспыхнули его скулы. — Уйдешь ты наконец? — в отчаянии повторил он. — Это действительно то, чего ты хочешь? Шут резко выдохнул и спрятал лицо в ладонях. — Ты не хочешь знать, чего именно я хочу, Фитц Чивэл, — пробормотал он глухо. — Думаю, для всех будет лучше, если ты покинешь мои покои прямо сейчас. Я напрягся. — Что значит «я не хочу этого знать»? Шут, что на тебя нашло? Почему ты смотришь на меня так, будто я тебе враг? Почему ведешь себя так, будто я тебя предал? Ты злишься на меня? — Я злюсь не на тебя, Фитц Чивэл. Голос его был тихим, ровным, почти задумчивым. Он не смотрел на меня, не пытался оправдываться или объяснять, просто продолжал вглядываться в темноту за окном, словно надеялся разглядеть там что-то, чего не находил здесь. — Тогда на кого? — спросил я, и раздражение прорвалось в голос, прежде чем я успел его приглушить. Меня выводило из себя это упорное молчание, эти расплывчатые полунамеки вместо прямого ответа. Он, как всегда, вел свою игру, притягивал, отталкивал, уходил от сути — и мне это начинало надоедать. Он все-таки обернулся, и его взгляд, обычно наполненный живым блеском, теперь был полон чего-то, чего я так и не смог понять. — На единственного человека, кто этого по-настоящему заслуживает, Любимый, — сказал он, и по спине моей побежали мурашки. Именно сейчас Шут решил назвать меня… так. Я сглотнул. — Я злюсь на себя, — тихо добавил он. Я резко покачал головой. — Не на что тут злиться, Шут. Виноват амулет, а не ты. Джинна сказала, что этот амулет зачарован. Что он заставляет людей видеть меня… чуть привлекательнее, чем есть на самом деле. И, похоже, она была права. Даже если, как ты утверждаешь, на тебя он влиять не должен. — Нет, — сказал он. Просто. Уверенно. Без тени сомнения. Я вновь напрягся. — Нет? — переспросил, уже не пытаясь скрыть раздражения в голосе. — Нет, Фитц, — повторил он. Он медленно выдохнул, потом запрокинул голову, глядя в потолок, и почему-то это простое движение заставило меня вздрогнуть, словно кто-то провел по спине ледяным кинжалом. Я сглотнул. — Что значит «нет»? — спросил снова. Осторожнее, тише. Шут зажмурился, потер пальцами виски, словно пытался избавиться от досаждающей головной боли. — Не сейчас, — тихо пробормотал он. Почти умоляюще. — Не так, Фитц. Пожалуйста. Дай мне… дай нам чуть-чуть времени. Совсем немного, прежде чем… прежде чем ты… Я смотрел на него, и меня не отпускало странное, почти ошеломляющее чувство — словно что-то привычное и незыблемое вдруг дало трещину. Он никогда не запинался, не терял слов, не выглядел… растерянным. В его тоне, в его взгляде не было ни тени обычной насмешки, не было одной из тех игриво тянущихся пауз, которые он так любил использовать. Только болезненная, неприкрытая искренность, с которой он, кажется, никогда прежде не говорил со мной. Он казался таким… уязвимым. Роскошные одежды Лорда Голдена, эта тонкая маска из безупречного театра — все это вдруг стало совсем неважным. Напускное великолепие больше не работало. Передо мной стоял человек, который, кажется, впервые не знал, что делать. Он выглядел так, будто у него забирали нечто важное, что-то, к чему он отчаянно хотел прижаться, что он отчаянно хотел удержать и не отпустить — но не мог. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В этом взгляде было нечто, от чего внутри все сжалось. Неужели он все еще думал о том, что произошло? Я не знал. И не решался опустить взгляд, чтобы проверить. Это было бы неправильно. Неловко. Да и сам факт, что такая мысль вообще возникла у меня в голове, смущал меня куда сильнее, чем я был готов признать. — Ты несешь чушь, — сказал я, пытаясь вернуть разговор на твердую, привычную почву, где все понятно и просто. Он слабо улыбнулся — будто признавая, что я, возможно, прав. — Может быть, — пробормотал он. — И, возможно, так даже лучше. — Лучше? — резко переспросил я. Раздражение вспыхнуло мгновенно — и на него, и на себя. — Ты вообще о чем? — Фитц, не надо. Слишком спокойно. Слишком ровно. Это «не надо» заставило меня сжать кулаки. Хотелось встряхнуть его, заставить сказать хоть что-то внятное. — Я не понимаю… — Понимаешь, — мягко перебил он. — Ты знаешь, что понимаешь. И я знаю, что ты знаешь. Меня передернуло. — Прошу тебя, — продолжил он, и в голосе его появилась странная усталость. Глухая, вязкая. Болезненная. — Оставь это. Просто оставь. Если у тебя ко мне есть хоть капля… Он запнулся. Словно никак не мог подобрать нужное слово. — Хоть капля дружбы. Или уважения. Или… чего-то еще. Просто забудь. И уйди. Слова кольнули больнее, чем я ожидал. — Шут… — осторожно начал я. — Если ты смущен… — Да! — взорвался он, не дав мне договорить. Лицо вспыхнуло таким ярким румянцем, какого я никогда прежде не видел. Он судорожно втянул воздух сквозь сжатые зубы и резко отвернулся. — Так что просто… уходи. — Я не шелохнулся. — Уходи! В голосе вспыхнула злость, такая резкая, что почти ощутимо обожгла кожу. — Почему? Что я сделал? — бросил я ему вызов, сам не зная почему. Раздражение росло. Совсем недавно мы говорили о честности, о справедливости между нами. И вот теперь он снова отталкивал меня без объяснений, словно все это ничего не значило. — Ничего! — воскликнул он, голос его дрогнул. — Тогда почему я должен уйти? — упрямо повторил я. — Потому что, — произнес он глухо. В этом «потому что» звучала такая обреченность, что меня вновь передернуло. — Потому что что, Шут?! — выкрикнул я, и собственный голос удивил меня своей резкостью. — Ты хоть раз можешь сказать мне правду? Я вернулся в Баккип, чтобы служить короне… но еще и потому, что ты сам позвал меня! Я не требовал объяснений, не спрашивал, где ты был все эти пятнадцать лет! Чего, кстати, ты обо мне сказать не можешь. Ты прочел каждую мою запись за годы разлуки, а я для тебя настолько незначителен, что ты даже не удосуживаешься ответить на самый простой вопрос! Я сжал кулаки, чувствуя, как сердце стучит в висках. — Это подло, Шут. Я думал… я надеялся, что значу для тебя так же много, как ты для меня. Скажи мне, чем я заслужил твою злость? И что мне сделать, чтобы это исправить? — Я не зол, — тихо сказал он. — Мне стыдно. И я пытаюсь тебя защитить. — От чего? — спросил я, и голос мой сорвался, но мне уже было все равно. — От правды, Фитц. — Он вздохнул, почти устало. — Всегда от правды. — И что же за правда такая, что ты готов оттолкнуть меня, лишь бы не сказать ее? Он опустил голову, сжал кулаки. — Не заставляй меня говорить это, — тихо, почти неслышно. — Какую правду, Шут? — упрямо повторил я, почти не осознавая, что делаю. Он поднял на меня глаза, и в них было что-то сломанное и беспомощное — но когда он заговорил, голос его оставался ровным, безжизненным, будто каждое слово высушивало его изнутри. — Что я люблю тебя, Фитц. Что я хочу тебя. Я замер. — Что этот жалкий амулет травницы у тебя на шее — не защита, а едва заметная завеса, слабая дымка, за которой я могу спрятать свое истинное желание. Это правда, мой друг. Та, которую ты не хотел слышать. И которую я никогда не хотел произносить. Но теперь ты ее знаешь. Он отвел взгляд. — Надеюсь, ты доволен, — добавил он с каким-то горьким спокойствием. — А теперь, прошу тебя… оставь меня. Позволь мне сохранить хоть каплю достоинства после этих слов. Я стоял, не в силах даже вздохнуть, оглушенный внезапностью признания. Это было последнее, что я ожидал услышать от него. Последнее, что смог бы в нем увидеть. Я смотрел на Шута и не узнавал его. Он был чужим, смуглым подменышем того мальчишки, которого я когда-то знал. Его одежда, его осанка, тон его голоса, даже судьба — все стало совсем другим. Но больше всего отчуждало его от меня не это. А сказанные им слова. Голая, жгучая честность. Страх, который скрывался за ней. И страшная, непреложная неизбежность. Шут из моего детства никогда не сказал бы мне ничего подобного. Никогда. Но правда ли все это? Я вспомнил наши бесконечные разговоры — одни легкие, наполненные смехом, другие — серьезные, напряженные, от которых порой кружилась голова. «Я люблю тебя и все, что делает тебя тобой», — сказал он мне когда-то, будто между делом. «Когда я вспоминаю, как ты был красив…» И еще, пьяным до беспамятства, срывающимся шепотом: «Нечестно. Будь я тогда в себе, я никогда бы не произнес эти слова вслух». Но было и кое-что еще. Воспоминание, от которого я долгие годы отворачивался, потому что оно резало меня глубже, чем многое другое. Я видел перед глазами, как он исчезает в небесах на спине дракона, — с легкой, насмешливой улыбкой на губах, смысл которой я тогда не понял. Он оставил меня. И не вернулся. И еще один момент… тот, о котором я старался не думать. Я всегда твердил себе, что это была случайность, необдуманный поступок юного пророка, охваченного восторгом победы и страхом перед тем, что нас ждет впереди. Я смотрел на него, чувствуя, как что-то внутри дрожит. — Ты… ты поцеловал меня. Слова прозвучали глухо и чуждо. — В каменном саду. Ты поцеловал меня. Я не задавал этого вопроса раньше. Не смел. — Почему, Шут? — мой голос дрогнул, и мне было плевать. — Зачем? Я видел, как его ресницы затрепетали. Как уголки губ чуть дернулись, будто он хотел что-то сказать — и передумал. И затем… слезы. Всего две тонкие, чистые дорожки, пробежавшие по его щекам. — Боги, Фитц, — выдохнул он, нервно проведя рукой по волосам. Пряди, и без того взъерошенные, рассыпались еще сильнее, спутались от его беспокойного жеста. — Как ты думаешь, зачем? Я смотрел, как по его лицу медленно стекали слезы, растворяя грим, оставляя за собой ровные светлые полосы. Под слоем краски обнажалась живая, настоящая кожа — уязвимая, теплая, беззащитная. И вдруг… вдруг мне стало страшно. Так страшно, что перехватило дыхание. — Я не знаю, — сказал я, чувствуя, как слова путаются у меня на языке. — Мне кажется, я даже не задумывался об этом. Он вздрогнул. Будто мои слова ударили его так же сильно, как могли бы ударить стрелы, попади они точно в сердце. Хотя я не желал ему зла. Ни капли. — Разумеется, — отозвался он. Голосом ровным, тихим, безразличным до тошноты. Как разбавленное вдвое вино — лишь слабый привкус от чего-то, что когда-то могло быть крепким. — С чего бы тебе? Я сглотнул. — А ты? — спросил, и даже сам удивился тому, как неуверенно прозвучал мой голос. — Ты думал об этом? Он поднял на меня глаза. В них уже не было ни страха, ни дрожащей растерянности. Только что-то твердое, острое, непреклонное. — Разве тебе недостаточно того, что ты унизил меня, Фитц? — холодно произнес он. — Теперь ты хочешь превратить мои чувства в насмешку? «Мои чувства». Я моргнул. Даже после всего, что он уже сказал, смысл его слов доходил до меня с запозданием, как звук далекого грома после вспышки молнии. Но теперь… теперь он доходил. Он просачивался в меня, как яд, быстрый и горький. — Но почему я? — выдохнул я. В горле пересохло, а голос превратился в сдавленный хрип. — Почему не женщина, Шут? Я… я не понимаю. — И я никогда не надеялся, что ты поймешь. — Казалось, в нем что-то надломилось. — Почему ты, Фитц? Почему именно ты? Он тяжело вдохнул, словно пытался вобрать в себя воздух вместе с болью, а затем выдохнул так, будто этот вздох забрал с собой последние силы. Слезы все еще дрожали на его ресницах, но он и не пытался их скрыть. — Ты задаешь не тот вопрос, Любимый. Думать нужно не о том, почему ты, а о том, почему не ты? Если бы ты только мог увидеть себя так, как вижу тебя я… Он осекся, его голос оборвался на полуслове, словно сам он запутался в том, что хотел сказать. На мгновение повисла тишина, и в ней я услышал, как он сглотнул, прежде чем заговорить снова. — Если бы… — с горечью прошептал он. — Если бы ты смог хоть раз взглянуть на себя моими глазами, ты бы никогда больше не задал этот вопрос. Ты… Шут запнулся, и я невольно задержал дыхание, ловя его взгляд. Почему-то ожидал насмешки, язвительного замечания, чего-то привычного — чего-то, что могло бы ранить, но не застать врасплох. Готовился услышать, что время меня не пощадило, что я слишком наивен, слишком замкнут, слеп к очевидному. «Ты изменился», — мог бы он сказать. «Ты ничего не замечаешь». «Ты стал холодным». «Ты больше не тот, кем был раньше». «Ты… бесполезен», — вдруг прошептал я самому себе в глубине сознания. — …чудесный, — наконец произнес он. Слово прозвучало так, будто оно разорвало его изнутри. — Я не встречал никого, похожего на тебя, Фитц. У меня просто нет слов, чтобы передать, сколько ты для меня значишь. Все, что я знаю, — это что люблю тебя. Так сильно. Так отчаянно. И судьбы наши переплелись так крепко, что мне страшно… страшно даже подумать, что мне придется однажды жить без тебя. Потому что уже не могу. Не могу выбросить тебя ни из сердца, ни из души. Ни даже из своего тела, — его голос стал почти неразличимым, когда он поднял руку в перчатке. Меня захлестнуло — остро, стремительно, всепоглощающе. Искушение было подобно волне, разбивающейся о скалы: неукротимое, ослепительное в своей ярости. Оно бурлило внутри, затапливало разум, перехватывало дыхание. — Я пересек моря и земли, чтобы найти тебя. — Я с трудом улавливал его голос, а он смотрел на меня так, словно я — единственное, что удерживает его в этом мире. — Я искал тебя в каждом своем сне. Я притворялся, играл роль, носил маску шута, потому что так было легче защитить тебя. Легче спрятаться самому. Я скучал по тебе каждую секунду, и неважно, сколько времени прошло. Потому что то, что соединяет нас, Фитц, — оно древнее и сильнее нас обоих. Оно необратимо. Оно всесильно. И оно ужасно меня пугает. Шут резко вздохнул, словно сражался с чем-то внутри себя, но затем встретился со мной взглядом. И в этом взгляде не было ни сомнений, ни страха. — Но ты… ты никогда не пугал меня. Боль причинял, да. Ломал меня раз за разом. Разбивал сердце… — На его губы скользнула тень улыбки, слишком пустой, чтобы быть настоящей. — Но страх? Нет. Никогда. Что можно ответить на такие слова? Они повисли между нами болотным маревом, пропитанное чем-то неуловимым. Это признание было таким обнаженным, таким живым, таким беззащитным, что у меня не находилось слов. Я чувствовал, как оно пробирается в самую глубину, как беспощадная правда укореняется внутри. Шут говорил так, будто боялся произнести это вслух, но я сам не чувствовал страха. В его словах не было ни кощунства, ни греха, ни чего-то, что следовало бы отвергнуть. Нет. Он говорил о любви. О чем-то таком чистом и светлом, что на мгновение оно заполнило ту пустоту во мне, о которой я даже не знал. Я шагнул к нему, и он вздрогнул, судорожно вздохнул, словно только сейчас осознал, что отступать больше некуда. Его спина по-прежнему прижималась к оконному проему, плечи были напряжены, а лицо побледнело до болезненной, почти призрачной белизны. Но даже теперь он не отвел взгляд. Не дрогнул, не попытался увернуться. Он стоял прямо, не сводя с меня глаз — твердо, упрямо, не мигая. И в конце концов сдался не он, а я. Я отвел взгляд, но не в сторону и не вниз. Я смотрел на его губы. Он нервно провел по ним языком, и этот мимолетный жест словно бы отбросил последние сомнения — я шагнул ближе. Теперь между нами не осталось почти ничего. В тишине было слышно, как мы оба дышим — неровно, прерывисто, напряженно. Этот звук с каждой секундой становился все громче, заполняя пространство между нами, отзываясь в висках, заглушая собственные мысли. Когда осталось всего полшага, он вдруг резко выдохнул, сжал зубы и выпрямился, будто собравшись с силами. — Ну что ж, — сказал он. После долгих минут молчания его голос прозвучал странно — неожиданно, слишком громко и как будто неправильно. Так, словно в этот миг слова были лишними. Словно их вовсе не должно было быть. Они могли что-то сломать, разрушить тонкую, хрупкую грань, на которой мы балансировали. Я не ответил. Просто смотрел на него. На его губы. На его рот. На кончик того самого языка, который только что произнес эти слова. Слова, которых я не ждал. Слова, которые он не был обязан говорить. Но он сказал их. И в них не было ни насмешки, ни недоверия. Только тепло. Только доброта. Только любовь. — Ну что ж, — повторил он, но теперь в голосе его проскользнула дрожь. Он был по-настоящему потрясен. Я видел это. Чувствовал. Он смотрел на меня, как смотрят на надвигающийся шторм. Как будто ждал удара — внезапного, обжигающего, неотвратимого. — Скажи что-нибудь, — прошептал он. — Мне все равно что. Только не оставляй меня в этом молчании. Я не вынесу этого. Прошу, Любимый… скажи хоть что-нибудь. И прежде чем я осознал, прежде чем подумал, прежде чем успел остановиться, я сам услышал свой голос. — Сделай это снова. Это было странно. Почти нереально. Сердце билось гулко и оглушительно, будто бы прямо в горле. Губы беззвучно шевелились, слова складывались сами, но мне казалось, что они принадлежат не мне. Словно возникли не здесь и не сейчас, а пришли из далекого, забытого уголка моей памяти. Из той части меня, что давно покрылась пылью и обветшала, но, как оказалось, еще не исчезла. — Что? — недоверчиво спросил он, глядя на меня. Все вокруг было размытым, зыбким. Меня растягивало во все стороны, суставы ломило от напряжения, и на какой-то миг я словно завис в пустоте, в пространстве между «тогда» и «сейчас». Между чем-то важным и страхом к этому прикоснуться. А потом — мимолетное, едва ощутимое прояснение. Такое неуловимое, что, моргни я, и оно ускользнуло бы. Но его хватило. Достаточно, чтобы слова снова вырвались наружу. — То, что ты сделал в каменном саду. Перед тем как уйти. Сделай это снова, — я сказал и шагнул ближе. А затем замер. Потому что, сколько бы ни звучало в голосе решительности, я сам не до конца понимал, о чем прошу. Но он понял. И не колебался. И это почему-то поразило меня. Хотя, если бы я хоть немного лучше его знал, удивляться было бы нечему. Он ждал. Всегда ждал. Ждал только одного — чтобы я позволил. И вот он шагнул вперед, уверенно, без колебаний, сжал мои плечи — твердо, крепко, как будто боялся, что я отступлю. А затем поцеловал. С силой. С пронзительной, обжигающей нежностью. Так, будто в этом поцелуе было все. Так, как меня не целовали пятнадцать лет. Так, как меня не целовали никогда. Его губы были прохладными, дыхание неровным, сердце билось стремительно, резкими толчками. А потом что-то внутри меня дрогнуло. Тонкая, но хрупкая преграда, что так долго стояла между мной и этим чувством, пошла трещинами. И рассыпалась. И прежде чем я успел что-либо осознать, мои руки уже сомкнулись на его талии. И я целовал его тоже. Поцелуй был безжалостным. Властным, горячим, требовательным. Казалось, он не просто прикасался ко мне — он завоевывал, брал себе, делал меня своим. Я чувствовал, как под напором его губ теряется дыхание, а вместе с ним — и мысли, и воля, и вся моя прежняя жизнь. Будто он вырывал из меня что-то важное, а взамен наполнял собой — своей жизненной силой, своей стремительностью, своим безрассудством. Откуда-то из глубины вырвался тихий, приглушенный звук. То ли стон, то ли вздох — сорвался с губ и сразу же исчез в его поцелуе. А потом он прижал меня крепче, и мне показалось, что это движение было полно отчаяния. Или, может, мне только хотелось так думать. Мы опустились на колени, но ни один из нас этого не заметил. Просто вдруг мягкий ковер оказался под нами, будто наши тела сами решили, что так проще, ближе, правильнее. Колени подогнулись, дрожь не позволила удержаться на ногах, но даже тогда мы не остановились. Даже тогда никто из нас не захотел отпустить другого. Я не знал, кто из нас звучал тише, а кто громче. Только вот один стонал глухо и неровно, почти жалобно, точно загнанный зверек, а другой шептал что-то едва слышное, мягкое, успокаивающее, будто убаюкивая. Мне не сразу удалось понять, кто был кем. Но потом я догадался. Эти приглушенные вымученные звуки — они были моими. А он… Он успокаивал меня. Я вздрогнул и распахнул глаза. Он смотрел прямо на меня. Я сжал его сильнее, словно боялся, что, если хоть на миг отпущу его, он исчезнет. А он снова поцеловал меня. Жадно. Беспощадно. Совсем без остатка. Так, будто не существовало ничего, кроме нас. И вдруг, всего на одно невозможное мгновение, мне показалось, что все было именно так. Что никогда прежде не существовало ничего, кроме этого момента, кроме этих губ, кроме его рук, удерживающих меня. Запястье пронзило болью, что-то внутри требовало его прикосновения. Просило. Молило. Я хотел этого. Я хотел его. Я жаждал его. Я тосковал по нему так, как не тосковал ни по кому и ни по чему другому. Я нуждался в нем. Боги. Я так нуждался в нем. Осознание накрыло меня, словно приливная волна — мощно, неизбежно, захлестывая с головой. Я потянул его ближе, крепко сжал, утянул в свое тепло, словно боялся, что если отпущу, он исчезнет, растворится, утечет сквозь пальцы. Он не сопротивлялся. Напротив, с легкостью, от которой у меня пересохло во рту, обхватил ногами меня за талию, зарылся пальцами в волосы, а потом накрыл мои губы своими снова. Уверенно, неторопливо, с той самой пугающей, обжигающей напористостью, от которой у меня перехватило дыхание. И тогда меня пронзило еще одно, куда более неприятное осознание. Он был слишком искусен в этом. Ревность вспыхнула во мне так стремительно, что я не успел ее удержать. Ее острая, колючая игла впилась в грудь, пробежалась по позвоночнику, скрутила мышцы железным узлом. Его губы. Они когда-то касались других. Мне ненавистно было даже представлять это. Я сильнее вцепился пальцами в его бока, прижал ближе, требовательно, жадно, углубляя поцелуй так, будто мог этим стереть все, что было до меня. Он ответил так, как на его месте поступил бы я: подался вперед, прижался бедрами к моим. И в следующую секунду застыл. Замер, как олень, поймавший на себе взгляд охотника, будто любое неосторожное движение могло обернуться катастрофой. Я с досадой зарычал ему в губы. Я не знал, почему он вдруг замер, но мне это не нравилось. Я не хотел, чтобы он останавливался. Я хотел, чтобы он продолжал. Я хотел, чтобы он продолжал. Не разрывая поцелуя, я уперся ступнями в пол, приподнял колени, ловко заключая его в этот спонтанный, жаркий плен. Бедра двинулись вверх, снова и снова, в прерывистом, отчаянном ритме, в немом вопросе, который не требовал слов. Просьба — откровенная, почти инстинктивная. Он резко втянул воздух, и этот сдавленный вдох прокатился по его горлу дрожащей вибрацией, прежде чем раствориться в моих губах. А затем он прикусил мою нижнюю губу — нарочито, лениво, дразняще. И тогда уже из моего горла вырвался тихий звук — не то стон, не то вздох, глухая вспышка удовольствия, когда он притянул губу к себе, медленно, неторопливо втягивая ее между зубами. Он не прокусил кожу, но этого касания оказалось достаточно, чтобы мой и без того шаткий самоконтроль окончательно рассыпался, как стекло. Я хотел сорвать с него одежду. Я хотел пригвоздить его к полу, удержать так, чтобы тепло моих ладоней отпечаталось на его светлой коже. Я хотел… Хотел… Мои пальцы судорожно сжали его бедра. И тут я замер. Он был моим самым близким, самым дорогим другом. Я не мог позволить себе разрушить все это одним неосторожным движением. Но что, если… Что, если это разрушит нас? А что, если станет только лучше? — шептал внутри меня коварный голос, сладко и настойчиво, растягивая слова, словно они были сотканы из искушения. Он так хорошо ощущался в моих руках. Только что сказал мне, какой я чудесный. Сказал, что любит меня. Я едва не задрожал, когда эти слова эхом отразились внутри, точно волна, окатившая меня с головой. А мы все еще не разорвали этот бесконечно долгий поцелуй. Когда он успел запустить язык мне в рот? Обычно мне не нравились такие вещи — слишком навязчиво, слишком интимно. Но сейчас… Сейчас от этого приятно кружилась голова, и я даже не подумал сопротивляться. Охваченный ощущением чего-то непозволительного и запретного, но до невозможности правильного, я провел ладонями вверх по его бокам, очерчивая тонкое, хрупкое тело, и крепче прижал его к себе. Мне казалось, что я схожу с ума. И в то же время никогда в жизни мне не было так ясно, чего именно я хочу. — Фитц? — его голос прорезал тишину, и только тогда я понял, что он отстранился. — Что мне для тебя сделать? Я открыл рот… и закрыл снова. Я не мог сказать. Не потому что не знал ответа — он пульсировал во мне, разгорался в каждом нерве. Просто я не мог произнести этого вслух. Слишком неловко. Слишком стыдно. Но слова и не требовались. У меня был другой способ показать ему. Я продолжал крепко удерживать его одной рукой, а другой потянулся к вороту собственной рубашки. Пальцы дрожали — от нетерпения, от волнения — и все же я умудрился нащупать завязки и неловко их ослабить. Ткань разошлась, оголяя кожу. Я возился всего несколько мгновений, но каждое движение казалось бесконечно долгим, пока, наконец, из-под рубашки не выглянул оберег. Шут вздрогнул, судорожно вздохнул, словно зверь, учуявший запах крови. — Убери его, — слабо прошептал он, но вопреки своим же словам подался ближе, потерся своей грудью о мою, как ласковая кошка, жаждущая прикосновений. Глаза его были затуманены, на губах блуждала довольная, почти ленивая улыбка. И все же в голосе дрогнула едва уловимая нотка испуга. Но если в словах и было сомнение, то глаза цвета чистого янтаря горели только любовью — истинной, непоколебимой. Так что его просьба звучала скорее как ритуал, чем как настоящая попытка возразить. — Нет, — ответил я просто, эгоистично, упрямо качнув головой. — Ты сказал, что это не оберег заставляет тебя хотеть меня. Может, так оно и есть. Но я хочу, чтобы он оставался на виду. Чтобы знать наверняка. — О, Любимый… — выдохнул он едва слышно, сглатывая с трудом. Перчатки заскользили по моим плечам, по рукам — вверх и вниз, неспешно, словно он пытался успокоить не меня, а себя самого. Его зрачки расширились, почти полностью затопив золотистую радужку. — Тебе не нужен ведьмин оберег, чтобы быть уверенным в моем желании. А потом он снова поцеловал меня. Не просто поцеловал — его пальцы медленно, но уверенно потянулись к поясу моих штанов. Я не хотел показаться растерянным, словно невежественный мальчишка, поэтому просто повторил его движение — осторожно, почти робко, внутренне готовясь к тому, что он остановит меня. Я ждал, что он перехватит мою руку, мягко отведет ее в сторону. Но вместо этого он подался вперед, навстречу. Тихий, хриплый стон сорвался с его губ, и он прижался ко мне сильнее, будто бы поощряя. Меня пронзило потрясение. Я чувствовал его. Его возбуждение — осязаемое, неоспоримое, бесстыдно очевидное — вспыхнуло в моей ладони живым огнем. И в этот момент все вдруг стало поразительно реальным. Совсем, окончательно. Не задумавшись, не дав себе времени испугаться, я сделал для него то же, что сделал бы для себя. Медленно, нерешительно сжал пальцы и провел ими вдоль его длины, через тонкую, почти невесомую ткань. Один дрожащий выдох в мои губы. И краем глаза я уже ловлю движение его пальцев, прежде чем осознать — его рука скользнула вниз. А потом — ледяное прикосновение к разгоряченной коже. Я задохнулся. Его пальцы — тонкие, ловкие, неприлично уверенные — сомкнулись на мне, провели вдоль всей длины, медленно и дразняще. Он смотрел мне в лицо. Не просто смотрел — изучал, впитывал, смаковал. Как будто я был чем-то, что он намерен запомнить до самой крохотной черточки. — Впечатляет, — протянул он с ленивой усмешкой, продолжая свое мучительно неторопливое изучение. Его голос был таким же невыносимо медленным, как движения его пальцев. — Раньше, когда мне доводилось видеть его, он выглядел куда скромнее. Я с трудом сфокусировался на его словах. — Разве амулет не должен делать тебя добрее ко мне? — выдавил я. Язык едва ворочался, голос хрипел, будто вовсе не принадлежал мне. Шут лукаво усмехнулся. — Я не человек, красавчик, — напомнил он, наклоняя голову вбок, словно рассматривая меня с нового, более любопытного ракурса. — И, как я уже говорил, у меня весьма неплохой самоконтроль. К счастью для тебя. К счастью? С каждой секундой я все больше в этом сомневался. — Ну, ты… Я… можно? — пробормотал я, даже не зная, как правильно спросить, как выразить все это словами. Рука, лежащая на его теле, дрогнула. Он подался ближе — так близко, что наши носы почти соприкоснулись, и его дыхание, теплое и пряное, коснулось моих губ. — Прошу, — прошептал он. Он говорил, и моя щетина цеплялась за его кожу — грубая, шершавая, она неприятно контрастировала с его безупречной гладкостью. Я кивнул, судорожно, слишком резко, не доверяя собственному голосу, не в силах удержать дрожь. Пальцы дрогнули, когда я потянулся к его одежде. Пуговицы упрямо не поддавались — я возился с ними, лихорадочно и неловко, с запредельным напряжением в каждом движении. Сердце колотилось так бешено, что его гул, казалось, заполнял собой все вокруг. А потом… я потянулся вперед. К нему. Кожа к коже. И замер. Он был холодным. Его возбуждение оказалось таким же холодным, как и все остальное. Почему это так меня потрясло — я не знал. Будто бы я только сейчас, в этот момент, по-настоящему осознал, кто передо мной. Я вдруг задумался: а не ощущает ли он мое прикосновение как облегчение? Как человек, который, дрожа от холода, прячет озябшие ступни под чужие теплые ноги? Его тонкие, почти невесомые волосы между бедер казались совсем другими — не такими, как мои… И тут, нелепо, неуместно, в голову ударила абсурдная мысль: если на них подуть, они разлетятся, как пушинки одуванчика? Я едва не рассмеялся, но взрыв нервного смеха застрял в горле, сменившись чем-то другим — глубокой, гулкой тишиной внутри. Я двигался вслепую, будто пробирался по неизведанной тропе в темноте, осторожно повторяя за ним каждое движение. И с каждым новым прикосновением меня накрывал все больший трепет — то ли от страха, то ли от странного, исступленного восторга. Но сильнее всего меня завораживало его лицо. То, как едва заметно дрожали губы. Как глаза, обычно прищуренные в ленивой насмешке, теперь смотрели так сосредоточенно, будто он пытался запомнить каждое мое касание. В комнате раздавалось только наше дыхание — тяжелое, сбивчивое, тянущееся между нами невидимой нитью. Мы переходили границу, которую раньше даже не замечали. И теперь уже не могли сделать вид, что ее не существует. Я знал, что это — лишь начало. Что если мы захотим большего, нам придется пойти чуть дальше. Но я вспомнил совет моего волка — не думать слишком много, не зацикливаться, не разрывать момент ненужными размышлениями. Просто чувствовать. Гладкость его кожи под моими пальцами. Сладкую дрожь, пробегающую по его телу. Неторопливый, размеренный ритм движений. Просто быть здесь. И надеяться, что мне хватит того малого, что я знаю, чтобы доставить ему удовольствие. Потому что я хотел этого слишком сильно. И удовольствие действительно читалось в каждом его движении, в каждой расслабленной линии его тела. Оно не просто отражалось на лице — оно пропитало его целиком, жило в изгибе губ, в глубине вдохов, в неторопливой плавности жестов. И все же главным для него был я. Его внимание оставалось прикованным ко мне, словно собственные ощущения были чем-то второстепенным. Я видел это. Именно поэтому не отводил взгляда. Не смотрел вниз, не следил за нашими сцепленными руками или за ленивым ритмом своих движений. Я смотрел на него. На резкий, выверенный профиль, на строгую, четко очерченную линию скул, на губы — припухшие, чуть покрасневшие, приоткрытые, будто в них все еще таились отголоски недавних поцелуев. Он заметил мой взгляд и тут же потянулся ко мне, не колеблясь, не сомневаясь, так, будто это было чем-то до смешного простым и ясным. Я не отстранился. Позволил. Потому что в этих поцелуях было кое-что настоящее. Честное. Не спрятанное за привычной игрой полутонов, без ускользающих намеков и недосказанности. Чего-то такого мне всегда отчаянно не хватало. Раньше он не давал мне этого. Но сейчас… сейчас он раскрывался без остатка. И это был редкий, драгоценный дар. Дар, на который невозможно было не ответить. Я жадно поймал его губы, с той же голодной настойчивостью, с какой он искал меня, — и почти сразу почувствовал, как осторожны на самом деле его касания. Он держал меня бережно, почти трепетно, будто я был чем-то до одури хрупким, чем-то, что может сломаться, стоит лишь надавить. Такая забота застала меня врасплох. Даже сейчас, когда мои мысли еще не до конца сложились во что-то связное, он, кажется, почти бессознательно разглаживал складки на моих штанах, будто пытаясь сделать мне удобнее. Но быстро понял, что это бессмысленно. Он чуть отстранился, на мгновение замер, а потом мягко, почти нерешительно прошептал: — Снимешь их для меня? Я моргнул, тяжело выдохнул, приходя в себя. — Эм… я бы рад, но ты сидишь на мне. Он застыл. — О. — Выражение его лица на секунду стало удивленно-смущенным, как будто этот факт и впрямь ускользнул от него. — Да. Конечно. А потом он тихо, коротко рассмеялся и плавно соскользнул в сторону, оставляя между нами пустоту. Я тут же ощутил, как в эту пустоту засасывает. Я не хотел, чтобы он уходил. И он понял это — но слишком поздно. — Прости… Ты не…? — начал он и тут же запнулся, словно не был уверен, какие слова подобрать. Я заставил себя пошевелиться, приподняться, встать, ощущая, как тяжело, почти болезненно пульсирует возбуждение. — Ты все еще хочешь, чтобы я…? — мой голос сорвался, и я почувствовал, как жар заливает лицо. — Да. — Ответ прозвучал сразу. Слишком быстро. Будто он боялся, что я передумаю. — Да. Если ты хочешь. — Короткий вздох. — Да. А затем еще тише, словно не веря в происходящее: — Боги, Фитц, конечно, да. Этого было достаточно. Я не медлил. Небрежным движением снял сапоги и штаны. А рубашку оставил. Почему-то снимать ее казалось… неправильным. Вместо этого я просто ослабил ворот, позволив амулету выскользнуть из-под ткани и свободно лечь на грудь. Он не возражал. Да и не должен был. Его взгляд — пристальный, неотрывный — цеплялся за каждое мое движение. В нем было что-то почти хищное, и от этого внутри меня все сжималось, дыхание застревало в горле. Меня редко разглядывали так — открыто, с неподдельным восхищением, без предвзятости, без скрытого интереса. Обычно, если кто-то смотрел слишком долго, то не на меня, а на мои шрамы — вчитывался в них, выискивал историю, которую я не собирался рассказывать. Я почувствовал, как жар поднимается к лицу, и, подчиняясь привычному рефлексу, попытался отвернуться. Но он не позволил. Его ладонь мягко легла мне на щеку, не давая ускользнуть. — Почему? — спросил он, и от его голоса у меня по коже побежали мурашки. — Почему ты отворачиваешься, Фитц? Ты мне не доверяешь? Дело было не в доверии. — Ты мог бы найти кого-то лучше, чем я. — Слова сорвались с губ прежде, чем я успел их обдумать. Я даже не знал, зачем говорю это вслух. Может, хотел услышать, как он опровергнет. Может, надеялся, что не согласится. Голос предательски дрогнул, и горечь вплелась в него вместе с неуверенностью. — Кого-то моложе. Без шрамов. Красивого. Такого же красивого, как и ты. Его пальцы, до этого едва ощутимо скользившие по моей щеке, замерли. — Иди со мной, — негромко сказал он. Он убрал руку, но прежде чем я успел сделать хоть шаг назад, его ладонь легла мне на плечо — уверенно и решительно. Он развернул меня, повел через комнату, и я позволил. Позволил, хоть нутром уже знал, куда он меня ведет. К зеркалу. К огромному, позолоченному зеркалу во всю стену — тому, перед которым он, должно быть, не раз любовался своими безупречными нарядами, идеально сидящими на его не менее безупречном теле. Но сейчас он не смотрел на себя. Я тоже не сразу взглянул. Только когда мы остановились перед зеркалом, только когда я, задержав дыхание, поднял глаза, меня по-настоящему изумило, как разительно мы отличаемся. Почти обнаженный слуга и его господин, чья одежда осталась почти нетронутой. Лишь ослабленный пояс, лишь расстегнутые пуговицы брюк — легкая, небрежная неаккуратность, намек на нетерпение. И тогда я увидел их. Мельчайшие вспышки света. Тонкие искры, пробегающие по поверхности амулета, словно отраженные лучи далекого пламени. Они переливались, мерцали, манили взгляд, завораживали, будто хранили в себе собственное свечение. Я застыл, очарованный этим странным светом, и с этого мгновения больше ничего не существовало. — Нет. Не туда. Посмотри выше. Посмотри на себя, — тихий голос прозвучал за моим плечом. Я покачал головой, не в силах оторваться от отражения. — Фитц. Пожалуйста. Что-то заставило меня подчиниться, и я с усилием поднял глаза. Взглянул на свое лицо. И замер. — Я… — Прекрасен, — закончил он за меня. Совсем не те слова, что готовы были сорваться с губ. — Боги, ты даже не представляешь, насколько. Его рука скользнула мне на грудь, мягко прижалась к сердцу, словно стараясь почувствовать его ритм. Вторая спустилась ниже — медленно, уверенно, без тени сомнения. Я ахнул. Меня пронзила дрожь, ноги ослабли, когда его пальцы вновь заскользили по моей коже. Перед зеркалом, под его руками, я чувствовал себя оголенным до самой сути — и дело было совсем не в одежде. Его подбородок устроился у меня на плече, дыхание согревало шею. А взгляд… В отражении наши глаза встретились, и я уже не смог отвернуться. — Ты сомневаешься? — спросил Шут, и мне пришлось сглотнуть, чтобы удержать на грани рвущийся наружу звук. — Думаешь, я лгу, друг мой? Неужели ты мне не веришь? Я верил. Я не чувствовал ничего, кроме этого жгучего, всепоглощающего желания. Но ведь все это было лишь из-за ожерелья, твердил я себе. Мне нравилось смотреть только потому, что я видел его — покоящееся у меня на шее, заставляющее испытывать к себе такие чувства, каких не знал прежде. Я смотрел на человека перед собой — и жалел его. Я хотел для него лучшего. Счастья. Спокойствия. Умиротворения. Я желал подарить ему удовольствие, нежность, радость. Хотел окружить его добром, чем-то важным, ценным, драгоценным. Хотел дать ему вещи, подобные этой связке кожаных ремешков и бусин. И кажется, Шут понял это одновременно со мной. — Ты хочешь, чтобы я убрал его? — прошептал он, хотя по затянутому поволокой взгляду я видел: он сам этого не желал. Я покачал головой. Простое движение далось мне так тяжело, словно я двигался в вязком меде. — Нет… Оставь, — пробормотал я. — Пусть будет. В отражении его золотистый силуэт согласно кивнул, а затем мягко склонился к моей шее. Губы коснулись кожи, чуть приоткрылись — прохладные, обжигающе-легкие на разгоряченном теле. — Я весь в поту, только после тренировки, — выдохнул я рассеянно, почти мурлыча от удовольствия. — Мне все равно, — прошептал он в ответ, провел языком по солоноватой коже, и я инстинктивно подался вперед — в его руку, в его прикосновение. Из груди вырвался тихий, протяжный стон. Я не почувствовал стыда. Даже не позволил себе задуматься о нем, пока в зеркале продолжало мерцать ожерелье. Я знал, что оно должно оставаться на виду. И эта уверенность принесла мне странное облегчение. Я был этому искренне, глубоко рад. — Продолжи сам, — мягко предложил он. Его голос убаюкивал, вел за собой. — Всего на мгновение. Пока я кое-что найду. И прежде чем я успел осознать смысл сказанного, он направил мою ладонь вниз — туда, где уже двигалась его собственная. Я был так заворожен нашим отражением, что не сразу уловил суть этого движения. Понял лишь тогда, когда все уже произошло — когда моя рука легла туда, куда он ее направил, когда его пальцы на миг переплелись с моими в мягком, обжигающе-ласковом прикосновении, прежде чем он отстранился, оставив на моей щеке теплый, короткий поцелуй. — Ты знаешь, что делать. Не останавливайся, пока я не вернусь. Он сжал мои бедра — крепко, словно сам не мог решиться разорвать контакт. А потом просто… исчез. Я резко втянул воздух и, не удержавшись, обернулся, но даже не успел его увидеть. — Не смотри, — раздалось откуда-то позади. — Не поворачивайся, Любимый. Просто смотри в зеркало. Смотри на себя, Фитц. Голова слегка кружилась. Я сглотнул. И подчинился. В конце концов, я всегда исполнял его просьбы. А эта была, пожалуй, одной из самых простых. Я задумался. Как давно я не касался себя вот так? Почему не позволял себе этого? Ведь это… приятно. Разве я не хотел чувствовать себя хорошо? Нахмурившись, я всмотрелся в свое отражение. Из глубины зеркала на меня смотрел человек, которого я едва узнавал. Лицо у него было выразительное, живое, наполненное какой-то притягательной силой. На коже — следы старых шрамов, а нос едва заметно искривлен, но это не портило его, напротив — делало запоминающимся и особенным. Он был сильным, гордым. И у него были мои глаза. Я понимал, что смотрю на собственное отражение, но ощущение было странным, до одури непривычным. Будто я видел себя впервые. И впервые по-настоящему любил свое отражение. Запястье дрогнуло, движение вышло чуть резче, чем я ожидал, и сердце отозвалось мгновенно. И не только сердце. Из груди вырвался едва слышный вздох. Шута не было рядом, но я почти чувствовал его взгляд — внимательный, одобрительный, полный той терпеливой нежности, от которой у меня всегда сбивалось дыхание. А потом он снова появился в отражении — и я чуть не застонал от облегчения. Его силуэт вновь слился с моим, очертания растворились в отблесках позолоченной рамы. Теперь он был почти раздет — без камзола, без узких брюк, без начищенных сапог. На нем оставалась только длинная рубашка, шелковистая, струящаяся, цвета густой зелени летнего леса. Солнечные лучи цеплялись за его кожу, осыпая золотом, ласкали шею и ключицы. — Ты и правда это сделал, — Шута говорил мягко, с оттенком восхищенного удивления. — Ты сам этого хотел? В руках у него что-то блеснуло, но я не стал вглядываться. Мне было важнее его лицо. — Я бы не делал этого, если бы не хотел, — выдохнул я, и в этот момент понял, что это правда. И добавил, потому что знал — это тоже правда: — И мне не нужен амулет, чтобы желать тебя. В зеркале он улыбнулся мне — так, как улыбаются только самым близким. Без защитного лукавства, без скрытых смыслов, открыто и честно. — Правда? — с надеждой переспросил он. Я кивнул, будто во сне. — Ты любишь меня, — сказал я, и сам не узнал свой голос. Он дрожал, но не от страха. Я снова посмотрел в зеркало, на то самое лицо, которое знал до боли. Темные глаза, знакомый шрам на щеке, тень робкой улыбки. Лицо, которое я когда-то боялся увидеть таким. — Ты любишь меня так, как я всегда мечтал любить себя. Что-то глухо стукнуло о пол, но я не успел осознать, что именно — в следующее мгновение он обнял меня, сжал крепко, словно боялся, что я исчезну. — О, Фитц… — прошептал он мне в висок, прильнув так плотно, что его дыхание обжигало мою кожу. В его голосе было столько чувств, что мне показалось: еще чуть-чуть, и его сердце разобьется прямо в моих руках. — О, мой Фитц, моя любовь… Его ладонь медленно скользнула вниз, находя мою, и я позволил ему. Потому что его прикосновение было лучше всего, что я когда-либо чувствовал. Я подумал, что, может, он чувствует то же самое. Я подумал, что, может, он вновь поцелует меня. — Можно мне уже не смотреть? — спросил я хрипло. — Я хочу видеть твое лицо, а не свое. Он не ответил сразу. Я ощутил, как его губы коснулись моей челюсти, как жарко колотится его сердце у меня за спиной. — Ты правда этого хочешь? — шепнул он. Я кивнул, развернулся, шагнул к нему — и в следующую секунду мы уже падали на ковер, сплетаясь в единое целое. Мы целовались. Он был прекрасен. Его губы — горячие, жадные, живые — заполняли собой весь мир. А я… Я на какое-то мгновение был совершенно, безоговорочно счастлив. Когда я подался вперед, накрывая его своим телом, между нами качнулся амулет, касаясь разгоряченной кожи. Я не был уверен, сколько из моего веса он готов принять — его фигура казалась такой легкой и почти хрупкой. Но сомнения развеялись в одно мгновение: он резко, решительно притянул меня к себе, не оставляя ни малейшей возможности отстраниться. И когда наши тела соприкоснулись, скользнули друг о друга, я вновь задрожал. Он посмотрел на меня снизу вверх — взгляд горящий, голодный, почти безумный. Там, в янтарной глубине, разгорался живой огонь. — Что? — выдохнул я, пьяный от прикосновений, от этого огня, от заполнявшей воздух между нами любви, казавшейся осязаемой. Я хотел остаться в этом чувстве. Окунуться в него. Раствориться. Закутаться, как в теплый, уютный плащ, согревающий даже в самые лютые холода. Сделать это чувство своим оберегом, своей тайной силой, талисманом, который никогда не даст заплутать. Я хотел, чтобы любовь ощущалась именно так — всегда. Сколько бы ни длилась моя жизнь, я жаждал знать, что значит быть любимым. — Просто мне в голову пришла одна мысль, — с улыбкой в голосе проговорил он. Потом намеренно, почти вызывающе толкнулся бедрами. — Способ, который сделает нам обоим чертовски хорошо. Хочешь попробовать? Вместе со мной, Фитц? Мне не нужно было времени на раздумья. Все, чего я хотел в этот миг — это чувствовать, проживать это ощущение вместе с ним. Я судорожно кивнул. Он рассмеялся. А затем обхватил мое лицо ладонями и поцеловал, не переставая улыбаться. — Как же я рад, — выдохнул он с нежностью, от которой у меня вмиг закружилась голова. — Я так давно хотел сделать это для тебя. — Сделать что? — спросил я, с легким замешательством следя за тем, как он вытянул руку, наощупь шаря по ковру. — Да что угодно, — беспечно бросил он, и его рука вновь появилась в поле моего зрения. В пальцах поблескивал небольшой стеклянный флакон, изящный, с тонкой резьбой по зеленоватой поверхности. В нем переливалась густая жидкость. — Ликер? — спросил я, нахмурившись. Шут покачал головой, глядя на меня снизу вверх с хитрой, чуть игривой улыбкой. — Масло, — поправил он. Потом приподнялся, зажав флакон между пальцами, и зубами ловко вынул пробку, сплюнув ее куда-то в сторону. — Лавандовое. — О, — только и выдохнул я, все еще не вполне понимая, что он задумал. Мое замешательство, наверное, отразилось на лице, потому что в его взгляде появилось нечто новое — мягкость, тепло, уверенность, обещающая, что я могу довериться ему. — Дай мне руку, — сказал он негромко. Я повиновался, не раздумывая. Он медленно вылил масло на мою ладонь — густая золотистая струя мягко легла на кожу, поблескивая в лучах закатного солнца, словно мед, медленно стекающий по краю ложки. Запах лаванды окутал нас. Флакон с легким стуком упал куда-то в сторону, а Шут поднял свою обнаженную ладонь и прижал ее к моей. Наши пальцы скользнули друг по другу. Я чувствовал его тепло, его дыхание, ощущал, как между нами натягивается невидимая, пульсирующая нить. — Сядь, — прошептал он. Я повиновался. Он медленно повел наши сцепленные руки вниз, к тому месту, где сходились наши тела. Я не был готов. Сдавленный хриплый стон сорвался с губ прежде, чем я успел осознать его, а Шут, будто подхватив мои ощущения, застонал в ответ — тихо, сладко, с какой-то почти болезненной одержимостью. А потом все переменилось. Он двинулся мне навстречу, я — навстречу ему. Наши ладони, скользкие от масла, двигались в едином ритме, лаская, пробуждая что-то пьянящее и древнее, захватывающее дух. Все слилось в один вихрь — прикосновения, тепло, ароматы, ощущение друг друга. Как он мог все это знать? А я — нет? Где-то на грани удовольствия пронзила колючая вспышка ревности. Я не хотел думать о том, что он мог делать такое с кем-то еще. Казалось, это должно принадлежать только нам двоим. Такое близкое, интимное — как можно было научиться этому у кого-то другого? Кто дал ему этот опыт? — Какой же мрачный взгляд, — выдохнул он, выгибаясь подо мной. В его глазах сияла полуулыбка, но пальцы не замерли ни на миг. Наши руки продолжали ласкать, исследовать, вплетаться в единый ритм, наполняя пространство между нами сладким, тягучим жаром. — Не поставить ли мне тебя снова перед зеркалом? Пока он говорил, его ладонь скользнула вверх, теплыми пальцами убирая прядь волос за мое ухо. Движение легкое, естественное — как будто он делал это тысячу раз. — Ты выглядишь сердитым, — заметил он и прищурился. — Ты всегда так смотришь, когда тебя укладывают в постель? Я не был сердит. Я ревновал. Ревновал до боли — к тем, кто успел коснуться его раньше, кто знал, как он двигается, как дышит, как звучит его голос на пике страсти. К тем, кто прежде, чем я получил эту возможность. — У меня слишком мало опыта, чтобы все это знать, — ответил я, и мой собственный голос показался мне чужим — низким, напряженным, будто натянутая тетива. — А у тебя? — А что у меня? — переспросил он, запрокидывая голову назад и нетерпеливо дернув бедрами вверх. — С кем ты спал? — Я попытался задеть его, взять на слабо. Но его рука тут же нашла мою — требовательная и жадная — вынуждая двигаться в том же ритме. Снова. И снова. Пока мне не осталось ничего, кроме жара, холода и трения, сжимающего грудь до дрожи. — А зачем тебе это? — протянул он, и я заметил, как дрогнули уголки его губ. — Хочешь поблагодарить их за то, чему они меня научили? Его взгляд скользнул вверх, к моему медальону, который раскачивался в воздухе, точно маятник, отмеряя секунды или удары сердца. И вдруг его лицо вспыхнуло озорной, почти детской радостью. — Ты ревнуешь, Фитци-Фитц? — восхищенно выдохнул он. — Нет. Да. Мучительно. Нестерпимо. Он рассмеялся — слишком довольный, с той самой дерзкой самоуверенностью, которая всегда меня выводила из себя. А потом протянул руку, крепко обхватил мою шею сзади, заставляя податься вниз, ближе, ближе, пока наши губы не столкнулись в поцелуе — жадном и глубоком, таком, будто он награждал меня за мою глупую ревность. А затем его ладонь выскользнула из-под меня, пальцы скользнули к моему локтю, легчайшее прикосновение — просьба, молчаливый призыв, толчок. Мы двигались настолько слаженно, будто наши тела были созданы, чтобы сливаться вот так — без зазоров, без границ, без различий. Масло смягчало каждое движение, позволяло скользить, чувствовать, вжиматься плотнее, так, что невозможно было понять, где заканчиваюсь я и начинается он. Горячие, напряженные мышцы бедер встречались с прохладной и влажной кожей, и этот контраст будоражил, заставлял мое пламя разгораться еще сильнее. Трение. Жар, запертый между нами, упругий и неумолимый, разгорающийся с каждым толчком. Я разжал пальцы, едва давая себе возможность ослабить хватку, но он уже знал этот жест, перехватывал мою руку, только чтобы я тут же опередил его. Мгновение — и его запястье оказалось прижатым к полу, а он — лишенным возможности воспротивиться. Он застыл. А затем вдруг выгнулся подо мной, растеряв остатки своей привычной насмешливости. Стоны срывались с его губ — и тонули в моих. Я знал: если он продолжит, если будет двигаться так и дальше, если продолжит извиваться, толкаться мне навстречу настолько жадно и нетерпеливо, то все закончится слишком быстро. Намного быстрее, чем мне бы того хотелось. Потому каждое его движение подчиняло. Я забывал, кто я. Забывал, что могу сопротивляться. И сдавался — так, как не сдавался уже многие годы. Я чувствовал себя мальчишкой — как в те давние времена, когда любое прикосновение сводило с ума, когда желания казались простыми и первобытными, лишенными сложных расчетов и оглядок. И, может быть, именно это было самым невыносимым. Потому что в этой любви было что-то юное. Непритязательное. Почти невинное. Как у тех, кто еще не знает, как правильно. Но уже знает, что хочет. Я поймал себя на мысли: а что, если бы все это случилось раньше? Когда я был моложе, неопытнее, трепетнее в своих желаниях? Может, мы делали бы это украдкой, прячась в тесной палатке, где-то в горах, где ночь пахнет снегом и хвоей, а дыхание клубится белыми облачками в прохладном воздухе. Может, мы, дрожа от холода и жара, нашептывали бы друг другу торопливые, сбивчивые слова, стыдливо пряча пылающие лица в изгибах плеч — ведомые только своими неумелыми, судорожными движениями. А может, это было бы там, в его хижине в Джампи — там, где он когда-то заставил меня почувствовать себя по-настоящему спокойным. Почувствовать себя в безопасности. Интересно, стал бы он тогда делать все, что только мог, лишь бы я не боялся? Лишь бы я доверился ему до конца? Я хотел спросить его об этом. Но едва приоткрыл губы, как вместо слов вырвался лишь прерывистый глухой выдох. Он изменил положение — легко, без единого усилия — и я тут же ощутил его сильнее, острее. Все внутри перевернулось, вспыхнуло от прикосновений, от нового угла, от его гибкости — и от наглости, с которой он позволял мне делать с ним все, чего я хотел. Мои бедра дрожали — от напряжения, от попытки удержать себя в руках, не поддаться первобытному желанию двигаться жестче, вжимая его в пол и теряя остатки самоконтроля. Его ладонь скользнула вниз и требовательно сжала мое бедро. — Не вздумай сдерживаться, — выдохнул он мне в губы. — Дай мне все, что у тебя есть. Я хочу. Он просил. Нет. Он требовал. И кто я такой, чтобы отказать ему? Я подался вперед, больше не думая ни о чем. Ни о прошлом. Ни о будущем. Ни о том, каким я когда-то был. Только о нем. — Да… — сорвалось с его губ. Голос дрожал, хрипел, звучал так, будто само это слово было молитвой. — О боги, да. Именно так, Фитц. Его восторженный, прерывистый шепот, полное предвкушения и желания одобрение — все это лишь подстегивало меня, разжигало азарт, заставляя брать больше и смелее. Я и представить себе не мог, что одно только соприкосновение двух тел способно затягивать в такой омут, кружить голову до потери разума. Но вот оно — невообразимое и головокружительное. Я осмеливался надеяться, что для него это так же невыносимо, так же непостижимо сладко. Что его охватывает то же безумие, тот же жар, не позволяющий думать ни о чем, кроме движения, кроме того, что происходит между нами. С каждым мгновением, с каждым толчком он отзывался сильнее, теряя остатки контроля, безнадежно охваченный этим чувством. Когда его губы не были прижаты к моим, я ловил его взглядом — не мог позволить себе упустить тот миг, когда он полностью растворится во мне. Но и упустить его было невозможно. Звук, сорвавшийся с его губ, ударил меня в самое сердце, пронзил насквозь, разлился по венам горячей медью. Почти, почти это могли быть рыдания. Но в них звучало нечто большее, чем просто сладкая пытка. В них была чистота, первозданность, красота — за пределами понимания. Я не знал этот язык. Но он говорил на нем. И если бы я не боялся заглушить его стоны, я бы поцеловал его в этот миг. Вместо этого я просто склонился ближе, коснулся лбом его лба, ощущая, как он содрогается. Увидел, как сперма жемчужными нитями разливается между нами, сливается с теплом масла, с потом, с влажностью спутанных, истерзанных одежд. Я продолжал двигаться, снова и снова, отчаянно, забываясь в нем, позволяя себе найти утешение в этом последнем порыве — в соприкосновении наших душ. Мое дыхание сбилось, срываясь на хриплые, полуосознанные звуки. А потом внутри что-то вспыхнуло — ослепительно, непреодолимо, с головой захлестнув меня, не оставив в целом мире ничего, кроме нас двоих. И в этот самый миг его ладонь легла на мое лицо — теплая, заботливая, невесомая. Провела по щеке, спустилась к пояснице, убаюкивая и принимая. — Прекрасный, — прошептал он. — Изумительный. И я сломался. Разбился, рассыпался, растаял под тяжестью его любви — такой простой, такой безоговорочной, такой необъятной. Он обнял меня, не думая ни о масле, ни о разнице в весе. Его руки сомкнулись вокруг меня так крепко, что могли бы удержать целый мир, если бы тот вдруг начал рушиться. Сквозь тонкие занавеси нас касались солнечные лучи, игриво золотя мои растрепанные волосы, освещая кружившиеся в воздухе пылинки, так похожие на крошечные дневные звезды. Я зажмурился. Веки стали тяжелыми, и удерживать их открытыми больше не было сил. Он обнимал меня так крепко и так уверенно, что я, кажется, задремал прямо на нем — всего на несколько минут, может, чуть больше. Если ему и было неудобно, он не сказал ни слова. Только притягивал меня ближе, вдыхал мой запах, позволял мне утопать в его. Прижался лицом к моей шее. Я чувствовал, как его губы там двигаются — едва-едва, чуть слышно. Он что-то шептал мне прямо в кожу. Амулет травницы покоился на груди, теплый от его дыхания. Я ждал, когда придет осознание. Ждал, когда за ним явится раскаяние — тяжелое, темное, холодное, как вода в лесном озере. Но ничего не пришло. Я был сыт. Я был любим. Я лежал в объятиях самого дорогого мне человека. Я искал в себе страх — страх перед ним, перед тем, что между нами случилось. Искал изо всех сил, но находил лишь теплую, глубокую, почти пугающую тишину. — Люблю тебя, — пробормотал я, совсем глупо. Он шумно вздохнул. — Ты испортил мою рубашку. — Голос прозвучал приглушенно, как будто он говорил в подушку. — А служишь у меня всего день. Ты просто отвратительный слуга. Он замер. А потом, едва слышно, будто совсем случайно выдохнул: — Я тоже тебя люблю. Объятия стали крепче, надежнее, казалось, только эти руки могли удержать меня и защитить от всего, что существует за пределами наших тел. Меня давно никто так не защищал. И я позволил. Просто дал ему сделать то, чего он хотел, даже если от этого было нестерпимо больно. Позволил, когда он осторожно убрал с моего лба влажные пряди. Позволил, когда его пальцы неторопливо разгладили ткань моей рубашки — словно в попытке вернуть ускользающему порядку хотя бы иллюзию контроля. Когда я лениво перекатился на спину, ощущая, как липнет к коже масло, он последовал за мной. Все так же близко, все так же не отпуская. Теперь он смотрел на меня сверху вниз, а его светлые волосы рассыпались мягкими прядями, ловя последний закатный свет. Он был так близко, что я видел, как подрагивают тонкие ресницы, как вспыхивают в полумраке крошечные нарисованные чешуйки у его глаз. Они сверкали, подмигивали в такт нашему дыханию. Я поднял руку и кончиками пальцев провел по одной из них — так, как хотелось с самого первого мгновения, как только я их увидел. — Они тебе нравятся? — неожиданно спросил он. — Не знаю, — честно ответил я, позволяя руке замереть у его виска, прежде чем продолжить движение — большим пальцем очертить ровную линию носа, указательным мягко скользнуть вниз, по теплой коже его челюсти. — Они странные, но… тебе идут, думаю. Хотя без них ты мне нравишься больше. — Больше? — повторил он, голос его стал тише, задумчивее, и губы тронула лукавая улыбка. Он наклонился чуть ближе, позволяя дыханию коснуться моей кожи. — Насколько больше? Я не стал отвечать. Просто приподнялся на локтях и поцеловал его. Он тут же поймал мое лицо в ладони и ответил с той же поспешной жадностью. Его волосы, пахнущие солнцем и чем-то терпким, сомкнулись вокруг нас невесомым занавесом. Горячие пальцы скользнули по моим скулам, спустились к шее. Где-то внизу переплелись обнаженные ноги. И я вдруг осознал, что никогда раньше не чувствовал себя так свободно в чужих объятиях. Как будто здесь нельзя было ошибиться. Как будто все, что я делал, было правильным. Как будто ему просто было хорошо — потому что я здесь. И я был счастлив — до ломоты в груди счастлив, что он здесь тоже. И счастлив, до головокружения, что он меня так целует. А потом он медленно закрыл глаза и, проведя ладонями по моим щекам, по короткой щетине, по ключицам, ловко сомкнул пальцы на тонкой цепочке моего ожерелья. Я не сопротивлялся. Только задержал дыхание и наблюдал, как он осторожно снимает амулет, медлит всего мгновение — а затем резко отбрасывает назад, прочь от моего взгляда. И когда его глаза снова распахнулись, в них было столько нежности, сколько я, кажется, никогда прежде не видел на чьем-то другом лице. — Ты мне тоже нравишься без всего этого, Фитц, — тихо произнес он. — Ты нравишься мне таким, какой ты есть. Надеюсь, и тебе тоже. Он отстранился, но на этот раз, вставая, не просто оставил меня позади, а протянул руку. Помог мне подняться, будто знал, что мне это нужно. — Пойдешь со мной к зеркалу еще раз, Любимый? Я кивнул, зачарованно глядя на него — взъерошенного, сияющего, ослепительного, как кусок необработанного золота. Я не знал, что увижу в зеркале на этот раз, но не ждал от отражения ничего нового. Ожерелье осталось лежать где-то позади, и теперь там был только я. Нагой. Без волшебного амулета, который мог бы смягчить взгляд того, кто смотрел на меня оттуда. Но все, чего я не находил в собственных глазах, отражалось в глазах Шута. Я пытался увидеть себя его взглядом. Щурился, всматривался, старался поймать в отражении то, что видел он. Изучал себя отстраненно, насколько мог холодно, и выдерживал этот взгляд ровно столько, сколько позволяли силы. Моя синяя рубашка слуги — та, которую он заботливо расправил, едва я скользнул по ней взглядом, — выглядела помятой и запачканной после всего, что между нами было. Ноги оставались обнаженными, и теплый свет в комнате подчеркивал влажный блеск масла на внутренней стороне бедер. Волосы выбились из строгого хвоста, спутанными прядями ложились на спину — слишком длинные, слишком взлохмаченные. Неровная щетина. Губы чуть припухли. Но… — Я не так уж плохо выгляжу, — удивленно пробормотал я, вглядываясь в свое отражение. Он ничего не ответил — только склонился ко мне и на долгий миг прижался губами к моему плечу. Тепло его дыхания скользнуло по коже, и я вздрогнул. — Ты никогда плохо не выглядел, — негромко сказал он, словно это было самой очевидной истиной. Я продолжил изучать себя в зеркале, и вдруг мысль настигла меня так резко, что я едва сумел ее озвучить: — Я похож на своего отца, — прошептал я, пораженный этим открытием. Шут кивнул — так, словно ждал, когда я сам это замечу. — Немного, — согласился он. — Для тех, кто знал его. Или знал тебя. Его пальцы осторожно скользнули по моему шраму, таким легким движением, будто он пытался разгладить его, стереть, хотя знал, что это невозможно. — Но только если внимательно посмотреть. Я взглянул на него через плечо. — А ты?.. Ты смотришь? Он встретил мой взгляд спокойно, без тени сомнения или насмешки. — На тебя, Любимый? Да. Я всегда смотрю на тебя. Затем он улыбнулся, мягко приподнял мой подбородок костяшкой пальца и вновь повернул мое лицо к зеркалу. — Вот, — сказал он, будто ставя точку в каком-то важном разговоре. — Таким я всегда тебя видел, Фитц. А ты — никогда. Может, сегодня что-то изменится. Хотя бы чуть-чуть. И это действительно было так. Почему — я не знал. Я понимал, что все дело в странной магии травницы, но какое-то время мне казалось, что я больше, чем сумма своих частей. Больше, чем набор ошибок, боли, тревоги и усталости. И осознание этого приходило ко мне медленно, пока я разглядывал его отражение рядом с собой. Такое неземное, столь прекрасное в этом мягком свете. Он видел меня настоящего. И все равно хотел меня. Я не мог в это поверить. Но от этого желание становилось только сильнее. — Сделай это, — выдохнул я, и голос дрогнул, сорвался на хрип. Я порывисто закатал рукав, задрал выше локтя, открывая кожу. — Пожалуйста. Любимый. Сделай. Его губы дрогнули, медленно приоткрылись — будто он хотел что-то сказать, но не находил слов. Взгляд скользнул вниз, к тому месту, где на моей руке все еще угадывались неявные отпечатки. Следы, оставленные когда-то его пальцами. Следы, что до сих пор помнили его прикосновение. Тоска по утраченному двойнику. Я слишком долго отказывал нам обоим в этом слиянии. Теперь я жаждал его. Так, как утопающий жаждет воздуха. Как изнывает без солнца странник. Я жаждал его. До судорог в пальцах, до ломоты в груди. Боги, как я жаждал его! — Я хочу этого, — выдохнул я. — Я хочу тебя. — Убери, — отозвался он. Почти умоляюще. Но даже когда он произносил это, его рука уже подалась вперед, и перчатка начала медленно сползать вниз. Золотые глаза встретились с моими в зеркале. Я не отвел взгляд. — Фитц, прошу. Закрой. — Нет, — тихо сказал я. — Нет, не в этот раз. Он сглотнул, дыхание его стало неровным. — Это будет… неразумно, — прошептал он. Но пальцы уже дернули ткань, стягивая перчатку, палец за пальцем. — А дурак должен быть существом разумным, верно? — повторил я когда-то сказанные им слова. Он вздрогнул, услышав их теперь из моих уст. — Видимо, не сегодня, — выдохнул он, и его голос сорвался, а следом задрожал и он сам, когда я развернулся в его объятиях, поднимая запястье. Между нашими телами оставалось слишком мало воздуха. Или, наоборот, слишком много. — Пожалуйста, — шепнул я, зная, что он уже все решил. В его взгляде отразилось… что-то. Понимание — непрошенное, но неизбежное. Истина, которую я пытался скрыть. От него. От себя. От нас обоих. Но теперь прятаться было некуда. И он увидел. Именно поэтому, думаю, в конце концов он и уступил. Я следил, как в его ухе покачивается серьга — та самая, которую я давным-давно велел ему спрятать. Она двигалась, когда он склонился ко мне, как прежде, лбом ко лбу, близко, до мурашек. — Ты уверен? — спросил он в последний раз. Я моргнул, пораженный тем, что действительно был уверен. — Кажется, всегда был, — ответил я. И тогда его прохладные губы коснулись моих. И его серебряные пальцы легли мне на кожу. И он снова был во мне — не просто рядом, но во мне, так, будто мы никогда и не разлучались. Облегчение накрыло меня, глубокое, как и его любовь — если и правда возможно измерить столь бесконечную вещь. Будто отраженная через него, моя собственная ценность вдруг удвоилась. «Ты не можешь так хорошо думать обо мне», — сказал я, почти уверенный, что он шутит. «О, могу, — ответил он. — И думаю. И всегда думал, с тех пор, как узнал твое имя». Я позволил этим словам захлестнуть меня, заполнить собой все пустоты. Я растворился в них. И он — во мне. Где-то позади, на полу, лежал забытый амулет колдуньи, но он уже ничего не значил. Не теперь. Не здесь. А я стоял в его объятиях. В объятиях друга, но и кого-то куда более значимого. И впитывал ощущение доброты. Не заслуженной. Не вымученной. Безусловной. На мгновение, в этом хрупком пространстве, я отбросил страх за принца. За мальчика. За моего волка. На эти несколько бесценных мгновений я позволил себе выдохнуть и освободиться от тяжести бесконечных тревог. И в этой драгоценной неподвижности вдруг понял: мне не нужно быть лучше, сильнее, краше. Мне вполне достаточно быть собой. Для Шута. И для себя.