Одержимость

Утро пришло не с солнечными лучами, а с серым, рассеянным светом, пробивавшимся сквозь высокие узкие окна. Санса проснулась от непривычной тишины — не городского гула, а глубокого, почти звенящего затишья. На мгновение она забыла, где находится. Затем память вернулась тяжёлым каменным грузом. Она встала, нащупала шерстяные тапочки у кровати и подошла к окну. Внутренний сад под её окном был тщательно ухоженным, но в нём царила строгая, почти военная геометрия кустов и гравийных дорожек. Ничего буйного, ничего свободно растущего. Красота под контролем. В гостиной на столе уже стоял свежий завтрак: каша с мёдом и орехами, чай в глиняном чайнике. Просто, сытно, без излишеств. Рядом лежала стопка чистого белья — простые шерстяные брюки, тёплые джемперы, носки. Ничего из того, что она оставила в квартире Джоффри. Всё новое, качественное, но лишённое намёка на роскошь. Это были вещи для жизни, а не для показа. Она переоделась. Ткань была грубоватой, но честной. В этом был странный уют. Когда она допивала чай, в дверь тихо постучали. «Войдите». Вошла не горничная, а Джейме. Он был одет так же просто, как и она — тёмные брюки, серая водолазка. На нём не было и намёка на того блестящего, опасного хищника с аукциона. Он выглядел сосредоточенным, даже немного усталым. «Вы хорошо спали?» — спросил он, оставаясь на пороге. «Слишком хорошо. Как будто провалилась в бездну», — честно ответила Санса. Он кивнул, как будто понимал. «Это дом обладает таким эффектом. Он… поглощает суету». Он помолчал. «Прогуляемся? В саду. Нам нужно поговорить». Он не ждал ответа, развернулся и пошёл. Санса последовала за ним. Сад оказался лабиринтом из стриженых живых изгородей. Они шли по гравийным дорожкам, и шаги их отдавались глухим, мерным стуком. Тишина между ними была не неловкой, а насыщенной, как перед грозой. «Ты знаешь, где ты находишься», — начал он, не как вопрос, а как констатацию. «И ты знаешь, почему. Ты сделала выбор. Сейчас важно понять, каковы будут правила». Санса не ответила. Она ждала. «Я не Джоффри, — сказал он резко, и в его голосе впервые прозвучала жёсткость. — Я не буду покупать тебя подарками и забывать о твоём существовании. Но я также не буду притворяться, что мои намерения чисты и благородны. Я хочу тебя. Всю. Твой ум, твоё внимание, твоё время. Это одержимость, Санса. Я называю вещи своими именами». Она остановилась, заставив его обернуться. «А что я получу взамен?» — спросила она, и её собственный голос удивил её твёрдостью. «Помимо защиты от скуки и невнимания Джоффри?» В его глазах вспыхнуло что-то — уважение? «Ты получишь правду. Какую бы жестокую форму она ни принимала. Ты получишь моё полное внимание. Ты получишь… образование. Я научу тебя видеть мир таким, какой он есть, а не таким, каким его рисуют в твоих романах. Я научу тебя выживать. А не просто существовать в качестве украшения». «Это звучит как сделка», — заметила она. «Это и есть сделка, — согласился он. — Твоя свобода от прошлого в обмен на твоё добровольное подчинение в настоящем. Не рабство. Подчинение. Как ученик подчиняется мастеру. Как… — он искал слово, — как клинок доверяет руке, что направляет его». «А если я откажусь? Сейчас?» Он посмотрел на высокие стены, окружавшие сад. «Ты можешь уйти. Ворота не заперты. Но подумай, Санса. Вернёшься ли ты к Джоффри после того, как сбежала? Сможешь ли ты снова терпеть эту пустоту? Или ты будешь бежать куда-то ещё… одна, без денег, без защиты, со скандалом, который привлечёт к тебе совсем не тот вид внимания?» Он не угрожал. Он просто рисовал картину. И картина была беспросветной. «Ты предлагаешь мне стать твоей пленницей по контракту», — прошептала она. «Я предлагаю тебе стать моей *ученицей*. Моей *находкой*. Моей… — он запнулся, и впервые за всё время его уверенность дала трещину, — моей единственной точкой отсчёта в этом бредовом мире. Да, ты не сможешь уйти. Но внутри этих стен… ты будешь свободнее, чем когда-либо была. Потому что здесь тебе не нужно притворяться. Здесь ты можешь быть собой — напуганной, злой, любопытной, сильной. Всей». Он подошёл к ней ближе, но не для того, чтобы коснуться. Чтобы она видела его глаза. «Правило первое и единственное: честность. Никаких масок между нами. Ты можешь ненавидеть меня, бояться, презирать. Но ты должна говорить это. А я… я буду честен в своей потребности в тебе. Это всё». Санса смотрела на него, на этого странного, опасного человека, который предлагал ей не любовь, а своего рода мрачный, болезненный союз. Это было ужасно. Это было отталкивающе. Но в этом было больше уважения, чем Джоффри проявлял за все месяцы помолвки. Джоффри хотел куклу. Джейме хотел… человека. Даже если этот человек был его одержимостью. Она глубоко вдохнула холодный воздух. «А что насчёт… физической части твоего желания?» — спросила она напрямик, смущаясь, но вынужденная это знать. Его лицо окаменело. «Это будет. Когда ты будешь готова. Когда *я* решу, что ты готова. Это не будет насилием, Санса. Это будет… продолжением нашего соглашения. Ещё одной формой правды». В его глазах промелькнула тень чего-то тёмного и голодного, но он тут же взял это под контроль. «Но не сейчас. Сейчас тебе нужно прийти в себя. Осмотреться. Привыкнуть к мысли, что старая жизнь умерла». Он повернулся и снова зашагал по дорожке. Она последовала, её ум лихорадочно работал. Это была сделка с дьяволом. Но дьявол, по крайней мере, был честен в своей цене. И он предлагал ей нечто, чего она всегда подсознательно желала: быть увиденной. По-настоящему. Даже если взгляд был искажён одержимостью. «Хорошо, — тихо сказала она ему в спину. — Я принимаю твои правила. На время». Он не обернулся, но его плечи слегка опустились, как будто с них сняли невидимое напряжение. «„На время“ — это уже начало, — сказал он. — Ничто не длится вечно. Но пока длится… мы будем честны». Они дошли до конца лабиринта, где в стене была маленькая железная калитка. Он открыл её. За ней открывался вид на дикий, неухоженный лесной склон, уходящий в туманную даль. Контраст с геометричным садом был разительным. «Вот твоя граница, — сказал Джейме. — За этой калиткой — внешний мир. Он там. Он никуда не делся. Ты можешь выйти в любое время». Он посмотрел на неё. «Но если выйдешь… не возвращайся. Это правило второе и последнее». Он оставил её стоять у открытой калитки, глядящей на свободу, которая теперь казалась такой же холодной, пустой и чужой, как и её прежняя жизнь. Шаг вперёд — в неизвестность и позор. Шаг назад — в честное рабство и опасную близость. Санса сделала шаг. Назад. В сад. Джейме, наблюдавший за ней из тени арки, не улыбнулся. Он просто закрыл калитку с тихим, но окончательным щелчком замка. Первый урок был усвоен. Игра в кошки-мышки закончилась. Началась игра в правду. И это было страшнее всего. Тишина после её выбора висела в саду плотным, влажным туманом. Щелчок замка прозвучал не как тюремный засов, а как точка отсчёта. Джейме не подошёл, не попытался коснуться. Он лишь смотрел на неё из-под тёмных сводов арки, и в его взгляде бушевала буря — голод, триумф, что-то похожее на жалость и та самая всепоглощающая одержимость, которая привела её сюда. «Честность, — повторил он, и голос его был низким, с опасной хрипотцой. — Начнём с неё. Чего ты боишься прямо сейчас?» Санса стояла, сжимая кулаки в карманах грубых брюк. «Тебя, — выдохнула она, не отводя глаз. — Себя. Того, на что я только что согласилась». «Хорошо, — кивнул он, как будто ставил галочку. — Теперь я. Я боюсь… что сломаю тебя слишком быстро. Что моё терпение лопнет, и я возьму то, чего хочу, ещё до того, как ты будешь готова дать это добровольно». Он сделал шаг вперёд, выходя на свет. «Видишь? Уже легче. Мы оба в страхе. Мы в одной лодке, Санса. Только у меня вёсла». Это было чудовищно. Но честно. Он повернулся и пошёл к дому. «Иди. Осваивай свою новую клетку. Ужин в восемь. В библиотеке». Библиотека оказалась сердцем дома — огромный зал в два этажа, забитый книгами до самого потолка. Пахло кожей, старой бумагой и дымом дубовых поленьев. На низком столе у камина был накрыт ужин: тушёное мясо, тёмный хлеб, красное вино. Просто, сытно. Джейме уже ждал. Он молча указал ей на место напротив. Они ели в тишине, но она уже не была давящей. Это было выжидательное молчание двух противников, оценивающих друг друга. Когда слуги унесли посуду, он откинулся в кресле, вращая бокал с вином. «Расскажи мне о своём самом большом унижении с Джоффри», — сказал он внезапно. Санса вздрогнула. «Зачем?» «Чтобы сжечь мосты. Чтобы ты выговорила это вслух и поняла, что назад пути нет. Чтобы я это знал». Это было жестоко. Но по правилам их странной игры — справедливо. И, чёрт возьми, ей *хотелось* выговориться. Кому ещё? Подругам, которые завидовали её «удачной» партии? Отцу, которого она разочаровала, согласившись на этот брак? Она закрыла глаза. «На одном из его мероприятий… у меня порвалось платье. Шов на боку. Я пыталась держаться в тени, но он заметил. Вместо того чтобы помочь или отвести в сторону… он громко рассмеялся. Сказал всем, что я так старалась влезть в платье на размер меньше, чтобы казаться стройнее. Все смеялись. А потом… потом в лифте он сказал, что я опозорила его, и что за это я должна его „утешить“. Он… заставил меня сделать ему минет. Прямо там, в лифте, где в любой момент могли открыться двери. А я… я боялась, что он отменит свадьбу, если откажусь». Слова вырывались наружу, жёсткие, нецензурные, обжигающие. Когда она открыла глаза, они были сухими. Слёз не осталось. Лицо Джейме было каменным. Но в его глазах бушевал не гнев, а холодная, беспощадная ярость. «Грязный, ничтожный щенок, — тихо прошипел он. — Он коснулся тебя, не заслужив. Он получил то, чего не стоил». Он встал и подошёл к камину, опёрся о мантию, глядя в пламя. «Я никогда не унижу тебя публично, Санса. Унижение, если оно и будет, будет только наедине. И оно будет… обоюдным. Я тоже открою тебе свои язвы. Это — следующий уровень честности». Он обернулся. «А теперь… моя правда. Я следил за тобой. Не просто наблюдал. Я знал твой распорядок, твои маршруты, твои любимые кафе. Я платил людям, чтобы они докладывали, с кем ты говорила, что покупала, о чём плакала в одиночестве. Это — сталкинг. Это — болезнь. И я не собираюсь извиняться за это. Потому что это привело тебя сюда. К лучшему ли? Посмотрим». Санса почувствовала, как её тошнит. Она знала это, но слышать это вслух… «Это отвратительно». «Да, — согласился он просто. — И теперь ты знаешь, с кем имеешь дело. Не с рыцарем. С одержимым ублюдком, у которого достаточно власти и денег, чтобы получить то, что он хочет. И он хочет тебя». Он вернулся к столу, налил ей вина, хотя она не просила. «Выпей. Тебе нужно. Сегодня вечером… мы продолжим. Другой урок». Он пришёл в её комнаты поздно, когда она уже сидела у потухающего камина, закутавшись в плед, и бесцельно смотрела на угли. Он вошёл без стука, но не тихо — он дал себя услышать. В руках у него была небольшая шкатулка из тёмного дерева. «Мы заключили пари с самими собой, Санса. Я — что смогу сделать так, чтобы ты сама захотела меня. Ты — что сможешь выдержать это, не сломавшись. Давай проверим, кто выиграет». Он открыл шкатулку. Внутри лежали не украшения. А предметы, от которых у неё похолодела кровь: тонкий кожаный ремешок, небольшая фляжка с маслом, шёлковый платок. «Я не буду насиловать тебя в том смысле, как это сделал бы Джоффри, — сказал он, его голос был мерным, как будто он вёл лекцию. — Я не буду бить тебя, не буду связывать против твоей воли. Но я буду… направлять. Жёстко. И если ты скажешь «стоп»… я остановлюсь. Но игра будет проиграна. Твоя правота закончится. И тогда… тогда наши отношения определятся только моей волей. Без правил. Без честности. Ты этого хочешь?» Это был адский выбор. Сохранить иллюзию контроля, согласившись на его игру. Или потерять всё, включая эти жалкие правила. «Что… что я должна делать?» — её голос был чужим шёпотом. «Сначала — просто стоять. И смотреть на меня. Не отводить глаз». Он подошёл. Он был так близко, что она чувствовала тепло его тела, запах виски, кожи, чего-то металлического и опасного. Его пальцы коснулись её щеки. Она не отстранилась. «Хорошая девочка», — прошептал он, и в этих словах не было снисхождения. Была гордость. Как у дрессировщика. Потом его губы коснулись её шеи. Не поцелуй. Исследование. Оценка. Затем — давление зубов. Резкая боль, за которой последовала волна огня. Он кусал её, оставляя отметину, засос, знак собственности. Она вскрикнула, её руки вцепились в его плечи — не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться. «Боишься?» — его дыхание обжигало ухо. «Да». «Боишься беременности?» «Да… ужасно». «Я позабочусь об этом. Я всё контролирую. Расслабься». Его рука скользнула между её ног, через ткань брюк. Прикосновение было грубым, прямым, без прелюдий. Она вздрогнула, пытаясь сжаться. «Нет, — приказал он тихо. — Прими это. Это всего лишь прикосновение. Это моя рука. Это ничего не меняет». Она плакала. Беззвучно. Слёзы текли по лицу, пока его пальцы двигались, нащупывая, растягивая, причиняя непривычное, стыдное удовольствие сквозь боль и страх. Она была неопытна, и её тело отзывалось предательски, помимо её воли. Он чувствовал это — его губы растянулись в безрадостную улыбку у неё на шее. «Видишь? Твоё тело умнее тебя. Оно знает, чего хочет. Даже если твой разум в ужасе». Он отвёл руку, и она чуть не рухнула от неожиданности. Он подхватил её, усадил в кресло. Встал на колени перед ней. «Теперь твоя очередь. Ты должна узнать вкус власти. Или беспомощности. Смотря как посмотреть». Он расстегнул свои брюки. «Сделай это. Добровольно. Или не делай. И тогда игра закончится». Она смотрела на него, на его возбуждение, на его глаза, полные мрачной, неумолимой страсти. В её горле стоял ком. Вся её воспитание, вся её «чистота» кричали «нет». Но что было за этим «нет»? Возврат к правилам? К его полной, безоговорочной власти? К той пустоте, от которой она сбежала? И была другая мысль, грязная, стыдная: а если *попробовать*? Если взять этот ужас в свои руки? Хотя бы иллюзию выбора? Дрожащими руками она коснулась его. Он замер, наблюдая за каждым её движением. Она наклонилась. Это было неловко, страшно, отвратительно. И… интимно. Ужасно интимно. Он не торопил её, не направлял. Он просто позволял, и в этом позволении была своя, извращённая нежность. Когда он наконец отстранился, не дав ей довести до конца, его дыхание было прерывистым. «Достаточно. Первый урок усвоен. Ты можешь переступить через свой страх. Ради выживания. Ради… чего-то большего». Он встал, поправил одежду. Его лицо было бледным, а глаза горели как раскалённые угли. «Теперь ложись. И не трогай себя. Я хочу, чтобы ты лежала и чувствовала… всё. Страх. Стыд. Возбуждение. Путаницу. Я буду рядом. Но не трону тебя снова. Сегодня». Он лёг рядом с ней на огромную кровать, не раздеваясь, просто положив руку на её живот, как якорь. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к бешеному стуку своего сердца, к странной пульсации между ног, к тяжести его ладони. Это не было изнасилованием в классическом смысле. Это было нечто иное. Ритуал посвящения. Разрушение одной личности и закладка фундамента для другой. Он не взял её девственность. Но он взял её невинность. Её иллюзию контроля над своим телом и своей судьбой. И самое ужасное, самое непростительное было то, что в этом чудовищном обмене… она чувствовала себя более живой, более *реальной*, чем когда-либо с Джоффри. Его одержимость была зеркалом, в котором отражалась её собственная, искажённая, тёмная сущность. И она не могла отвести взгляд. «Спи, — прошептал он в темноте, и его голос звучал хрипло, почти сожалеюще. — Завтра будет хуже. И лучше. Это и есть правда». А за окном стены дома Ланнистеров стояли незыблемо, скрывая в своих каменных стенах рождение новой, уродливой и болезненно честной связи между охотником и его добычей, которая по собственной воле научилась не вырываться из капкана, а… жить в нём.