Dying flowers / Умирающие цветы

Эндрю мог с точностью описать каждый раз, когда видел его еще до того, как они впервые заговорили, до того, как он назвал свое имя. Почему? Почему он завладел вниманием Эндрю, если ничего не привлекало его и не интересовало? Если он убеждал, что ему все равно, безразлично? Просто он выделялся. Вечерняя серость Окленда обволакивала Эндрю, как влажная простыня. Он плелся по улице, чувствуя под ногами холодный, липкий асфальт. Его промокшие кроссовки отдавали неприятной сыростью, каждая ступня — тяжелым свинцом. Он не думал о доме, о том, что его ждет там. Мысли были размыты, как капли дождя на грязном тротуаре, — бесформенная, тягучая масса. Улицы были грязными из-за затяжных дождей, что было типично для осени. Хотя Эндрю был уверен, что Окленд оставался бы таким же грязным в любое другое время года. Его кроссовки уже промокли от долгой ходьбы. Он шел не так быстро, чтобы далеко уйти от района, где находился дом Спиров, но достаточно быстро, чтобы оказаться на незнакомых улицах. Эндрю оторвал взгляд от своих изношенных кроссовок и посмотрел направо, откуда доносился детский смех.  Карие глаза прожигали, запоминали каждый кусочек того беззаботного и счастливого детства, которого у него никогда не будет. Яркие цвета каруселей и горок резали глаза, словно осколки стекла. Детский смех — резкий, пронзительный — ударил по барабанным перепонкам. Эндрю застыл, будто пораженный молнией. Он видел то, чего никогда не имел: беззаботность, любовь, ощущение защищенности. Родители, что ходят за руку со своими детьми, родители, что целуют их в лоб. Матери, что обнимают и ласкают. Матери, что любят, отцы, что гордятся.  Эндрю пришлось отвести взгляд. На сером небе висело серое солнце. Серое небо, серые дома, серая пыль на окнах. Окленд казался ему одним огромным, бесконечным кладбищем, и только яркая детская площадка выделялась на этом сером фоне, как кричащее пятно боли. Эндрю стоял в тени, чувствуя, как холодок пронизывает его до костей.  Эндрю стоял в тени здания, и лучи солнца не касались его бледной кожи. Его светлые волосы слегка развевались на ветру. Он вздохнул и, повернувшись всем телом, ещё раз отошёл. Хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать их смеха. Хотелось смеяться вместе с ними, познать то, что они знали с рождения. Хотелось заслужить то, что досталось им без усилий. И вправду, тот выделялся. Среди всех этих орущих, скачущих, живых детей был он. Тихий и неприметный. Как тень. Как призрак. Карусели крутились, крики резали уши, а он просто сидел. Сидел на лавочке и смотрел. Наблюдал за играми детей и беспокойными мамочками, утирающими сопли своим чадам. Взгляд был тусклый, направленный никуда и следящий за всем одновременно. Его спина была сгорбленной, будто бы сломлена от бесконечно непосильного груза. Эндрю всегда замечал таких. Тех, кто как-то ломался. Через пару минут наблюдения их взгляды встретились. Но никто не отвел взгляда. Эндрю наблюдал за мальчиком, а тот смотрел в ответ своими серыми глазами. Это завораживало. Эндрю, казалось, первый раз смотрел в глаза такому же ребенку, как он. Возможно, всё, что проносилось в его голове сейчас, просто выдумка, то, что он надумал, и этот парень такой же, как все, но... Нет, так не было. Эндрю почему-то чувствует это. Заблудившись в мыслях, он едва замечает, как тот отводит взгляд, только потому что к нему подходит какая-то женщина. Мать? Скорее всего, она. Ее темные волосы были заплетены в пучок позади. Она была худой, с нервным тиком в правом глазу. Та поправила его волосы несколько раз, от чего парень попытался увернуться, но не получилось. Серые глаза, такие же, как у мальчика, посмотрели на него с прищуром, после чего она схватила его за руку и дернула. Слишком сильная хватка, вероятно, оставит синяки на тонкой руке мальчишки и, казалось, сломает ему кисть, если женщина сожмет еще сильнее. Эндрю сжал губы. Она сжимала его руку и тащила в сторону, будто бы боялась, что тот убежит. Или, скорее, что он должен убежать. Его рука под её хваткой каменела, пальцы сжимались в кулаки. Казалось, он терпит, как терпит боль.  Он шёл рядом, всё то же сгорбленное тело, всё тот же тусклый взгляд. Но в нём, в его покорном повиновении, было что-то ещё. Ненависть. Тихая, сдавленная, но ощутимая. Это был интересный контраст: будто живой мертвец, ведущий за нервно дергающейся рукой, не протестуя, но и не соглашаясь. Он был как на поводке, а его мать — не хозяин, а палач.   А на лице — такая же пустота, как и у Эндрю, но с запретом на выражение чего-либо. Эта картина зацепила его. Не из-за жалости, а из-за чрезмерного подобия тому, как он чувствовал себя сам. Второй раз он увидел его в магазине. Тот стоял, как всегда, то ли сломлено, то ли просто расслабленно, и пялился на полку со сладостями. Руки были убраны в карманы ветровки. Он не пытался украсть или что-то еще, просто смотрел. Без надежды. Без искры в глазах. Это тоже зацепило Эндрю. Не его взгляд, не было в нем ничего особенного, просто... Отсутствие чего-то. Безжизненность. Как у него. Эндрю подошел и взял то, что хотел, всего в нескольких полках от парня, но этого хватило, чтобы тот заметил его. Эндрю постарался сделать вид, что до этого не наблюдал за ним. Третий раз был совсем... Не тем, что мог ожидать Эндрю, особенно вспоминая об этом спустя года, все становилось куда понятнее. Вечерний воздух был прохладным и влажным. Тусклый свет фонарей отражался в темной воде небольшой речки, создавая неуютную атмосферу. Он не часто гулял так поздно, только когда дома был Дрейк. Он был дома. И даже когда гулял, то избегал таких мест, в котором он был сейчас. Эндрю предпочитал уединение, но все равно гулял где-то в оживлённых местах. Но сегодня что-то заставило его свернуть на набережную. Он посмотрел на реку. Течение не было сильным, и оно совсем не проходило на красивое море. Было таким же серым и унылым, как все в этом городке. У края стоял он. Эндрю хотел бы прозвать его как-то, но имени так и не находилось. Эндрю просто называл его «Он».  Фигура была слишком узнаваема: сгорбленная спина, опущенная голова, капюшон, скрывающий лицо. Он стоял не двигаясь, вглядываясь в мутную воду. Эндрю едва мог вглядеться в его лицо. Но даже рассмотрев, он не увидел ничего. Никакого выражения на его лице, скрытого в тени капюшона, но Эндрю чувствовал его присутствие, как тяжелый груз в воздухе. Это не был обычный детский взгляд в воду. Дети обычно бросают камешки, кричат и бегают. Он просто стоял, как статуя, неподвижный и молчаливый. Его всегда окружало это. И в этой неподвижности, в этом молчании была какая-то приемлемость. Не смирение, не отчаяние, а безразличие. Как будто бы он уже принял все, что можно было, и что может произойти. Как будто он знал, что эта река только начало, что она унесет его куда-то, неизвестно куда, и что это его совершенно точно не тревожит. Могли ли эти мысли быть лишь мыслями Эндрю, или он тоже думал об этом? У Эндрю невольно сжалось сердце. Это не было жалостью или чем-то другим. Страх. Это был страх перед тем, что он видел в нем себя. Не во внешности, нет. Безнадежное безразличие к собственной судьбе. Пустота. Эндрю отвернулся, не желая больше смотреть на него, на его безмолвие, на его принятие неизбежного. Но ощущение, что Эндрю и он — осколки одного разбитого зеркала, осталось, висело в воздухе тяжелым, липким туманом еще много-много дней после. Дальше считать встречи с ним было бесполезно. Они встречались по дороге в школу, пересекались в магазинах и один раз в библиотеке. Они сохраняли молчание всё это время. Никто не заговорил. Никто даже не подошел к другому и не задержал взгляд. Им не нужно было это. То, с чего всё началось, было в его стиле. Эндрю не задумывался о том, может ли ребенок перелезть через тот высоченный забор, который перекрывал проход между зданиями, пока не увидел его, перелезающего через тот самый забор. Он куда-то торопился, нервными отрывистыми движениями перекинул обе ноги и спрыгнул. Эндрю покоробило от высоты, с которой он это сделал. А затем он повернулся, его капюшон слетел, позволяя эндрю разглядеть его спутанные темные волосы и серые глаза, что сейчас чуть бегали по окрестности. Взгляд остановился на Эндрю. Всего на пару секунд, но этого хватило. У него перехватило дыхание. Где-то вдалеке, оттуда, откуда бежал парень, донеслись голоса и шаги. Кто-то бежал за ним. Мальчик вздрогнул и рванул к эндрю, блондин отошел, чтобы не прерывать путь мальчику, но тот чуть сбавил темп около него и достал что-то из кармана. Он кинул это эндрю и убежал, прокричав: «Встретимся на площадке». Эндрю одним движением поймал бумажную пачку сигарет. Он прокрутил ее и взглянул вслед парню, который уже далеко убежал. А потом он чертыхнулся, когда услышал, как несколько парней начали перелезать через забор. Он быстро спрятал сигареты в глубине кармана, но уйти не успел. — Эй! — позвал его один из них. Он, запыхаясь, оперся руками в колени и посмотрел на Эндрю. Трое парней были старше его на несколько лет и выше на десятка два сантиметров, не меньше. — Ты не видел тут парня, такого мелкого, в капюшоне? Эндрю указал в переулок между домами пальцем, в противоположную сторону от которой побежал он. Парни кинули ему короткую благодарность и умчали. Когда он остался один, то достал пачку сигарет и нахмурился, а после вздохнул. Почему с этим парнем все так сложно? На детской площадке практически всегда было оживлённо, однако сейчас было всего несколько ребят, что создавало атмосферу некой уединённости. В отдалении, под деревом, стояла лавка. На ней сидела тень, уже ставшая привычной для Эндрю: ссутулившиеся спина, опущенная голова и нервное дёрганье ногой. Это был он. Эндрю медленно двинулся к нему, замечая за собой какой-то нервный трепет внутри. Будто бы ожидание чего-то большего, чем мимолётные взгляды и фразы. Он остановился в шаге до того, чтобы вступить в личное пространство парня. Тот поднял голову, явив Эндрю свое худое и бледное лицо. Он выглядел молодо, но при этом очень плохо. Круглые синяки под глазами выделяли их серую пустоту, а втянутые щёки подчёркивали худобу. Он протянул руку. От этого движения его кофта чуть задралась, и он увидел синяки в форме пальцев. Эндрю знал, кто оставил их ему. — Как твое имя? — спросил он, прежде чем смог себя остановить. — Что? — прохрипел тот. — Мне надо как-то тебя называть, — Эндрю и правда надоело звать его просто «он» или «тот парень». — Алекс, Кристофер, Йен, да хоть Билл Клинтон, мне без разницы. Сигареты давай, — он еще раз требовательно тряхнул рукой. Эндрю выгнул бровь, но достал пачку и вложил ее в руку парня. Тот быстро спрятал ее в кофте и встал. Он прошел мимо Эндрю, направляясь куда-то в сторону от площадки. Эндрю с интересом смотрел ему вслед. Все его нервы напряглись, и он сам не понял, как пошел следом. Через несколько улиц он практически нагнал его. Тот же несколько раз обернулся, чтобы посмотреть на него, но ничего не сказал. Они шли не так долго, как он мог бы подумать, но постоянное наблюдение за сгорбленной спиной создавало ощущение потерянности во времени. Они пришли к какому-то заброшенному четырехэтажному зданию. Высокий проволочный забор загораживал территорию вокруг. Парень, не останавливаясь, прошел вдоль забора и остановился у вырезанной кем-то скважины. Он аккуратно перелез через нее и оказался внутри. Эндрю не отставал от него. Здание эхом отдавало каждый шаг. Шаг сделал он, а после Эндрю, и все это отдалось эхом по кругу. Они поднимались вверх молча, как и всю дорогу до этого. С каждым новым этажом у него подкашивались колени, но он продолжал идти. Эндрю не мог сказать, зачем увязался за ним, но остановить себя уже не смог. Так они оказались на крыше. Осенний ветер ударил в лицо, развивая его волосы. Парень подошел к краю и взглянул вниз. — Если ты упадешь с такой высоты, то вряд ли умрешь, — сказал Эндрю, потому что это было правдой. Тот повернул голову и посмотрел на него с прищуром. Его губы сжались в тонкую линию. — Нахрен ты вообще увязался за мной, — пробормотал он и сел на край, свешивая одну ногу вниз, а другую обнимая.  Эндрю подошел ближе, чувствуя, как адреналин разливается по крови. Он всегда боялся высоты. Не решаясь сесть на край, он сел у бортика крыши спиной к обрыву всего в шаге от края и посмотрел на парня. Тот наконец вытащил из кармана куртки пачку сигарет и взял одну. Задумчиво покрутил в руках, а позже достал коробок спичек, тряхнул их, а после зажег одну. Поднес огонь к сигарете, и та подожглась. Он выкинул спичку вниз, наблюдая, как та падает, а после посмотрел на сигарету с отвращением. Она горела, но только когда дотлела до середины, тот затянулся. Эндрю вдохнул запах сигарет. Кэсс не понравится, что от него пахнет никотином. — Кто были те парни?  — Не знаю. Ветер дунул, забивая тишину звуком ветра. — Эй, Билл Клинтон, ты разорвешься, если скажешь больше слова?  Парень выпрямился и взглянул на Эндрю с чем-то похожим на удивление. Это был первый раз, когда он видел эту эмоцию на его лице. Тот откинул сигарету и сполз с края на бетонный пол рядом с Эндрю. — Эй, приставучий мальчик, чего тебе от меня надо? — не без раздражения произнес тот. — Ничего. — Ничего? — Плохо со слухом? Я, конечно, понял, что ты с головой не дружишь, еще когда представился президентом Америки, но чтобы глухим... — Отъебись. Это ты за мной увязался! — обвинил тот, и Эндрю ничем не мог ему возразить. Тишина между ними не была чем-то напрягающим, но не была и чем-то расслабляющим. — Я Эндрю, — сказал он, потому что именно так представляются обычные люди. — Мне все равно. — Наконец сказал тот и поднялся. Он не поворачивался, когда ушел, а Эндрю не последовал за ним. Следующий раз не наступил быстро. Было похоже, будто бы парень избегает его, или же видение, которое Эндрю придумал себе, наконец исчезло. Конечно, тот парень был интересным, но недостаточно, чтобы нарушить обычный распорядок Эндрю. Хотя сам он не заметил, как его распорядком стало наблюдать за тем парнем... Эндрю зашел в магазин. Теплый воздух был именно тем, что ему не хватало на холодной улице. Он шел по рядам, собирая в корзину продукты из списка, что дал ему Ричард. Хлопья, молоко, йогурты. Зайдя в отдел сладостей, чтобы взять любимое рассыпчатое печенье Кэсс, он замер. Он стоял там так же, как и пару недель назад до этого. Смотрел на ту же полку в той же самой позе. Только теперь он не просто смотрел на небольшую пачку вафель. Он воровал ее. Эндрю застал его в середине дела, и парень, который был весь на нервах, подскочил на месте. Его глаза бешено смотрели на Эндрю, будто бы ожидая, что он его сдаст. Эндрю спокойно прошел и взял рассыпчатое печенье. Уже когда он оплатил покупки и сложил все в пакет, то заметил, как тот парень оплатил свою единственную бутылку воды. Эндрю вышел на прохладную улицу и убрал руку в карман, в другой держал пакет. Он вышел следом.  Почему-то то, как они оба стояли там у магазина молча, была своя степень неловкости. Эндрю не нравилось такое чувствовать, но он чувствовал. — Спасибо. — сказал тот. — Ничего. — ответил Эндрю и взглянул на парня. Тот смотрел на него потухшим взглядом, не тем, что был в прошлый раз на крыше. Он уже решил двинуться вперед, но парень прервал его своим нерешительным шагом к нему. — Меня зовут Абрам. — сказал тот тихо, но Эндрю услышал. Он кивнул, принимая это. Абрам. Он сопоставил имя с внешностью. Абрам. У Абрама черные вьющиеся волосы и серый потухший взгляд. У Абрама проблемы с матерью. Абрам часто сидит на лавке рядом с детской площадкой, но никогда не приближается к ней, а только смотрит. Абрам часто ходит один. Абрам курит. Абрам быстро бегает. Абрам сломлен. Абрам хотел попробовать вафли из магазина. Абрам своровал их. Абрам не доверяет другим. — Я Эндрю. — Я знаю.

***

Это длилось две недели. Эндрю приходил на площадку после школы. Абрам уже был там. Он сидел в отдалении, на старой скамейке, там, где никто его не тревожил. Он просто смотрел, не подходя ближе. Его уязвимый взгляд всегда исчезал, когда Эндрю подходил ближе и садился рядом. Они молчали. Было ли им о чем поговорить? Они не знали, но они говорили. Иногда кто-то из них скажет: — Закат красивый. — Нет, отстой. — Почему? — Он тусклый, в Париже закаты яркие, как кровь. — Ты был во Франции? Он кивает, отказываясь продолжать говорить. Они никогда не спрашивали друг друга о чем-то большем, чем то, что позволило бы им сохранить эту хрупкую связь, а не разрушить одним словом. — Этот город слишком грязный. — Везде так. — Ты был много где? — Ага, и там везде так же туско и серо. — И в Париже? Ты говорил что закаты там красивые. — Я сказал что они похожи на кровь. Кровь разве красивая? Эндрю пожал плечами. Чтобы это ни было, Эндрю не хотел, чтобы это заканчивалось. Обычные люди не называли бы связь с Абрамом дружбой или любым другим ярлыком, но для них двоих их связь была ценна. Даже если они не говорили вслух. Они оба знали, что были слишком ненормальны, чтобы общаться с кем-то еще. — Эти отвратительные дома, — мычит Эндрю, — Серые коробки в ряд. Как будто их штампуют. — Безликие, как и люди в них. — Абрам наклоняется над краем крыши, от чего у Эндрю бегут мурашки по спине, и смотрит вдаль города. — Они как муравьи в муравейнике. Каждый делает свое дело, не замечая других. — Или предпочитает не замечать, просто игнорируют. — Серые дома, серые люди. — продолжает Эндрю. — Холодный город. Холодные люди. Холодные стены. — Мне холодно. — соглашается он. — У меня есть куртка. — предлагает Эндрю. — Вот и оставь ее себе.

***

Дождь хлестал по асфальту, превращая лужи в небольшие озёра. Эндрю прятался под козырьком магазина, наблюдая за потоком людей, спешащих по своим делам. Он повернул голову, и взгляд зацепился за фигуру, прижимающуюся к стене здания напротив. Это был Абрам. Он сидел, сгорбившись, обхватив колени руками. Казалось, он слился с мокрой стеной, становясь её частью, едва заметной тенью. Никто из проходящих мимо не обращал на него внимания. Дождь застилал всё вокруг, заглушал звуки города. Лишь Абрам сидел неподвижно, словно статуя, вылепленная из камня и воды. Эндрю наблюдал за ним какое-то время, не решаясь подойти. Его одиночество было таким густым, таким всепоглощающим, что он чувствовал его как физическую боль. И вдруг он поднял голову. Их взгляды встретились сквозь пелену дождя. В его глазах не было ничего, кроме пустоты. Пустоты, которая уже не пугала, ведь Эндрю так часто видел ее. Он не сделал ничего. Просто посмотрел на Эндрю, как смотрят на незнакомый, но давно ожидаемый предмет. Их переглядывания закончились быстро — Абрам опустил голову между голеней. Даже с другой стороны улицы Эндрю мог заметить, как тот трясётся от холода и глубоко дышит. Волосы стали мокрыми, как только он вышел из-под навеса и двинулся вперед. Перейдя дорогу, он зашел в переулок, в котором сидел Абрам, и медленно подошел. Капли стекали с его волос, и он быстро убрал их рукой. — Абрам, — позвал он, но тот не ответил. Только сейчас Эндрю смог заметить странность. Абрам всхлипнул и после замолчал, все еще дрожа. Эндрю замер, так и не подойдя ближе. Абрам плакал, и это было единственное проявление эмоций с тех пор, как он его узнал. Все, что оставалось сделать Эндрю, это сесть рядом, недостаточно близко, чтобы нарушить хрупкие границы обоих, но достаточно, чтобы просто быть рядом. Он прислонился к стене и молча сидел рядом. До тех пор, пока дождь не перестал лить, до тех пор, пока Абрам не успокоился и не ушел, ни разу не взглянув на него.

***

— Это отвратительно. — произносит Абрам тихо, почти шёпотом. Эндрю кивает, ведь ничего иного ему не остаётся. Они сидят на лавочке у детской площадки и смотрят на детей, что веселятся, резвятся и проживают свое беззаботное, но отнятое у него и у Абрама детство. Никогда никто из них не скажет, что завидует каждому на этой площадке, они предпочтут замолчать навсегда. Только когда они сидят тут, на площадке, и смотрят на детей и их родителей, взгляд Абрама становится настолько болезненным и уязвимым, что Эндрю не решается посмотреть на него. Он становится особенно молчалив, когда на площадке много детей, те веселятся и бегают вокруг, и иногда Эндрю задаётся вопросом, почему Абрам не может отвести от этого взгляд. Если Эндрю в отвращении от всего этого балагана отворачивался спустя пять минут, то тот не отводил взгляда ни на секунду. Казалось, он постоянно то и дело запоминал. Запоминал что-то, что Эндрю никак не мог понять. Он что-то рассматривал и погружался в мысли настолько, что неосознанно расчесывал собственные руки практически до крови. Эндрю не один раз приходилось останавливать его от самоповреждения в такие моменты. Внимание Эндрю было сосредоточено на Абраме, в то время как тот смотрел на площадку. Именно поэтому он заметил это, только когда вздрогнул Абрам. Эндрю перевел взгляд на девочку, маленькую, лет пяти, может быть, шести. Ее блондинистые волосы были заплетены в две косички, а аккуратное платьице и туфли указывали на определенный достаток семьи. Ее глаза, голубые, смотрели на них двоих и улыбались вместе с губами. В руках она держала цветок. Ромашку. — Привет, — сказала она. Абрам молчал, а потому ответил Эндрю. — Нельзя подходить к незнакомцам, тебе не говорили родители? — он вытянул шею, глядя по сторонам. — Мама мне разрешила отдать ему цветочек, но для тебя нет... — сказала она и протянула ромашку в сторону Абрама. Тот, напряженный как струна, аккуратно забрал его. Только сейчас Эндрю почувствовал что-то не то. Что-то в Абраме было не так. Что-то ломалось, и он чувствовал этот хруст. Хруст то ли сломанных костей, то ли разбитого сердца. — Спасибо, — выдохнул он тихо, слишком тихо. Тише обычного «тихо». — И тебе тоже принесу! — сказала она Эндрю и убежала на площадку. Эндрю проводил ее взглядом и потом обратил внимание на Абрама. Тот дрожал. Его дыхание сбилось, а цветок в руке колыхался от дрожания рук. — Абрам?.. — не успел он, потому что тот вскочил как ужаленный и убежал. Он бежал так быстро, будто бы за ним гнался сам дьявол. Эндрю выдохнул. Он не бежал за ним. Он просто нахмурился, смотря тому вслед. Он знал, где может быть Абрам, единственное место, где он мог быть.

***

Тот сидел на крыше, на самом краю, так опасно близко к тому, чтобы сорваться, что на секунду Эндрю испугался и непроизвольно испустил судорожный вздох. Абрам вздрогнул, но не повернулся, чтобы посмотреть. Эндрю решил, что это сигнал. Он подошел, на этот раз садясь не ниже, а рядом, несмотря на страх высоты. Он спустил ноги вниз и посмотрел на Абрама. Тот с пустым выражением лица курил. Не медленно, как он делал это обычно, а быстро, втягиваясь максимально глубоко, будто бы хотел забыться в никотине. Эндрю выхватил сигарету из его рук и поднес к своим губам. На секунду задумавшись, он затянулся. Легкие охватила резкая жгучая боль, и он закашлялся, подавившись то ли дымом, то ли болью, что давал никотин. — Кха... Как ты куришь эту дрянь? — откашлявшись, спросил он. Абрам забрал обратно сигарету, демонстративно затянувшись. — Вот так. Эндрю глубоко вдохнул чистый воздух, за что легкие сказали ему спасибо. Он посмотрел на профиль Абрама. Тот снова сутулился и опустил голову, болтая ногами и задумчиво смотря вниз. Эндрю ничего от него не ждал. Каких-то откровений или подобного. Нет, он не хотел этого, наверное, он просто хотел, чтобы Абраму ему стало лучше. Чтобы этот взгляд исчез.  — У меня была сестра. — сказал он тихо, надломлено и сломлено. Он не плакал, нет, но это было еще хуже. Та безжизненность во взгляде, в действиях и интонации голоса. Та пустота. Та боль. Эндрю не посмел перебить его. — У нее были светлые блондинистые волосы. — Абрам посмотрел на него. — Как у тебя, такие же короткие, когда ей было где-то два. Он протянул руку, будто бы хотел коснуться волос Эндрю, но отступил, позволив руке безжизненно упасть на колени. — Она стала моим лучиком, моим светом. Она улыбалась, когда все вокруг ненавидели друг друга. Она смеялась, она была невинной, такой маленькой и хрупкой. Я хотел ее защитить. — Он посмотрел вдаль. Туда, где были серые холодные дома. Ветер обдул его лицо. Сигарета дотлела до фильтра и обожгла его пальцы. Он выкинул ее. — Я пытался ее защитить. Я сделал недостаточно и ошибся. Она умерла. — сказал он на выдохе. Эндрю чуть качнулся и опустил взгляд вниз. Боль, страх, отчаянье, смирение и безразличие. У Абрама проблемы с детскими площадками. Абрам не может переступить черту ни одной из них. Абрам может только смотреть на счастливых детей. Ему было интересно, о чем думал Абрам, когда смотрел на них. Думал ли он о своей сестре? Скорее всего да. Что чувствовал, когда та девочка подошла к ним? Абрам дрожал. Эндрю не знал, что сказать или сделать. Холодный воздух обдувал их со всех сторон. Капли дождя падали на них, но они продолжали сидеть. — Эндрю, я... Хочу умереть. Эндрю посмотрел ему в глаза. Серые, тусклые и безжизненные. У Абрама не было воли к жизни. Абрам хотел умереть.  — Я тоже. Абрам смотрел в его карие глаза изучающим взглядом, но таким же пустым, как у Эндрю. Они общались ими уже много недель, на самом деле даже задолго до того, когда познакомились по-настоящему. Может быть, тогда в библиотеке или тогда, когда его мать тащила его в машину. Абрам пододвинулся к нему ближе и протянул руку к волосам медленно, слишком медленно. Он давал Эндрю выбор, понял он. Эндрю не отказался от этого. Рука Абрама легко легла на его волосы и погладила, будто бы что-то очень ценное, а затем Абрам улыбнулся. Совершенно новое выражение лица для него. Маленькая, но такая искренняя улыбка и усталые глаза. Будто бы вся жизнь была на плечах только этих двоих. — Эндрю, давай умрем вместе.