Dying flowers / Умирающие цветы

Шум прибоя – глухой, монотонный – проникает в кости, сопровождаемый жутким скрипом ветра, словно стоны умирающего мира. Эндрю стоит на пустынном пляже, ноги утопают в холодном, влажном песке. Море перед ним – серое, безжизненное, как и всё вокруг. Сначала всё спокойно. Эндрю просто стоит, наблюдая за бесконечной серой гладью. Его дыхание застывает в лёгких, а холод пробирается до самых костей, словно море проникает сквозь него. Но вот, спокойствие рушится. Море начинает волноваться, волны становятся всё выше, темнее. Ветер усиливается, вихрем кружась над пляжем, поднимая пыль и песок. Небо темнеет, серый цвет густеет, становясь почти чёрным. Что-то проносится перед глазами Эндрю – темный силуэт, быстрый, неразличимый. Птица? Животное? Он не успевает понять. И тут он замечает его – фигуру, стоящую в море по колени. Спина прямая, как у статуи, одежда – белая, ярко выделяющаяся на фоне серого моря и неба. Белый цвет, как пятно крови на грязном полотне. Время замедляется. Фигура поворачивается. Лицо скрыто в тени, черты неразличимы, но Эндрю чувствует, знает, кто это. Он кричит чьё то имя, но голос застревает в горле, слова не вырываются наружу, как будто замерзают на языке. Он пытается сделать шаг, подойти, вытащить его из моря, но ноги отказываются слушаться. Тело окаменело, как и всё вокруг. Эндрю может только смотреть, как фигура медленно поворачивается к морю, отворачиваясь от него. И уходит в воду. Волны закрывают его, поглощая в своей серой, холодной глубине. И в голове Эндрю раздается эхо, медленно и тягуче, словно из тумана: «Эндрю, давай умрём вместе». А после он видит маленькую улыбку на его губах, такую мягкую, будто бы он говорит не о самоубийстве, а о чем-то веселом. Голубые глаза, не скрытые грязными серыми линзами, смотрели на Эндрю с пронзительной глубиной, словно пытаясь что-то отыскать. Улыбка, его улыбка, была слишком маленькой, почти незаметной. Прищуренные глаза, взлохмаченные волосы, овеваемые легким морским бризом — всё это лишь подчеркивало неизменную улыбку, которая словно безмятежный якорь удерживала Эндрю на пляже в тот день. Можно ли скучать по тому, кто давно умер? Можно ли скорбеть по видению, с которым был знаком не более двух месяцев? Должно ли сердце терзаться от невыразимой боли по человеку, которого едва знал, и чья жизнь остается загадкой, окутанной мраком времени? Разве уместно мучиться, видеть все эти сны о человеке, чья жизнь промелькнула мимолетно, оставив след только в душе? Можно ли умолять судьбу о встрече с человеком, если не веришь ни в судьбу, ни в удачу? Не будет ли это безумием — жаждать встречи с призраком прошлого, с человеком, что остался в памяти лишь туманным очертанием? Не будет ли безумием все еще помнить об Абраме? Все еще думать, хранить хрупкую надежду в глубине сердца, что тот жив? Эндрю всегда знал, что он безумен.

***

Просыпается Эндрю все так же резко, с глухим стоном и першением во рту. Голова кружится от того, насколько резко он встал на ноги, а в глазах темнеет, поэтому ему приходится опереться о стену, чтобы не упасть. Он стоит так несколько секунд, тяжело вздыхая и выдыхая сквозь зубы. Руки чуть трясутся, но Эндрю привык. Это стало его будничной рутиной уже много лет. Он до сих пор не понимает, как его спокойный сон перешел сначала об ощущении рук по всему телу, грязных хлюпающих тел, ударов и хлопков кожи о кожу, к белому призраку и шуму прибоя. Ему приходится остановить этот поток болезненных, но очевидно бесполезных мыслей. «Он мертв, его нет. Это сон, он сон», — приходится напоминать ему себе самому. Холодная вода ошпаривает кожу, а желание расчесать старые шрамы на предплечиях всякий раз, когда его взгляд падает на руки, слишком велико. Ему вновь приходится отвлечься. Холодный душ сменяется кипятком. Кожа краснеет и, кажется, скоро вздуется и лопнет от ожогов, хотя на самом деле вода не настолько горячая. Но Эндрю кажется, что все будет так, как он чувствует. Хотя бы такой болезненный душ помогает ему наконец думать в правильном русле. А именно о дне, что ждет впереди. За последние три года изменилось многое, Абрам, скорее всего, никогда не узнает, но Эндрю хотелось бы рассказать ему о всем том фарсе, что произошел. Через два месяца после того, как Абрам ушел, появилась новая проблема. Проблемой оказалась его родная «семья», что объявилась спустя тринадцать лет. Тринадцать лет ада. Боль от знания того, что собственный брат близнец проживал всего каких-то жалких паре километров от него, были затменены болью, что причинял ему Дрейк каждый день. Спир еще никогда не издевался над ним настолько жестоко. Он хотел в постель близнецов, говорил, что это будет классно. Эндрю не хотел, чтобы Дрейку было «классно», поэтому послал близнеца на хрен, но кто же знал, что тот такой настырный. Аарон Миньярд, так звали его близнеца, напросился к ним на лето. Кэсс сказала, что решать Эндрю, но как только она отворачивалась, Дрейк выбивал из него согласие силой. Он не мог терпеть так долго, просто потому что понимал: когда-нибудь Дрейк доберётся и до Аарона. Поэтому, именно поэтому он решился на крайние меры. Отбросив несбыточную мечту о матери, словно та ничего не значила, он совершил преступление и сел в тюрьму. Ему дали срок в три года. Оказывается, поджог и разгром полицейской тачки — весьма тяжёлые преступления. Абрам назвал бы все это бредом. Отсидел в тюрьме он в итоге всего два года, отпустили по условно-досрочному за хорошее поведение. Конечно, это обошлось ему еще одним триггерным словом и ненавистью к Лютору Хэммику, его дяде. Тильда, его биологическая мать, была той еще сукой. Эндрю понял это сразу. То, что он понял позже, это то, что она не только была наркоманкой и пьяницей, она еще и подсадила Аарона на дурь, а также была любительницей распустить руки. Аарон терпел ее побои, но вот Эндрю терпеть это был не намерен. Он сказал ей, что если она еще хоть раз поднимет на него руку, то ей не жить. Она не послушала его. Поэтому и умерла. Абрам бы улыбнулся, если бы услышал, каким образом он убил ее. Автомобильная авария. Каким же разочарованием было для него проснуться на следующий день после этого. Одному, в холодной белой палате и адской болью по всему телу. Он не хотел этого. Он надеялся умереть вместе с ней. Интересно, думал ли об этом Абрам? Хватило бы тому смелости убить собственную мать и последовать за ней? Его всегда интересовало, почему тот выбрал именно его в качестве компаньона в смерти. Почему не пытался убить себя один? Это были не те мысли, которые он хотел слышать у себя в голове, заваривая кофе. Он, как всегда, встал раньше, чем остальные в доме. От чашки исходил пар. Эндрю осторожно подул на него. Громкие шаги, стуки, будто бы кто-то ударился и упал, хлопки дверью и громкие ругательства на смеси английского и немецкого оповещали его о пробуждении Ники, его кузена. Снова опаздывает на работу. Ники ввалился на кухню, попутно застегивая пуговицы на рубашке и подтягивая штаны, громко поприветствовал его. Эндрю взглядом проследил, как тот подходит к плите, руками хватая блины, что Эндрю приготовил заранее, ведь знал, что Ники снова все проспит и не успеет приготовить себе. Ники коротко благодарит его, хотя и выглядит при этом, будто бы Эндрю подарил ему дом, а не просто приготовил завтрак. Взгляд Эндрю останавливается на характерном отпечатке от подушки на щеке. Это заставляет его чуть хмыкнуть, про себя, конечно. Однажды он видел такой на лице Абрама. Они спали в ту ночь в одной из комнат заброшки. Абрам был там, потому что его мать ушла куда-то по делам, а он не хотел спать в отеле. «Из каждого угла слышно, как люди трахаются, противно» Эндрю же был там, потому что просто сбежал при удобной возможности. Он и сам не заметил, как Абрам уснул у него на коленях, а когда они проснулись, было слишком рано, чтобы проснулась Кэсс, но все равно нужно было идти. На щеке Абрама был узор, точь-в-точь повторяющий складку на штанах Эндрю. Он не знал почему, но эта картина навсегда вьелась ему в память. Звук звонка, что повествует о конце урока, заставляет его чуть вздрогнуть и начать двигаться. Он знает, у Аарона были еще дополнительные занятия по биологии, которые закончатся только через час, но это не останавливает его от того, чтобы заглянуть в кабинет биологии, чтобы проверить, что тот действительно там, а не где-то за помойкой со шприцом или косяком в руке. Прежде чем он достигает парка недалеко от школы, чтобы дождаться Аарона, ему звонит Ники. «Да, Ники, я куплю яиц, чтобы приготовить омлет завтра на завтрак». «Нет, Ники, я не стану принимать участие в гей-параде в следующий вторник. И что, что я гей? Ники, это неразумно». Конечно, он не говорит ничего из этого, отвечая короткими: «Да, нет». Тишина застилает его разум. Именно это любимая часть его дня. Детский лепет, дерево, лавочка, скрытая в тени дерева. Все как тогда. Все было не так, но если бы Эндрю закрыл глаза, если бы представил. Не нужно это представлять, он знал. Он сидит так еще какое-то время. Просто сидит, даже не смотрит в определённую сторону.  В заднем кармане джинс тихо вибрирует мобильник. Эндрю закатывает глаза. Ники не может не говорить с кем-то меньше тридцати минут? Быстрый взгляд на экран – неизвестный номер. Странно. Ники никогда не звонил с чужих телефонов. Сердце екнуло, предчувствуя что-то неладное. Несколько секунд он колебался, прежде чем поднести телефон к уху. Тишина. Звенящая, давящая, пробирающая до костей тишина. Потом – едва уловимое дыхание. Чужое дыхание на другом конце провода, словно призрачное прикосновение. Эндрю замер, боясь пошевелиться, боясь разрушить эту хрупкую связь. Это не были рекламщики, не спамеры – они бы заговорили сразу. Он ждал, сдерживая собственное дыхание, прислушиваясь к каждому шороху. Молчание затягивалось, становилось невыносимым, но вместе с тем разжигало любопытство, тревожное предвкушение. Эндрю чувствовал: если он издаст хоть звук, то что-то непоправимо исчезнет. Тихие выдохи на другом конце провода сменились резкими, прерывистыми вдохами. Плохая связь искажала звуки, превращая их в призрачные отголоски чужой боли. Невозможно было понять, кто это – мужчина или женщина, – но какое-то шестое чувство подсказывало Эндрю, что это парень. Тревога сжимала грудь ледяной рукой, хотя он не понимал причины этого жуткого предчувствия. Внезапно дыхание прекратилось. На несколько секунд воцарилась абсолютная тишина, прежде чем до Эндрю донесся далекий, едва уловимый треск огня. А потом… потом он услышал море. Глухой рокот волн, настигающих берег, проник в самую глубину его существа, заставляя сердце замереть. Море… место, которое он клялся себе больше никогда не видеть. Море… место, по которому он бесконечно тосковал. Два противоречивых желания разрывали его на части, сливаясь в одно невыносимое стремление – вернуть Абрама. Зачем? Он не знает. Три резких гудка обернули его в реальность. Солнце слепило глаза, а шум в ушах оказался не рокотом волн, а детским лепетом на близлежащей площадке. Пять минут. Пять минут он просидел, словно парализованный, слушая чужую паническую атаку. На мгновение безумная надежда вспыхнула в его груди: а вдруг это он? А вдруг это Абрам? Но он тут же задушил эту надежду, как опасный огонь. Нельзя верить, нельзя надеяться. Потому что разочарование, которое неизбежно последует за этой надеждой, будет слишком болезненным. Он поднялся, с трудом переставляя ноги, и побрел прочь, оставляя позади призрачные звуки моря и тяжесть неразрешенной боли в груди. Ему нельзя верить, и нельзя надеяться, потому что сожаления и разочарования — это то, что он не хочет испытывать.

***

Свисток. Рывок. Хаос. Тела мельтешат перед глазами, словно размазанные мазки краски на холсте. Шум трибун сливается в монотонный гул, раздражающий, как жужжание мухи. Еще один свисток. Кто-то кричит его имя, но он не реагирует. Скорее всего, тренер. Вечно он ноет, что Эндрю недостаточно «в игре». Как будто его волнует эта дурацкая игра. «Абрама волновала», — шепчет раздражающий голос. Эндрю знает, почему начал играть в экси в колонии. Очевидно, чтобы скоротать время, экси было менее скучно, чем остальное время там. Но кого он обманывал, если на самом деле это было для Абрама? Ведь сейчас, когда он уже вышел, все равно играет за школьную команду экси. На самом деле он не знает почему. Зачем? Чтобы Абрам увидел? Чтобы посмеялся с него? Эндрю знает, что тот сказал бы ему. «Ты же говорил, что это скучно». Это было скучно. Но только когда он играл в экси, мог слышать Абрама. Это было как будто телепатическая связь. Хотя Эндрю подозревал, что это были галлюцинации. Мяч пролетает мимо, задевая шлем. Инстинкты побеждают, и Эндрю поднимает руку, блокируя удар. «Хороший сейв, Миньярд!» — доносится до него чей-то голос. В голове вспыхивает образ Абрама. Он рассказывал о вратарях, о том, как важна реакция, как нужно предугадывать траекторию мяча. «Ты бы был отличным вратарем, Эндрю», — вспоминаются его слова, сказанные с таким огнём в глазах. Горькая усмешка трогает уголки губ. Он ошибался. Снова свисток. На этот раз нарушение. Кто-то толкается, ругается. Все та же бессмысленная суета. Абрам ненавидел грубость в игре. «Экси — это стратегия, а не драка», — говорил он, морщась. Эндрю закрывает глаза, пытаясь отогнать навязчивые воспоминания. Бесполезно. Каждая деталь этой игры — мяч, клюшка, свисток судьи — все напоминает о нем. Перехватывает мяч, выбивает его подальше. Он проследил за тем, как защитник перебежал к воротам противника. Тот ухмыляется и подмигивает ему. Эндрю ненавидит, когда он так делает. Абрам никогда не подмигивал. Он смотрел прямо, внимательно, словно пытался заглянуть в самую душу. Игра продолжается. Счет какой-то там. Эндрю не смотрел, но, судя по тому, что тренер все еще не плюется в них ядом, они выигрывают. В голове крутятся обрывки фраз, воспоминания о разговорах с Абрамом. Он мог часами говорить об экси, о тактике, о стратегии. Его глаза горели, когда он объяснял правила, которые Эндрю не хотел запоминать, но запоминал. Снова сейв. Автоматически, без интереса. Просто рефлекс. «Ты такой быстрый, Эндрю», — шепчет голос Абрама в памяти. Зубы сжимаются с такой силой, что челюсть сводит. Он хочет, чтобы он замолчал. Он хочет забыть его голос, его редкий смех и улыбку, его взгляд. Он хочет, чтобы эта чертова игра закончилась. Свисток. Рывок. «Вратарь — это последняя линия обороны», — всплывает его голос в голове. Какая ирония. Эндрю — последняя линия обороны против чего? Против собственных демонов? Мяч проносится мимо, он снова блокирует удар. Вокруг шум, крики, свист. На самом деле Эндрю уже устал. Взгляд цепляется за что-то на трибунах. Знакомый силуэт. Острый подбородок, сутулые плечи. Сердце пропускает удар. Абрам? Он наклонился вперед, пытаясь разглядеть лицо. Но фигура исчезает так же быстро, как и появилась, словно растворяясь в толпе. Медленно Эндрю моргает. Показалось? «Ты слишком напряжен, Эндрю», — шепчет Абрам в памяти. Блондин сжимает клюшку. Галлюцинации. Это просто галлюцинации. Капитан орет что-то про позицию. Он игнорирует. Взгляд бегает по трибунам, ища тот самый силуэт. Никого. Эндрю приходится прикусить щеку изнутри до крови, чтобы наконец опомниться. Он хочет ударить себя, хочет влепить несколько пощечин. Он как мантру говорит про себя сотню: «Его нет, он мертв». Это не помогает. Никогда не помогало, но он продолжает говорить это себе будто бы молитву. Будто бы неизменную, неизбежную истину.

***

Эндрю действительно ненавидит осень. Не ту раннюю осень, когда листья окрашиваются в краски, а позже осыпаются, а в лицо бьет небольшой, теплый и приятный ветерок. Он про те два месяца поздней осени, когда приятная легкость сменяется чередой проливных дождей, что неизбежно бы напоминала ему об Абраме, потому что каждый их день был наполнен сыростью и грязью. Поздняя осень — это то время, когда всё, что окружает его, снова становится серым и блеклым, и только голубые глаза Абрама во снах проявляют частичку цвета. Вот и сейчас, когда дождь только-только начал заканчиваться, он вышел из кафе. Вечерние прогулки стали его новым занятием. В доме было слишком душно, вечная болтовня Ники, его шум и активность, и нервное безразличие Аарона. Ему нужен был отдых хотя бы раз в неделю, когда он был свободен от работы в сумерках и когда Аарон и Ники не так сильно наседают. Жгучее неприятное чувство заставляет его обернуться и посмотреть вглубь переулка позади. Никого. Тревожное жалящее чувство заселилось у него в груди уже как пару месяцев. Всё лето и начало осени он чувствовал это. Чей-то взгляд. Он никогда не спутает это зудящее неприятное ощущение того, что кто-то наблюдает, изучает. Эндрю было не по себе от всего этого, но поначалу он игнорировал. Спустя месяц терпение кончилось, и с каждым ощущением взгляда на себе он гнался за призраком, которого так никогда и не находил. Затем он стал наблюдать в ответ. Стал вглядываться в темные углы, переулки, темноту ночи. Он ничего не видел. Но чувствовал, что он там есть. Это сводило его с ума. Он был уверен, это очередная галлюцинация. Подтверждение того, что он психопат, что то, что произошло с ним в детстве, не прошло бесследно для его психики. Эндрю резко замер, когда вдохнул воздуха в легкие. Запах. Легкий аромат никотина, смесь сырости дождя и горькости табака. Этого не могло быть. Эндрю не мог спутать этот аромат. Это был запах Абрама. Сигарет, что он курил. «Он мёртв, он мертв, он мертв, он мертв». Эндрю ушел. Он не видел смысла стоять там, внюхиваться в запах табака. Эти сигареты мог выкурить кто угодно, все-таки их курил не только Абрам. Это совпадение. Нелепое, как случается в сериалах. Эндрю не верил во все эти нелепые случайности и совпадения, но заставил себя это сделать, чтобы не надумывать лишнего бреда, например того, что это мог быть Абрам, потому что это не мог быть он, так как он мёртв. «Абрам мёртв, он убил себя», — повторил он для уверенности, но так ее и не почувствовал.

***

Пульсирующий бит электронных ритмов вибрировал в груди Эндрю, оглушая, смешиваясь с гомоном пьяных голосов. Яркие вспышки неоновых огней резали его глаза, оставляя на сетчатке разноцветные пятна. Толпа колыхалась, липкая, как пролитый сироп, неизбежно задевая, обжигая случайными прикосновениями. Эндрю стискивал зубы, балансируя с подносом, полным разноцветных коктейлей. Работа есть работа. – Заказ на столик семь, – Роланд, бармен с вечно влажной улыбкой, подмигнул Эндрю, протягивая поднос. Раздражение кольнуло в груди. Абрам никогда не подмигивал, напомнил он себе снова. Его жесты были экономными, точными, как движения хирурга. Лавируя между потными телами, Эндрю мельком заметил его всего на долю секунды, но этого хватило. Высокий, худощавый силуэт, знакомый наклон головы, тёмные волосы, падающие на лоб… Силуэт парня мелькает в его глазах лишь на секунду, но этого достаточно, чтобы он остановился и бешеным взглядом стал высматривать то, что увидел. Сердце Эндрю замерло. Он остановился, вглядываясь в толпу, пытаясь снова поймать этот призрачный образ. Пусто. Только мельтешение лиц, искаженных алкоголем и возбуждением. Показалось? Снова эти чертовы галлюцинации? Кто-то, смутно похожий на Абрама, просто прохожий. Незнакомец. «Абрам мертв», – вновь твердит он себе, относя заказ к столику и забирая свои чаевые.  Вернувшись к барной стойке, Эндрю снова просканировал толпу. Никого. Даже отдаленно напоминающего. Никого даже отдаленно похожего на Абрама. Это напоминает ему, насколько Абрам был уникальным, не таким, как все, в то же время настолько обычным, но всегда запоминающимся. Его матери это не понравилось бы.  Эндрю оглядел зал, ища Аарона. Нашел. А вот Ники нигде не было видно. Легкая паника змеей скользнула под кожу. – Роланд, ты не видел Ники? – спросил Эндрю. – Пошел в курилку минут пять назад, – он небрежно тряхнул бокалом, разливая виски. Ники не курит.  Тревога сжала грудь Эндрю тисками. Руки зачесались. Быстрым шагом он направился к выходу. Когда он выходит на улицу, то сначала слышит потасовку, а затем и видит ее. Ники, с разбитой губой и окровавленным носом, окруженный четырьмя громилами. У Ники кровь. Мозг Эндрю отключился. Он бросился на них, не думая о последствиях, о том, что их больше, что они сильнее. Ярость жгла его изнутри, руки сами наносили удары, точные и безжалостные. Он бьет их столь яростно и безрассудно, что у тех просто нет шансов. Но затем что-то останавливает его. Лицо, знакомое очертание. Сердце останавливается, когда он видит окровавленное, с разбитым носом, с широко раскрытыми глазами, полными ужаса и… мольбы? Абрам. Это был Абрам. Эндрю, что, умер? – Абрам?.. – шепчет он. – Эндрю... Стой... – прошептали его губы. Эндрю не знал, что чувствует. Он не знал, чувствует ли вообще что-то, кроме замирания сердца, когда он снова посмотрел на лицо Абрама. Тот уже был не такой, как в детстве. Оцепенение. Вот что чувствовал Эндрю? Словно время застыло, оставив лишь пульсирующую боль в висках и образ Абрама, выжженный на сетчатке. Он жадно впитывал каждую деталь: острые скулы, незнакомая зелень глаз без серых линз, русые волосы. Как глоток воды после долгой жажды, как будто боялся, что видение вот-вот растворится. Взгляд Эндрю скользнул в сторону: Ники, привалившись к стене, вытирал кровь с разбитой губы. Мысли об Абраме отступили, уступив место беспокойству. Он бросился к кузену, помогая ему подняться. Появился Роланд, за ним двое охранников, быстро растащивших дерущихся. Эндрю смотрел на громил с холодной яростью, сжатые кулаки дрожали. Через пару мгновений появляется и Аарон. Он беспокойно кружит вокруг Ники, который отмахивается от всех беспокойств, говоря, что всё хорошо. — Скорую вызвать? — спросил Роланд. — Нет, — резко отрезал Эндрю, ища глазами Абрама. Тот стоял в стороне, прижимаясь к стене, словно пытаясь стать невидимым. Он медленно пятился, точно хотел сбежать. Но Эндрю уже шел к нему, схватил за руку, сжал с такой силой, будто хотел приковать к себе навсегда. Глаза Абрама напуганные на секунду застывают, а потом опускаются, избегая контакта с Эндрю. Он не ведётся на это. — Вам лучше ехать домой, — сказал Роланд. Эндрю кивнул. Они шли к машине: Ники, поддерживаемый Аароном, впереди, Эндрю и молчаливо следующий за ним Абрам — позади. Аарон усадил Ники на заднее сидение, повернулся и нахмурился, увидев Абрама. — Кто это, Эндрю? Эндрю промолчал, буквально втолкнул Абрама на пассажирское сиденье и сел за руль. Аарон продолжал расспрашивать, Ники с опаской посматривал на молчаливого Абрама. Эндрю завел мотор и резко рванул с места. Тишина в машине была напряженной, звенящей. Мысли вихрем проносились в голове Эндрю, пульсируя болью. Абрам мертв. Он убил себя. Он не послушал. А потом, как удар током: Абрам послушал. Абрам жив. Эта простая фраза, произнесенная про себя, внезапно обрела вес, заполнила пустоту внутри, которую годами заполняли ложные убеждения. Он не мог смотреть на Абрама. Это было слишком. Слишком много боли, слишком много вопросов, слишком много.. надежды? Пальцы Эндрю, сжимавшие руль, мелко, конвульсивно дрожали. Мышцы сводило судорогой, мысли лихорадочно метались, словно загнанные звери. Густая, непроглядная темнота за окном, разлившаяся по ночной трассе словно чернила, давила на него, неотступно напоминая об Абраме. Он украдкой бросил взгляд на пассажирское сидение. Абрам сидел рядом, молчаливый, неподвижный, словно призрак, материализовавшийся из его самых темных кошмаров. Внутри Эндрю бушевала война. Два противоположных желания разрывали его на части: прикоснуться к Абраму, узнать, где он был, что делал, понять, что творится в его загадочной голове и одновременно накричать на него, ударить, выгнать, стереть из памяти, как страшный, навязчивый сон. Он ничего не сделал. Просто продолжал ехать, словно автопилот вел машину по пустынной, извилистой дороге. Внезапно нервы, натянутые до предела, не выдержали. Резко ударил по тормозам. Машина встала как вкопанная, шины взвизгнули на асфальте. С заднего сидения донеслась сонная, раздраженная ругань Аарона. Эндрю, не контролируя свои движения, выскочил из машины, с силой захлопнул дверь. Обошел машину, рывком открыл пассажирскую дверь и, схватив Абрама за футболку, грубо выдернул наружу. Они стояли на пустой трассе, освещенные только яркими, слепящими фарами машины. Абрам пошатнулся, чуть не упал, затем нервно, судорожно разгладил помятую футболку. Эндрю скривился, с отвращением глядя на него. Опущенная голова, сгорбленные плечи, потухший взгляд, тот же потерянный, жалкий вид, что и в тот проклятый день, когда Абрам предложил им умереть вместе. – Прекрати, – процедил Эндрю сквозь стиснутые зубы, голос хриплый, дрожащий от сдерживаемой ярости. – Посмотри на меня. Абрам вздрогнул, словно от порыва ледяного ветра. Эндрю мысленно выругался. Он ненавидел эту чертову, холодную, дождливую осень. Абрам медленно, словно нехотя, поднял голову. Его взгляд, ровный, непроницаемый, с едва заметной тенью боли, встретился с взглядом Эндрю. В зеленых глазах, непривычно ярких без привычных серых линз, читалось… что? Вызов? Усталость? Мольба о прощении? Или что-то еще, более глубокое, более темное, что Эндрю не мог расшифровать, и от этого становилось еще хуже. Внутри все сжималось от непонятного, болезненного предчувствия. Что сказать? Слова комом застревали в горле, душили, не давая вдохнуть. Мысли, словно рой разъяренных пчел, хаотично метались в голове, не находя выхода. Он боялся говорить, боялся услышать ответ, боялся увидеть в глазах Абрама… что? Осуждение? Равнодушие? Поймет ли он хоть что-нибудь? Поймет ли этот чертов мудак, что творится сейчас внутри? Хотя.. какая, к черту, разница. Абрам всегда все понимал без слов. Видел его насквозь, как никто другой. Эта мысль, вместо облегчения, принесла новую волну раздражения. – Ты жив, – выдохнул Эндрю, голос хриплый, словно после долгой болезни. Эти слова – не вопрос, а констатация факта, отчаянная попытка убедить самого себя в реальности происходящего. Абрам коротко, почти незаметно кивнул. Эндрю же мучительно хотелось услышать его голос. Голос, который преследовал его в кошмарах, голос, который он мысленно похоронил вместе с..с ним самим. Не выдержав давящей тишины, продолжил, слова, пропитанные горечью и ядом, сами собой срывались с языка, обжигая губы: – Ты не покончил с собой. Удивительно. Просто чертовски, блять, удивительно. – Колумбия, – хрипло выдавил Абрам, словно каждое слово причиняло ему физическую боль. – Даже не знаю, с чего начать… – Не начинай, – резко, грубо оборвал его Эндрю. Гораздо грубее, чем хотел. Контроль, который он так отчаянно, так судорожно поддерживал все эти проклятые годы, трещал по швам, грозя вот-вот рухнуть. Эмоции – дикая ярость, жгучая боль, горькое непонимание – рвались наружу, грозя захлестнуть с головой, утащить на дно. Но вместо ожидаемой злости или обиды на губах Абрама мелькнула тень улыбки. Крошечная, едва заметная, почти призрачная, но от этого еще более болезненная. У Эндрю на долю секунды потемнело в глазах. Резко отвернулся, пальцы, дрожа, нащупали в кармане пачку сигарет. Закурил, жадно, судорожно втягивая дым, словно пытался заполнить им зияющую пустоту внутри, заглушить крик, рвущийся из груди. Выдох – медленный, мучительный, словно от него зависела жизнь. – Эй, с хера ли мы стоим?! – раздался из машины раздраженный крик Аарона. Доносился и примирительный голос Ники, но Эндрю не разбирал слов. Сейчас существовал только он, Абрам и эта невыносимая, пульсирующая боль в груди. Он снова, нехотя, посмотрел на Абрама. Тот стоял, слегка ссутулившись, прищурившись от дыма сигареты, которую Эндрю даже не заметил, когда он, черт возьми, успел закурить. Огонек тлел в темноте, отражаясь в незнакомой, холодной зелени глаз, и в этом взгляде, направленном на Эндрю, было что-то… непонятное. Сожаление? Что-то, от чего у Эндрю перехватило дыхание и холодный ужас змеей скользнул по позвоночнику. Недокурив, Эндрю с силой бросил сигарету на асфальт, не утруждая себя затушить тлеющий кончик. Каждый шаг к Абраму отдавался глухим ударом в висках. Остановился вплотную, вглядываясь в лживую зелень его глаз. Абрам задержал дым в легких, тонкая струйка поднималась к его лицу, за которым скрывалась тайна, которую Эндрю так отчаянно хотел разгадать, и одновременно боялся узнать ответ. Сигарета тлела в темноте, символ молчания, разделявшего их пропастью из лжи и невысказанных слов. – Зачем ты здесь? – прошипел Эндрю, голос хриплый, сдерживаемая ярость вибрировала в каждом слове. Злость и ненависть – щит, за которым он прятал смятение и боль, что разъедала его изнутри. Абрам медленно выдохнул, дым ударил Эндрю в лицо, горький, едкий, как правда, которую он так долго пытался игнорировать. Эндрю рефлекторно прикрыл глаза, внутри все сжалось от обиды и бессилия. Резким движением выхватил сигарету из рук Абрама, переломил пополам, бросил на мокрый асфальт. Остатки тлеющего табака шипели, угасая в лужах, словно последняя искра надежды. Абрам проводил это движение взглядом, в его глазах – зеленых, лживых глазах – мелькнула тоска. Эндрю не выдержал этого взгляда, отвернулся, сжав кулаки так, что костяшки побелели. – Я.. не знал, куда еще пойти, – тихо произнес Абрам, голос хриплый, ломкий, словно он сам был на грани сломаться. В этих словах – смесь беспомощности и отчаяния, от которой у Эндрю что-то болезненно екнуло внутри. Не сочувствие, нет. Что-то более сложное, что-то, что он не мог себе объяснить, и от этого становилось еще хуже. Однажды он уже слышал такой надлом в голосе Абрама – тихий, хриплый, сдавленный. Тогда, на пляже, Абрам говорил о своей сестре, об отце, о той боли, что годами разъедала его изнутри. Эндрю не хотел снова слышать этот надлом, не хотел видеть эту уязвимость в глазах Абрама, но тяжелое предчувствие, холодной змеей сжимавшее его сердце, подсказывало, что произошло. – Твоя мать мертва, полагаю, – сказал он, снова поворачиваясь к Абраму, взгляд цепкий, острый, как лезвие. – Иначе вы бы не вернулись сюда. Абрам медленно, словно нехотя, кивнул, затем тихо, еле слышно произнес: «Да». Его голос был не сломлен, а скорее.. опустошен. И сам он не выглядел страдающим. Если бы Эндрю знал его чуть меньше, то подумал бы, что Абрам скорбит о смерти матери. Но он знал его слишком хорошо. Знал, что за этой маской безразличия скрывается буря эмоций. Знал, что смерть матери всколыхнула в нем старые раны, напомнила о смерти сестры, о том, что он снова остался один, о том, что нет больше никого, кто знал бы его настоящего, без масок и лжи… Не это ли было истинной причиной его возвращения? Эта мысль кольнула Эндрю острой иглой. Он резко отвернулся, не в силах смотреть в глаза Абрама. Взгляд зацепился за темную ленту трассы, изредка разрезаемую фарами проезжающих машин. – Ну, и куда ты дальше? – спросил Эндрю, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, безразлично. – Я..– голос Абрама дрогнул, надломился, и Эндрю, против своей воли, снова посмотрел на него. На лице Абрама – смятение, страх, отчаяние. Эмоции, которые он так старательно пытался скрыть, прорывались наружу, искажая его черты. – ..я не хочу больше бежать, Эндрю, – прошептал Абрам, голос хриплый, сдавленный. – Я устал. Эти слова, тихие, полные боли, ударили Эндрю в самое сердце. Что-то внутри него дрогнуло, какая-то невидимая струна натянулась до предела. Эндрю сделал шаг ближе к Абраму, едва коснулся его ледяных ладоней своими пальцами, пытаясь согреть их своим теплом. — Тогда не убегай. – Ты же и сам понимаешь, что это не так просто, – Абрам горько усмехнулся, взгляд, полный боли, устремлен куда-то вдаль. – Я просто не смогу. Я испугаюсь и снова сбегу. В этих словах – такая безысходность, такая отчаянная мольба о помощи, что Эндрю, сам того не ожидая, поднес руки Абрама к своим губам и выдохнул теплый воздух, согревая их обоих. – Тогда останься тут, – прошептал он, голос хриплый от нахлынувших эмоций. – Со мной. Я прослежу, чтобы ты не сбежал. Абрам молчал, глядя на Эндрю широко распахнутыми глазами. Взгляд, обычно скрытый за серыми линзами, сейчас за зелеными, всё равно был открытым, уязвимым. Эндрю почувствовал, как по его спине пробежал холодок, а затем странное тепло разлилось по груди. Близость Абрама, его дыхание, едва ощутимое прикосновение рук – все это вызывало в нем странную смесь тревоги и чего-то еще, чего он не мог назвать. – Ты серьезно? – спросил Абрам, голос хриплый, чуть дрожащий. Эндрю молча кивнул, не отрывая взгляда от его лица. Он сам не понимал, что им движет. Что за безумный импульс заставил его произнести эти слова. Но отступать было поздно. Абрам сделал неуверенный шаг ближе, и Эндрю рефлекторно отстранился. Он не привык к такой близости, к такой.. открытости. Но Абрам, который никогда бы не нарушил его границ, остановился. Он не шагнул ближе, зато это сделал Эндрю. Он приближался до тех пор, пока между ними не осталось и сантиметра. – Я..– Абрам запнулся, взгляд метался по лицу Эндрю, задерживаясь на его губах. – Я не знаю, что сказать. – Не говори ничего, – прошептал Эндрю, голос хриплый, срывающийся. Он сам не понимал, что делает, когда его рука поднялась и легла на щеку Абрама, большой палец нежно поглаживая кожу. Абрам закрыл глаза, глубоко вдохнул, словно пытаясь удержать этот момент, запечатлеть его в памяти. Затем открыл глаза, и в его взгляде Эндрю увидел… благодарность? Доверие? Или что-то еще, более глубокое, более интимное? – Спасибо, – прошептал Абрам, голос едва слышный. Он наклонился ближе, и его губы едва коснулись губ Эндрю – легко, почти невесомо, словно опасаясь спугнуть этот хрупкий момент. Эндрю замер, словно пораженный электрическим током. Все его тело напряглось, а затем расслабилось, как будто он наконец-то нашел то, что так долго искал. Он ответил на поцелуй, нежно, осторожно, будто бы боясь разбить этот хрупкий, но такой желанный мир, который они создали посреди пустынной ночной трассы. Внутри разливалось тепло, растапливая лед, который сковывал его сердце долгие годы. Может быть, это безумие. Может быть, это ошибка. Но сейчас, в объятиях Абрама, Эндрю не хотел об этом думать. Он просто хотел насладиться этим моментом, этой близостью, этим теплом, которое он так долго был лишен... – Твою мать! – взревел Аарон, вываливаясь из машины, словно разъяренный бык. Лицо его пылало багровым румянцем, глаза метали молнии. Вслед за ним, словно чертик из табакерки, выскочил Ники, сияя улыбкой до ушей и размахивая телефоном. – Я сфоткал это! У меня есть доказательства! – вопил он, подпрыгивая от восторга. Аарон, брызжа слюной и изрыгая проклятия, направился к ним, всем своим видом выражая крайнюю степень отвращения. Эндрю, все еще находясь в каком-то странном оцепенении после поцелуя, медленно отстранился от Абрама. Он приподнял бровь, увидев, как заливается краской лицо Абрама, и не смог сдержать легкой, ироничной усмешки. – Серьезно? – произнес он, глядя на Абрама с смесью удивления и забавы. – Кхм...– Абрам смущенно кашлянул, пряча взгляд. – Прости, я совсем забыл об этих.. Кстати, кто это и почему он выглядит как ты? – спросил он, кивая на приближающегося Аарона. Эндрю оглядел этих двух идиотов, которые, к его несчастью, назывались его братьями, и устало вздохнул, чувствуя, как остатки приятного настроения испаряются, словно дым. – Долгая история, – бросил он, потирая переносицу, предчувствуя очередную головную боль. Внутри поднималась волна раздражения, смешанного с каким-то странным, непривычным.. умилением? Глядя на смущенного Абрама, Эндрю поймал себя на мысли, что эта ситуация, при всей ее абсурдности, ему даже... нравится. Он украдкой бросил взгляд на Ники, который все еще сиял победной улыбкой, и подумал, что, возможно, этот чертенок-переросток еще окажется полезным.