Ghost boys

Мэлло восстанавливался медленно, будто выбирался из глубокой трясины, в которую его втянуло — и не отпускало. Его тело, словно взятое напрокат, чужое, тугое, подчинялось через силу; ожоги, покрытые багровыми пятнами и корками, то затягивались, то снова разрывались от любого неосторожного движения, от слишком резкого вдоха, от сна в неправильной позе. Боль была не просто постоянной — она была въедливой и назойливой, была напоминанием: ты слаб, ты поломан, и тебе ещё далеко до прежнего себя. По ночам ожоги начинали жить своей жизнью — пульсировали, горели изнутри, мешали спать, сбивали дыхание, доводили до судорог. Но он не сдался. Упрямство у него в крови, потому что подниматься — это не выбор, это инстинкт. Мэлло встал с кровати без помощи — впервые за всё это время. Каждый шаг отзывался ноющей, выматывающей болью в плече и груди, но он только сильнее сжимал челюсти. Не позволил себе ни единого признака слабости. Просто пошёл — придерживаясь стены рукой, вдоль коридора, туда, где в гостиной царил мягкий полумрак утреннего света. Мэтт спал на диване, раскинувшись в своей дурацкой футболке и с одним пледом, свалившимся к ногам. С взъерошенными вихрами каштановых волос, без очков, без перчаток — без защиты. Спящий, он выглядел почти нереально: черты лица обострились, стали спокойнее, мягче, даже — красиво уязвимыми. Таким Мэлло его никогда не видел. Или Мэтт не позволял видеть. Мэлло почувствовал, как этот момент теряет свою чёткость. Его мысли накрывает новая волна беспокойства, когда он понимает, что дистанция между ними становится всё больше. Если раньше он мог её игнорировать, убеждая себя, что Мэтт всегда будет рядом, всегда будет с ним в этой безумной гонке, то теперь он вдруг ощутил эту пустоту, которая нарастала между ними — эту невидимую стену, которую Мэтт строил каждый день. Так быть дальше не могло. Хотя бы из уважения к Мэтту, Мэлло обязан был разобраться в себе. Поэтому он принял решение, которое будто бы витало в воздухе давно — поехать в монастырь, в тот самый приют под Любеком, где всё началось. Он не знал, что именно он надеялся найти там. Но внутри его всё кричало о том, что он должен хотя бы попытаться найти ответы. Он снова оставил Мэтту записку на холодильнике, как делал уже не раз, но на этот раз в ней было больше слов, чем обычно. «Уехал в Любек, в Heilige Maria in der Stille. Приеду, через два дня — изгоним всех призраков. Не хотел уезжать, не попрощавшись, но не стал тебя будить. На связи, если нужно. М.» Мэлло двигался свободнее под действием обезболивающих, уже без той скованной осторожности, которая выдавала боль в каждом шаге. Он почти не стонал, почти не морщился, хотя в его взгляде все ещё плыло при резких движениях. Волосы у Мэлло отросли больше, чем он когда-либо себе позволял, и в отражении зеркала — если он вдруг туда заглядывал — они казались чужими. Никакой точной линии, никакой выверенной формы — только рывки, обрывки, случайные слои, будто кто-то срезал их в темноте, дрожащими руками. Они теряли тот холодный, выверенный шик, который когда-то был его щитом и декларацией. Теперь — просто волосы. Сухие, спутанные, соломенные. Мэлло собрался быстро, так как заранее знал, что именно возьмёт: плитку горького шоколада, телефон и пистолет. Он надел тёмную майку, свободную куртку с глубоким капюшоном, который отбрасывал тень на лицо и скрывал повреждённую кожу от случайных взглядов, перчатки, кожаные штаны, грубые армейские ботинки и чёрные очки. Рейс вылетал через час. С документами не возникло ни малейшей заминки — за это стоило поблагодарить связи. Вопросов по поводу оружия тоже не возникло, хотя для этого пришлось проделать немало звонков и дать понять нужным людям, что его лучше не напрягать лишними проверками. Всё было аккуратно, без суеты. Как всегда. Перелёт из Токио в Гамбург занял около четырнадцати часов, с одной пересадкой, и за это время Мэлло ни разу не сомкнул глаз. Он сидел, уставившись в иллюминатор, жуя шоколад и думая о тех вопросах, которые погнали его в путь. От Гамбурга до Любека, а затем к самому монастырю, путь занял ещё около двух часов, и чем ближе он подъезжал к этой точке, тем отчётливее ощущал — он едет туда не за прощением. Он едет туда, потому что хотел понять, есть ли оно вообще. Монастырь, к которому он добрался с тяжёлым сердцем и сухими ладонями, оказался совсем не таким, каким хранился в детской памяти. В пятилетнем возрасте всё вокруг казалось огромным, величественным, но сейчас, стоя перед знакомым зданием, Мэлло ощутил странное и почти обидное разочарование. Камень на стенах был потрескавшимся, местами облезлым, выцветшим от времени и дождей. Монастырь казался каким-то ущербно маленьким, потерявшим в своём облике ту власть, ту непоколебимость, которая прежде казалась абсолютной. То ли он сам вырос, то ли правда — святые стены не были так уж высоки. Издали слышались крики ворон, и от этой звуковой какофонии тишина внутри казалась особенно глухой. Но одно осталось неизменным: крест на крыше. Он всё ещё стоял гордо, безупречно симметричный, острый и прямой, как прицел. В детстве Мэлло смотрел на него, когда не знал, куда ещё смотреть. Сейчас же он вновь поднял взгляд — и крест встретил его таким же холодным и прямым лезвием веры. Он идёт по гравию: шаги глухи, тяжёлые и доходит до ворот. На них — маленький колокольчик, почти игрушечный. Когда он нажимает на него, из-за калитки доносятся осторожные шаги. Выходит молодая сестра — незнакомая, лет двадцати, с ясным лицом и тёмным платком, повязанным под подбородком. Она останавливается, оценивая его взглядом, в котором читается не страх, но сдержанная настороженность. — Вы к кому? — спрашивает тихо. Он отвечает сразу: — Я рос здесь. Могу я пройти? Сестра ничего не говорит, только чуть склоняет голову и указывает в сторону сада. Больше вопросов не задаёт. Внутри всё кажется почти нереальным: неподвижным, как сцена из сна. Белые стены молчат. Воздух странный — не холодный, не тёплый, но с оттенком пыли, воска и чего-то чистого. Он идёт, будто вспоминая каждую плиту под ногами. Эти камни знали его ребёнком — босоногим, злым, голодным, с растрёпанными волосами и зажатыми в кулаках страхами. В саду пусто. Ветви старой яблони отбрасывают кружевную тень на деревянную скамейку. Он садится, ровно, собранно — не позволяя себе развалиться, не расслабляясь. Складывает руки на груди. Потом медленно, почти машинально, соединяет ладони, шепчет про себя, едва слышно слова молитвы, которую он знал наизусть. Порой он закрывает глаза — не от усталости, а чтобы не видеть, как колышутся листья. Чтобы сосредоточиться. Он не входит в церковь, хоть дверь в неё раскрыта, и оттуда плывёт пение — лёгкое, хрупкое, будто льющийся свет. Он сидит, не шевелясь, слушает. Ждёт, пока всё стихнет. Мэлло сидел на скамейке, неподвижно, с сосредоточенным взглядом, будто бы внутри всё его существо было сосредоточено на чём-то важном и недостижимом. Время тянулось неумолимо медленно. Молодые сестры, проходя мимо, оглядывались на него — молчаливо, с любопытством и осторожной настороженностью. Он знал, что они смотрят на него так, как на чужака, на того, кто не вписывается в этот мир: весь в чёрном, кожа, очки, тёмные вещи — всё это резко контрастировало с белыми, скромными нарядами, которые они носили. Шепот этих женщин всё равно доходил до его ушей, хотя он не обращал внимания. И вот, когда шепот затих, на фоне здания появилась пожилая фигура — женщина лет шестидесяти, чьё лицо было не просто морщинистым, но и в нём читались годы строгих трудов и отчуждения. Она подошла к нему неспешно, уверенно, без тени нерешительности. Он узнал её. Старшая монахиня. Сестра Клара. С её холодной, непроницаемой маской и жесткой осанкой, она выглядела так, как и тогда — когда он был ребёнком, и её взгляд мог заморозить даже самое дерзкое сердце. Сохранилась вся её строгость, вся та стойкость, что прежде казалась ему железной. Теперь, взрослый и не такой наивный, как раньше, он знал, что за этой стойкостью скрывается не столько сила, сколько отчуждение, переживания и годы бессмысленной изоляции. Сестра Клара подошла к нему ближе, не торопясь, внимательно оглядывая его. Он не был для неё тем ребёнком, которого она когда-то воспитывала. Он был уже другим, изменённым, с тяжким опытом, которым она, возможно, даже не могла бы понять. Она не сказала ни слова, только пристально посмотрела на него своими холодными глазами. Пауза затянулась — но Мэлло не стал первым нарушать тишину. Сестра Клара остановилась рядом, всмотрелась в его лицо сквозь тёмные очки — и первая за всё это время нарушила молчание: — Рада видеть тебя, Михаэль. Мэлло, казалось, невольно вздрогнул. Это имя — настоящее, то, от которого он отрёкся в тот день, когда ушёл из монастыря и стал кем-то другим, стал Мэлло, — резануло по ушам, отозвалось внутри как ржавый ключ в старом замке. Он не слышал его вслух ни разу с тех пор. Сестра медленно села рядом, сдержанно, с достоинством, и посмотрела вперёд, в сад, где ветер колыхал листья и тени танцевали на каменной кладке. — Время изменило тебя, Михаэль, — сказала она негромко. — Внешне. Но я надеюсь, что душа твоя всё ещё чиста. Он покачал головой, не в силах поднять взгляд на неё. — Я много согрешил, сестра, — произнёс он, глухо, почти шепотом. — Тяжко. Я топтал всё, что знал о добре. Я творил без закона и совести, и чем дальше шёл, тем глуше становился голос Божий во мне. Я пришёл не каяться — я знаю, что прощения мне не будет. Сестра Клара не отвела взгляда, но и не ответила сразу. Она выждала несколько секунд, будто давая его словам осесть в воздухе, будто позволяя тишине снова стать частью этого разговора. — Если бы ты не жаждал прощения, ты бы не стоял здесь. И не говорил мне этих слов, — наконец ответила она. — Ты пришёл — а значит, Господь ещё не отступил от тебя. Он молчит, когда сердце глухо. Но ты слышишь — пусть и сквозь страх. А значит, не всё потеряно. Она замолчала, чуть наклонив голову, и спустя мгновение добавила: — Прощение — не торговля. Оно не требует платы и не приходит сразу. Но оно возможно. Даже тебе, Михаэль. Мэлло не мог найти себе места. Но и молчать он не мог, ведь иначе весь его визит терял смысл. Каждое слово давалось ему с трудом, когда он заговорил. — Из всех грехов, сестра… Из всех, что я совершал без страха, почти по привычке — один не даёт мне покоя. Он один не уходит, не стирается, не замолкает. И этот — не о насилии и не причинял никому физической боли вовсе. Он — о любви, что я чувствую к другому человеку. К тому, кто был рядом, когда не было никого. Кто знал меня, но не отвернулся. И если бы, — Мэлло запнулся. — если бы, он был женщиной — я бы не спрашивал себя ни о чём. Я бы не метался, не сжигал себя изнутри. Но он — не женщина. И я не знаю, что с этим делать. Почему, сестра, если любовь — это свет, который должен исцелять, я чувствую, как она пожирает меня изнутри, превращаясь в грех? Почему то, что должно быть моим спасением, становится моими терзаниями, если я не могу освободиться от этого? Почему мне приходится сражаться с этим, будто я нарушаю не только свою душу, но и саму суть любви? Почему то, что самое светлое в моей душе, становится источником страшной тьмы, просто потому что объектом моей любви стал тот, кого мир называет грешным? Почему любовь, что должна быть отражением божественного света, превращается в бремя, когда я люблю не так, как велено? Сестра долго молчала. Ее взгляд был направлен на листву, мерно покачивающеюся от ветра. — Михаэль, я вижу твои страдания, и, поверь, они не чужды моей душе. Все мы грешны, и нет исключений, даже для тех, кто стоит перед Богом, призванный служить Ему. Мы все носим свой груз греха и обращаемся к Господу за прощением и исцелением. Господь сказал: «Придите ко Мне все труждающиеся и обременённые, и Я успокою вас». Это обетование, которое не имеет условий, кроме одного — искренности сердца. Ты пришёл не за оправданием, а за миром для своей души, и это уже начало твоего покаяния. Покаяние не в том, чтобы скрывать грехи, а в признании их и поиске путей очищения. Ты говоришь, что не понимаешь, почему любовь стала источником терзаний. Это так. Любовь — великое чувство, дарованное нам Богом, но она требует жертв. Она требует терпения и смирения, и часто страдания, потому что не всегда её можно принять без внутренних конфликтов. Особенно, когда она вызывает сомнения, даже в отношении её правомерности. Ты не один, кто переживает такую борьбу. Господь видит твою боль, Михаэль. Он видит, как ты страдаешь от любви, которая стала бременем. И порой это страдание может быть частью пути очищения. Это тот крест, о котором говорил Спаситель: «Ибо кто не возьмёт креста своего и не последует за Мною, тот не достоин Меня». Любовь, как и всякая жертва, требует принятия боли, но только через эту боль мы очищаемся и становимся достойными. Ты хочешь, чтобы я сказала тебе, что твоя любовь не грех. Но, Михаэль, ты и сам знаешь, что Церковь не может признать это непорочным. Я не могу благословить твои чувства. Однако я скажу тебе одно: есть грехи, страшнее — гордыня, насилие, убийство. Эти грехи тяжки, и Господь карает жестоко, потому что они выжигают душу человека. Ты пришёл не за оправданием, а с мукой в сердце, и это уже начало покаяния. Ты осознаёшь, что не можешь жить с этим грехом, и это — путь к исцелению. Помни, что Господь всегда с тобой, Он не покидает тех, кто искренне ищет Его и стремится к очищению. Ты говоришь, что не знаешь, как быть, но знай — в этом терзании ты не один. В твоей боли Господь с тобой. Ты не одинок, пока искренне ищешь прощения и стремишься к свету. Любовь не всегда приносит покой, но открывает путь к прощению, если мы принимаем её и каемся в своих грехах. Прими её, как бы тяжко тебе не было, и знай, что в этом признании скрыто начало твоего спасения. Он слушал до конца, не перебивая, не прячась, принимая всё — и слова, и молчание между ними. Мэлло не сразу двинулся, когда сестра закончила говорить. Взгляд его был опущен, лицо закрыто очками, но ни одна мышца не дрогнула. А затем — медленно, с полной ясностью намерения — встал со скамьи. И уже через мгновение, опустился на колени перед ней, сдержанно, без пафоса, как в старом обете, который никогда не произносил, но всегда хранил внутри. Склонил голову, и руки остались по сторонам — не сложенные, не просящие, просто покорно опущенные. Он не искал прощения — он признавал что-то выше себя. Сестра Клара смотрела на него долго. Без излишнего выражения — но и без холода. В её взгляде было то, что редко можно было в нем увидеть: молчаливая, тихая скорбь. А потом она сказала: — Встань, Михаэль. Мы преклоняем колени лишь перед Господом. Не с мягкостью, но и не с упрёком. Она протянула руку, коснулась плеча — не властно, но твёрдо. И когда он поднялся, их взгляды встретились, она также встала со скамьи, становясь напротив него. — Не мне ты должен склоняться — не мне, и не перед моей плотью, слабой и грешной. Только пред Господом — в тишине своей души. Я — слуга, не святыня. Мэлло знал, что это — не принято. Знал, что монахине не подобает принимать такие жесты. Но это был не жест отчаяния — это была благодарность. Почтение. Сестра Клара молча развязывает узел на своем запястье. Из-под широкого рукава выходит атласная лента — тонкая, потускневшая от времени, цвета вываренного вина. — Эту ленту я носила на Благовещение… — её голос становится почти шёпотом. — Когда молилась о том, чтобы Бог напомнил мне, что значит любовь. Она обвязывает запястье Мэлло, мягко затягивая узел. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… Пусть этот узел будет твоим оберегом в пути. Он защитит тебя, как молитва, и будет напоминанием, что даже в тьме ты не один. Да не ослабнет твоя рука, когда придёт час выбора. И да не ожесточится душа твоя от страха и вины. Ангел-хранитель не отходит от тебя — даже если ты давно не слышишь его шагов. И если ты всё же упадёшь — пусть будет кому поднять. Аминь. Мэлло одними губами повторил. — Аминь. Дорога в Токио заняла меньше времени, по ощущениям Мэлло. Или может дело было в том, насколько сильно он был занят, прокручивая диалог с сестрой в голове. «Грехи бывают страшнее», — звучал в голове голос сестры. Он вспомнил, как месяц назад застрелил информатора — хладнокровно, без колебаний. Как неделю назад смеялся над криками тех мужчин в штабе. Эти грехи не тревожили его по ночам. Но другое — тревожило. Мэтт, спящий на диване с открытым ртом. Мэтт, щурящийся без очков, когда утром наливает кофе. Мэтт, который сейчас, наверное, играл в приставку и курил. «Ты не одинок, пока ищешь прощения». Он сжал кулак, и лента впилась в кожу глубже. Разве это было грехом — помнить, как Мэтт тащил его, истекающего кровью, возле разбомблённого склада? Разве это было неправильным — чувствовать что-то острое и тёплое под рёбрами, когда их плечи случайно соприкасались за рабочим столом? Но Церковь говорила — да. А Бог? Мэлло закрыл глаза. В темноте за веками не было ответа — только тишина. Та же самая, что стояла в монастырском саду. Но теперь она не казалась пустой. Он разжал ладонь, провёл пальцем по потрёпанной ленте. «Да не ожесточится душа твоя». Возможно, прощение — не в том, чтобы перестать грешить. А в том, чтобы не дать греху убить в тебе всё остальное. Если Бог действительно милосерден… если Он видит не только грех, но и раскаяние, и боль, и борьбу… Тогда, может быть, Он позволит ему любить. Мэлло медленно сжал кулак, чувствуя, как что-то внутри него — наконец — отпускает. Дверь номера открылась почти незаметно, и Мэлло вошел с той легкостью, будто приручил тишину. Каждый его шаг был плавным, почти невесомым, но странным образом в нем ощущалась какая-то скрытая свобода, как будто с плеч сняли невидимый груз, который он даже не осознавал, что несет. Комната была поглощена полумраком, и только мерцающий свет экрана телевизора выхватывал из тени фигуру Мэтта, поглощенного игрой. Пальцы его, как всегда, двигались с невероятной быстротой, а на экране не прекращались вспышки пиксельных выстрелов и смертельных боевых сцен. Мэтт не оторвал взгляда, даже не заметив, как Мэлло появился в комнате. Мэлло замер на мгновение у двери, словно ожидал чего-то. Но в ту же секунду отбросил эту мысль, словно ненужную. Сняв куртку, он бросил её на кресло, потом прошел к дивану, чуть дольше задержав взгляд на Мэтте, но ничего не сказав. Сел рядом, но не слишком близко, как будто измеряя дистанцию, но достаточно, чтобы чувствовать жар его тела. Мэтт, не меняя позы, только хмыкнул, продолжая нажимать кнопки геймпада. — Ты в своем монастыре хоть понял, зачем туда поперся? — его голос был равен, едва слышен, лишь легкий хрип из-за сигарет выдавливал какую-то неясную усталость. На экране его персонаж упал, поглощенный вражеским огнем. Мэлло, откинувшись в кресле, раскинул руки, зацепив запястьем ленту. Ткань отозвалась слабым шорохом, но Мэлло не обратил на это внимания. — Нет, — ответил он. Просто. Честно. Мэтт наконец повернул голову, его взгляд был внимателен, почти подозрителен, как будто он пытался увидеть то, что не мог разглядеть раньше. — Ты какой-то… другой. Мэлло не стал скрывать этого. Лишь усмехнулся — чуть шире, чем обычно, на грани жесткости и хрупкости. — Это плохо? Мэтт внимательно уставился ему в лицо, а потом резко отклонился назад, к подушкам, словно не знал, что делать с этим изменением. — Не знаю еще. На экране телевизора вспыхнул «GAME OVER» — кричаще-красный, как кровь. Мэтт швырнул консоль на диван. — Чёрт. Мэлло протянул руку, поднял его, медленно протёр большим пальцем по кнопкам — будто стирая следы чужих пальцев. — Ты всегда так злишься, когда проигрываешь? Мэтт посмотрел на него, прикусив нижнюю губу. — Только когда не могу победить. Экран телевизора погас, оставив их в темноте. Тишина повисла плотно, но не неловко. Мэлло потянулся за сигаретой из пачки Мэтта. Их пальцы едва коснулись. Никто не отдернул руку. Пальцы Мэлло скользнули по кнопкам, а затем, словно на мгновение остановившись, он легким движением большого пальца чуть подвинул джойстик, заставив экран телевизора вспыхнуть тусклым синим: PRESS START. Мэтт фыркнул, не отрывая взгляда от экрана, а пальцы Мэлло, все ещё зависшие рядом с его, мягко обхватили его запястье и потянули к себе. Не резко, но уверенно, не давая выбора. — Ты что делаешь? Мэтт не задал вопрос с грубостью, скорее, в голосе звучала недоуменная усталость, как будто привычка к жесткости давно уже ушла. Мэлло развязал узел на ленте, цвет которой напоминал выгоревшее вино, и, не отпуская его руки, обернул её вокруг тонкого запястья Мэтта. Лента затянулась крепко, но не сильно, а ощущение её мягкости оставалось — в то время как узел напоминал о себе, но не причинял боли. Мэтт приподнял бровь, а уголок рта слегка дрогнул. — Это что, сектантский браслетик? — его голос был сух, но в нем, словно по привычке, проскользнула насмешка. Мэлло молчал, его глаза не отпускали лица Мэтта. Вместо ответа он аккуратно снял с него очки, почти бережно, и без лишних слов водрузил их ему на лоб. Теперь видно были глаза — серые, как обычное небо, но с настороженностью, что словно искала объяснение тому, что происходит. — Оберег, — наконец сказал Мэлло, и отпустил его руку. Мэтт медленно опустил взгляд на ленту, покрутил запястьем, проверяя, насколько плотно узел лежит. Материя была мягкой на ощупь, но узел не отпускал — он был крепким, но не сдавливающим, напоминанием о чём-то невысказанном. Мэтт не стал срывать его. Он просто кивнул — коротко, словно не зная, как реагировать на этот жест. — Ладно. Экран телевизора всё ещё светился, приглашая начать игру: PRESS START. Мэтт снова потянулся к геймпаду, но теперь его движения стали осторожнее, словно он боялся случайно распустить узел на своей руке. Мэлло наблюдал, как его пальцы касаются кнопок, как напряжение на шее выдает каждую глубокую затяжку сигареты, как ресницы оставляют тень на скульптурных скулах. Он больше не отводил взгляда. Мэтт щелкнул выключателем на геймпаде, и экран погас, оставив комнату в тишине, как будто сама атмосфера поглотила звук. Он не смотрел на Мэлло, продолжая крутить ленту на своем запястье. — Ну что, экзорцист, — сказал он, голос ровный, почти безразличный, но в углу рта дрожал едва заметный нервный твич. — Где твой колокол и святая вода? Мэлло сжал кулаки на коленях, чувствуя, как каждая жилка напрягается, но не позволяя себе выдать того, что на самом деле творилось внутри. Он ведь обещал в записке, «изнать всех призраков» по приезду. — Ты же хотел поговорить, еще перед похищением Саю. — слова были короткими, Мэлло попытался перевести стрелки. — Месяц назад, — Мэтт не дал. Он не спешил, не делая ни шагов вперёд, ни шагов назад. — Я не был готов, — наконец сказал Мэлло, не скрывая, что эти слова тяжело даются. Он давно не был готов к многому, но теперь у него не было выбора. — А сейчас? — Мэтт повернул голову, и его губы искривились в усмешке, но она не выглядела настоящей — скорее, это была маска, за которой скрывалась какая-то неуверенность. Мэлло глубоко вдохнул, ощущая, как этот момент растягивается, и выдохнул, не давая себе сдаться на полпути. — Я уехал, потому что боялся, что если останусь, сделаю что-то необратимое, — его голос был низким, почти тихим. На столе валялись очки Мэтта. Без них он выглядел, как будто чего-то лишён, обнажённый в каком-то смысле. — Например? — спросил Мэтт, наконец поднимая взгляд. Его глаза были пристальными, не позволяя Мэлло уйти от ответа, заставляя стоять здесь и сейчас. Мэлло посмотрел ему в лицо — прямо, без страха, без уклонений. Это был взгляд, которого давно не было. — Например, вот так, — ответил он, и наклонился немного вперед. Мэлло придвинулся медленно, не так, как в тех редких снах, где всё происходило стремительно, горячо и с бешеным ритмом, но, наоборот, давая Мэтту всё пространство для того, чтобы он мог отстраниться, если захочет. Это было как последнее предложение — последний шанс. Но Мэтт не отступил. Его пальцы сжали подлокотник дивана так сильно, что костяшки побелели, но он оставался на месте, ни на миллиметр не отклоняясь, будто все его нервы теперь были в руках Мэлло, и он не собирался их отпускать. Расстояние между ними сокращалось с каждым ударом сердца. Мэлло почувствовал тепло дыхания Мэтта прежде, чем их губы соприкоснулись. Его рука скользнула к основанию шеи Мэтта, там, где пульс бился неистово, чуть ли не выпрыгивая из кожи — настолько живой, настоящей, что Мэлло ощутил этот ритм как свою собственную нить, крепко привязанную к чему-то важному. Ответ Мэтта был резким, внезапным, как если бы тот только сейчас понял, что можно, и нужно. Его зубы слегка задели губу Мэлло, а руки инстинктивно схватили его за ребра, притягивая ближе. Когда они отстранились, Мэтт сразу прикусил нижнюю губу, будто пытаясь удержать последние следы ощущения, чтобы не выпустить их из рук. Его глаза были тёмными, зрачки расширенные, как два черных моря, в которых было сложно не утонуть. Мэтт первым разомкнул тишину и выдохнул: — Ну что ж, выходит, Мэлло хорош не только умом, так еще и целуется ничего так. — голос хриплый, но в уголке рта уже играла знакомая ехидная искорка. — Видимо, во всем гений. Мэлло замер. Не потому что обиделся — просто мозг на секунду отказался обрабатывать этот тон, эти слова, после того, что только что произошло. А потом заметил ту самую усмешку в уголках губ Мэтта. Ту, что означала: «Ну давай, разозлись, мне только этого и надо». И Мэлло рассмеялся. Тихо, но искренне. Потом небрежно потрепал Мэтта по голове, как делал лет в пятнадцать, когда тот особенно бесил его своими подколами. Мэлло все еще улыбался, но взгляд его стал серьезнее. Он наклонился чуть ближе. — Михаэль, — поправил он мягко. Мэтт моргнул: — Чё? Мэлло без спроса вытащил у него из пальцев сигарету, затянулся глубоко, выпустил дым в сторону и повторил четко, глядя прямо в глаза: — Меня зовут Михаэль. Пауза. Мэтт застыл с полуоткрытым ртом, а потом резко вцепился в его рукав. В серых глазах плескалось замешательство. — Повтори, — выдохнул он, голос внезапно сорвался на полтона ниже. Мэлло покачал головой — нет, повторять не нужно. Он видел, как Мэтт понял с первого раза. Видел, как это ударило его, как током. — Хочешь — называй так, — он намеренно провёл большим пальцем по его костяшкам, чувствуя, как дрожат его пальцы. — Это твоё право теперь. Мэтт замер. Потом медленно, будто пробуя на язык что-то запретное, произнёс: — Михаэль... И вдруг фыркнул, стараясь вернуть себе хоть каплю привычного сарказма: — Звучит слишком свято для тебя. Мэлло не стал спорить. Просто наклонился и поймал его губы в поцелуй — медленный, влажный, намеренно небрежный, чтобы стереть эту фальшивую ухмылку. — Я знаю, — прошептал он прямо в его рот, чувствуя, как Мэтт вздрагивает. Когда они отстранились, тишина снова повисла между ними — не гнетущая, а скорее та, что обычно возникает после чего-то важного, что не нуждается в комментариях. Но Мэлло всё равно заговорил, глядя прямо в серые глаза, в которых еще плясали остатки смущения, тепла и чего-то более хрупкого. — У тебя в глазах всё читается, — сказал он и криво усмехнулся. — Будто все мысли напечатали прямо на радужке. Мэтт дёрнулся, и на щеках проступил легкий румянец. Он отвернулся, потянулся к столику, где валялись его очки, но не успел надеть, как Мэлло перехватил их и положил обратно. — Не надевай, — попросил он тихо, но с нажимом. Мэтт прикусил губу, всё ещё стараясь скрыть реакцию, но выдал себя лёгким подрагиванием уголка рта — почти улыбкой. Раздалась трель телефонного звонка. Мэлло нехотя поднялся к телефону, который он бросил на барную стойку. Звонил Росс, парень поднял трубку. — Слушаю, — коротко бросил он, голос его был немного охрипшим от долгого молчания, но в нём всё ещё слышалась внутренняя сталь. На том конце повисла доля секунды паузы, едва уловимая, но предательски полная смысла, словно Росс не был уверен, услышит ли в ответ знакомый голос — или это будет тишина. — Рад тебя слышать, Мэлло. Поправяешься? Мэлло молча повернулся к Мэтту, не убирая трубку от уха, вопросительно глядя на него из-под тени упавшей на лицо челки. Тот, не отрываясь от своего места, где притушенный свет делал его силуэт почти акварельным, спокойно кивнул. Да, он сказал Россу, что Мэлло пострадал при взрыве. Видимо, Росс пытался выйти на связь еще в первые сутки после инцидента, но не получил ответа. И это было, в сущности, разумно. — Да, — медленно проговорил он в трубку, будто пробуя слова на вкус. — Встаю на ноги. На том конце связи послышалось облегчённое дыхание, почти неуловимый вздох, как будто Росс только теперь позволил себе расслабить плечи. Но облегчение длилось недолго — голос его стал напряжённым, деловым: — Кира снова активен. Вернул себе Тетрадь. И будто с цепи сорвался — пару дней назад в новостях мелькнул список из четырёх погибших чиновников, все умерли от сердечных приступов, один за другим. Примерно в то же время, когда мы потеряли твою последнюю наводку. Мэлло прикрыл глаза, на долю секунды стиснув веки — не от боли, а скорее, чтобы не дать прорваться злости. Гнев не был редким гостем в его теле, но теперь он жёг особенно — потому что стоило ему только на мгновение опустить руки, как всё полетело в тартарары: убийца снова чувствовал себя безнаказанным, расследование откатилось назад, как сбитые кости домино, и всё, чего они добились, теперь казалось зыбким, почти иллюзорным. — Дай мне ещё пару дней, — медленно сказал он, всё ещё закрыв глаза, будто внутренне отмеряя ритм дыхания. — Я вернусь в работу. На том конце наступило молчание — не неловкое, нет — скорее наполненное уважением к его решению, к его характеру. Потом короткое: — Конечно. До связи, — и звонок оборвался. Комната снова погрузилась в полутемную тишину, только тонкие полосы света скользили по полу. Мэлло медленно отложил телефон, и тяжело выдохнул, не открывая глаз. Чем дольше Мэлло оставался вне игры— тем сильнее он чувствовал, как у него начинают зудеть нервы от бездействия. От того, что время ускользало между пальцами, пока Кира дышал, жил, творил своё правосудие где-то там, снаружи. Пока сам Мэлло прохлаждался и пил обезболивающее по расписанию. Он понимал, что всё это время, пока он был в неведении, многое могло измениться, и теперь ему нужно было наверстать упущенное. Его взгляд остановился на Мэтте. Мэтт, сидящий на диване, с бутылкой содовой в руке, казался совершенно спокойным, как всегда. — Мэтт, — сказал Мэлло, наконец нарушив тишину, — мне нужно знать, что я пропустил.