Ghost boys

Мэлло с детства знал, что гордыня — это один из самых опасных пороков. Сестра Клара, часто заставляла его помнить об этом, нещадно поря его прутьем всякий раз, когда он позволял себе проявить ее. Гордыня, как он усвоил, это чрезмерная самоуверенность, уверенность в собственной непогрешимости и превосходстве над другими. В христианском учении гордость часто рассматривается как корень других грехов, ведь она ведет к тщеславию, самовозвышению и, в конечном счете, к падению. И именно падение стало его участью. Не просто случайность или несчастный случай, а неизбежный исход — как предупреждала его сестра. И вот, когда Мэлло сидел в штабе с людьми Росса, когда казалось, что все уже близко, что победа почти в руках, послышался сильный грохот, а затем трель выстрелов. Росс встрепенулся, резко выпрямился, махнул рукой в сторону экранов и гаркнул на мужчин за камерами — те начали лихорадочно щёлкать по панелям, что-то переговаривались, лица побелели. Росс уже звонил охранникам, тем, что были на стреме у подъезда. Секунда — ответа нет. Мэлло рывком поднялся со стула, схватил со стола пистолет, засунул за ремень, одновременно сгреб тетрадь — та словно сама прыгнула ему в руки. За спиной затрещала рация: Росс всё-таки добрался до связи с постом наблюдения, но интонация в его голосе выдавала панику. Он спрашивал, что происходит, кто вошёл, сколько их. Голоса на другом конце звучали с запозданием, обрывисто, с хрипами помех — похоже, кто-то уже вырубил часть системы. Но Мэлло и без этого догадывался. Это было не просто нападение каких-нибудь городских шакалов, не перестрелка из-за старых разборок, не месть за непроданную точку. В городе давно уже не осталось никого, кто рискнул бы полезть на людей Росса — их репутация была безупречно кровавой. Здесь было кое-что другое. Это был спецназ Японии и они пришли изъять Тетрадь. Иронично, но даже сейчас — когда стены дрожали от отголосков выстрелов, когда в голосе Росса вибрировала истерика, а за окнами, возможно, уже рассыпались по позициям вооружённые до зубов бойцы — Мэлло подумал не о себе. Он вытащил телефон и быстро набрал сообщение, пальцы скользили по экрану, будто делали это уже сотни раз: Засада. Не смей высовываться. Если ехал в штаб — развернись и езжай обратно. Отправлено. Он знал, что Мэтт мог быть рядом — мог уже выезжать, или, что хуже, находиться на подходе. И знал, что единственное, чего он не переживёт, — это если Мэтт попадёт в ту же ловушку. Прямое сопротивление спецназовцам было бы самоубийством. У них не было ни бронежилетов, ни винтовок, ни численного преимущества. Да и Росса с его людьми было трудно назвать подготовленными к полноценному штурму: максимум — районная бойня, а не бой с государственным механизмом. Но у Мэлло был продуманный план. Заранее. Не потому, что он чувствовал себя непобедимым, а потому что именно из-за своей параноидальной привычки просчитывать худший сценарий, он всегда держал в уме выход. Мэлло стоял в центре штаба, сжимая в руке детонатор. Он не оглядывался, не искал взглядом Росса или кого-то еще. Его внимание было сосредоточено только на том, что предстояло сделать. Внутри него не было страха — только холодная уверенность в правильности решения. Его группа, несколько людей с мафии, уже в противогазах, ждала его команды. Росс, с ним, казалось бы, стоял чуть позади, но и его внимание было на Мэлло. Они оба знали, что сейчас решается многое, если не всё. Если они не успеют подорвать здание, то этот штаб будет потерян, и с ним — их последние шансы на спасение. Мэлло взглянул на детонатор, вздохнул и нажал кнопку. Секунда — и взрыв прогремел в глубине штабного комплекса. Площадь, по которой разнесся звук, была настолько огромной, что стены, казалось, просто дрожали. Мэлло почувствовал ударную волну, находясь в соседнем крыле от взрыва. Всё вокруг полыхнуло, вспыхнуло, разрушилось. Но как только дым начал рассеиваться, в голове Мэлло мелькнула одна мысль: он недооценил пожар. Он знал, что динамит был частью плана, что в момент взрыва неизбежно возникнут последствия. Но он не ожидал, что огонь пойдет так быстро. Это было то, чего он не мог предсказать. Штаб, казалось, стал огненной воронкой, и они, все, кто оставался, оказались в эпицентре этой стихии. Он снова взглянул на своих людей. Родд и те, кто был рядом, уже начали двигаться к выходу, но огонь распространялся с такой скоростью, что они не успевали. Глаза Мэлло сверкают от решимости. Он не даст им погибнуть здесь. Не теперь, не когда они так близки к последнему шагу. Он знал, что нельзя останавливаться. Если не убежать, то они окажутся в ловушке. Всё, что ему оставалось, — это действовать быстро и точно. Мафия двигалась к запасному выходу, согласно тому, как они репетировали этот сценарий. Взрыв прогремел еще раз, и мир вокруг него мгновенно перевернулся. Мэлло почувствовал панику, которая впервые коснулась его в этом хаосе. Он ошибся. Горячие потоки воздуха пробежали по его телу, как пламя, охватывающее каждый уголок, словно сама вселенная решила его поглотить. Сначала была яркая вспышка, потом — звук, будто что-то рвётся в его голове, и резкое ощущение, что он стал частью самого огня. Боль заполнила всё его существо, а каждый шаг был тяжёлым, словно его тело расплавлялось прямо на ходу. Пламя обжигало его кожу. Он чувствовал, как его левая сторона буквально плавится. Кожа на щеках, лбу, шее начала трещать, прилипая к ткани одежды, как будто стала её частью. Кровь застыла в венах от жара, когда кожаная куртка прилипала к телу, оставляя следы расплавленных участков. Мэлло стиснул зубы, стараясь не издавать ни звука, но от боли рвался в груди жгучий крик, не имеющий выхода. Он пытался шагать, но каждая его попытка казалась невероятно сложной — ноги подкашивались, а дыхание становилось всё более поверхностным, будто сам воздух сопротивлялся ему. Он почувствовал, как его кожа на левом плече и спине пылала, треск был в каждой клетке. Когда уже всё вокруг утратило очертания от жаркого света, он ощутил, как противогаз, прилипший к его лицу, плавиться. Горячий пластик буквально таял, лип к коже, заставив его зажмуриться от адской боли. Он вырвал его с таким усилием, что казалось, сорвал его вместе с лоскутом кожи. А может ему не казалось. Дыхание сбивалось, но Мэлло заставил себя продолжать идти. Глотая воздух, он прижал руку к левой части лица, которая жгла все сильнее, пытаясь хоть как-то остановить то, что происходило с его кожей. Он чувствовал, как кровь стекает по перчатке и молил, умолял, чтобы глаз остался целым. Каждый его шаг был наполнен безысходностью. Боль расползалась по всему телу. Он был так близок к тому, чтобы упасть с каждой секундой, но почему-то неведомо как шел, нет бежал. Всё вокруг было только жаром, горением и отчаянной мольбой, чтобы это закончилось. Тело его поддавалось этой агонии, но Мэлло не мог остановиться. Он знал, что не может упасть. Не сейчас, не посреди ада. Мэлло еле стоял на ногах, его тело дрожало, едва удерживая сознание, когда он в одиночестве наконец шагал по пустой улице. Боль в левом боку, на плече, на лице — казалась невыносимой, как будто его тело больше не могло быть его, оно просто горело, как оголенный провод. Ему было трудно дышать из-за дыма, который проник в лёгкие, и головная боль пульсировала так сильно, что он едва мог сосредоточиться. Он был на грани потери сознания, Мэлло с каждым шагом всё сильнее ощущал, как его тело сдаётся. Его левый глаз горел огнём, кожа на левой стороне лица буквально трескалась. Он пошёл чуть дальше, потом его ноги подогнулись, и он почувствовал, как падает. Рядом раздался звук, кричащих от резкого торможения, шин автомобиля. Мэлло распластался на земле, слабо различая в пятнах перед собой — Мэтта. — Мэлло! — выкрикнул Мэтт, и его голос был полон паники, хотя доходил сквозь толщу боли. Он попытался встать, но его тело не слушалось. Мэтт, без колебаний, подхватил его и как смог, аккуратно устроил его на заднем сиденье машины. И дал по газам. — Мэлло! Сука, только попробуй глаза закрыть! Мэлло! Ты меня слышишь?! Не смей, блять! — Мэтт орал, чтобы сохранить Мэлло в сознании, не зная, что делать. Его руки тряслись, он едва удерживал руль, но всё равно ехал на бешенной скорости. Его лицо было белым от страха, он выходил куда-то, парень предполагает по полному пакету с которым он вернулся, что в аптеку. Мэтт ехал в отель, вслух упрашивая Мэлло не сдохнуть в дороге. Каждая секунда, каждый поворот был в его голове как вечность, и всё, что он ощущал, — это стук своего сердца, резкий, почти болезненный, как если бы его собственная кровь бежала быстрее, чем обычно. Как только дверь номера закрылась за ними, Мэлло почти не чувствовал, как его ноги касаются пола — всё тело тянуло вниз, будто свинцовые цепи обвили кости. Он ощущал руку Мэтта на себе, как единственную точку опоры в этом кромешном, глухом аду. Всё остальное — расплывалось. Его уложили на кровать, и в тот самый миг, когда он ощутил под собой матрас, будто провалился в пустоту. В лицо будто ударил холодный воздух — или, может быть, это просто теряющее сознание тело сдавало позиции. Он видел, как Мэтт метнулся куда-то, как в спешке порылся в сумке, как пальцы срывали молнии и защёлки, а по вискам текли струйки пота. Он блестел — пот этот, как ртуть, стекавшая по скулам, по шее, по вискам. И вся суета казалась Мэлло почти призрачной — обрывками, тенями, вспышками. Голос Мэтта — как из-под воды: то глухо, то резко. А движения его — резкие, быстрые, слишком нервные, чтобы быть точными, и всё же в них было что-то святое. Мэлло не мог пошевелиться. Он едва различал слова, но знал — Мэтт говорил с ним, говорил сквозь страх, сквозь бессилие, сквозь свою дрожь. И даже не слыша, он понимал: он рядом. Он делает всё, чтобы его спасти. Ангел, — промелькнуло где-то на границе сознания. Наверное, он и правда мой ангел. Когда лезвие ножниц скользнуло по куртке, оголяя тело, Мэлло зашипел сквозь зубы. Всё будто вспыхнуло вновь. Ожоги… Господи, ожоги — они пульсировали, словно кто-то вшил в кожу огненные провода. И стоило Мэтту лишь прикоснуться — промыть, обработать, — как волна боли взрывалась в теле, поднималась до самого черепа, растекалась по позвоночнику, срывала дыхание. Он бы кричал, если бы мог. Но из его горла вырывались только хриплые стоны, едва слышные, какие-то нечеловеческие, будто голос теперь тоже сгорел. Мэтт, казалось, понимал — он каждый раз прижимал плечо, шептал что-то тихое, почти умоляющее. Но Мэлло не мог ответить. Он чувствовал лишь, как снова и снова срывается в этот безумный виток боли — как мазь, которую наносил Мэтт, будто соль в рану, как бинты цепляются за обугленную кожу, как каждое прикосновение отдаётся в висках ударом молота. Когда Мэтт перевернул его обратно на спину, в голове будто что-то щёлкнуло — и темнота поглотила всё. Но ненадолго. Он снова открыл глаза — или ему это только показалось. Всё слилось в пятна и силуэты. Он видел только силуэт Мэтта, чьи пальцы дрожали еще сильнее, но продолжали двигаться. До Мэлло дошло, что походу он потерял сознание. Мэтт, всё ещё дрожа от адреналина, сидел рядом с ним на краю кровати, пытаясь восстановить дыхание. Он чувствовал, как воздух тяжелеет, когда каждый раз, когда его пальцы касались Мэлло, тот вздрагивал, и губы его едва ли шевелились. Он не знал, где заканчивается тело и начинается мрак. Он не знал, проснулся ли или всё ещё тонет в огне. Всё горело. И воздух — тяжёлый, черный, будто закопчённый — не давал дышать, как будто каждый вдох скребло внутри лезвием. Казалось, лёгкие облеплены смолой, и чтобы вдохнуть — надо прорваться сквозь стекло. Он хрипел, если это можно было назвать звуком — скорее, сдавленный рык, сдавленный изнутри самим телом, что кричало, надрывалось, корчилось в попытке выжить. Сквозь дым в глазах проступали фигуры — длинные, изломанные, будто сделанные из проволоки, покрытые сажей, с чёрными глазами без век. Они ходили по кругу, приближались и отдалялись, несли с собой пламя, как будто пламя было их телом, их речью, их сущностью. Он пытался закрыться, отвернуться, но каждое движение отзывалось новой волной боли, и он снова падал — в бессилие, в дрожь, в оглушающее внутреннее вскипание. Он бормотал. Сам не знал, что. Слова не складывались, превращались в клоки дыма, что вырывались из горла и оседали на губах. Они ползали по телу, как жуки — эти слова, эти шорохи, это дыхание. Где-то в голове вылило, протяжно, звериным голосом. Он думал — это его собственный голос. Или не его. Он не знал уже, где он сам. Где это «я». Весь он — крик, который не вырывается. Весь он — плоть, обнажённая наизнанку, распластанная, связанная невидимыми верёвками боли. И были руки. Чужие. То ли демоны, то ли палачи. Они тянулись к его груди, к животу, пытались вырвать из него сердце, как будто оно горело ярче остального. Он кричал. В бреду — беззвучно. Он рвался изнутри, истекая потом, страхом, чем-то липким, текучим, как масло, только невыносимо горячим. Казалось, сам воздух впитывается в кожу и обжигает изнутри, просачивается в вены, в глаза, в язык, в зубы. Где-то в отдалении — как мираж — мелькало лицо. Оно то появлялось, то исчезало, словно не было реальным, а потом превращалось в пепел. Пепел, который оседал на него, покрывал лицо, закрывал глаза. Вдруг, Мэлло, как-то тихо и с трудом, произнёс его имя. Это было едва слышно, больше похоже на шепот. — Мэтт. Мэлло едва открыл глаза, его взгляд был тусклым и пустым, но он всё ещё пытался что-то понять, рассматривать. В его глазах было отчаяние, а его тело сотрясалось от боли, которая не отпускала. Внутри продолжало трепетать, дрожать, биться — не сердце, не воля, а, может, сама боль, вместо них. Её не остановить. Она приходила и уходила, как волны, унося с собой куски сознания. Иногда он понимал, что в забытьи. Иногда — нет. Иногда ему казалось, что он всё ещё в том коридоре, ползёт, сгорая, вдыхая дым, обдирая локти об раскалённый металл. Иногда — что он лежит в открытом гробу, а бесы кружат над ним, бормоча беззвучные проклятия, капая ему на кожу расплавленным воском. Он хотел — чтобы его больше не было. Он не молил, не просил. Он просто… хотел исчезнуть. Стать куском ткани. Бездумной массой. Перестать помнить, что значит чувствовать. Мэтт несильно сжал его руку, как бы стараясь передать свою энергию, и быстро встал, чтобы позвонить в аптеку, заказывая кодеин и немного морфина. Хоть что-то, что могло помочь Мэлло хотя бы немного расслабиться. Он знал, что это поможет хотя бы на какое-то время, и он не мог позволить Мэлло мучиться без возможности получить хоть какой-то отдых. Когда кодеин был доставлен, Мэтт аккуратно, с осторожностью, вколол ему в правую руку, надеясь, что это хоть как-то облегчит его состояние, чтобы Мэлло мог немного поспать. Мэтт знал, что это не решит проблему, но хотя бы даст время, чтобы его нервная система немного успокоилась, чтобы не было этих жутких, непомерных спазмов боли. — Попробуй немного поспать, — сказал Мэтт, склонившись к нему, и Мэлло наконец, разобрал его голос. — Всё будет в порядке. Боль медленно, почти неохотно, начала отпускать. Она не исчезла — просто отступила на полшага, перестала сжимать горло, словно цепкие пальцы ослабили хватку. Стало чуть легче дышать. Воздух всё ещё был горячим, будто густым, но уже не обжигал изнутри, не рвал лёгкие. Давление в груди стало тише, и пульс больше не стучал в ушах с такой яростью. Мэлло едва уловил этот момент. Нечто внутри сменилось — напряжение стало меньше, спазмы прошли. Боль будто ушла куда-то глубже, затихла в костях, перестала жечь кожу так, как раньше. Мир всё ещё плыл, но уже не рассыпался на части. Всё вокруг оставалось смазанным, тяжёлым, но не таким враждебным. И вместе с этим облегчением пришла усталость. Он почувствовал, как тело обмякает, как веки становятся слишком тяжёлыми, чтобы держаться открытыми. Мысли путались, теряли форму. Всё, что было — боль, страх, дым — вдруг стало очень далёким, неважным. Сознание начало тонуть, медленно, спокойно, будто кто-то тянул его вниз в мягкую, вязкую темноту. Он не пытался удержаться. Когда Мэлло открыл глаза, едва различая свет, который проникал сквозь полуприкрытые шторы. В комнате стояла тишина, лишь слабое дыхание Мэтта нарушало её. Он заметил, как тот сидит на полу, облокотившись на кровать, лицо уставшее, с глубокими темными кругами под глазами, щетина на подбородке. Все указывало на одно — Мэтт не отступал ни на шаг, не покидал его. Был рядом всё это время, не уходил. Мэлло почувствовал, как его тело снова прокололо невыносимое ощущение боли, но он стиснул зубы, заставляя себя не застонать. Его рука, не слушая его волю, потянулась к Мэтту. Пальцы скользнули по его волосам, и он почувствовал, как он резко напрягся, моментально пробуждаясь от сна. Мэтт вскочил, словно только что был в коме, сразу повернувшись к Мэлло с выражением настоящей паники на лице. — Мэлло? — его голос был хриплым, уставшим, но от этого не менее тревожным. — Ты очнулся? Ты как? — Сколько я спал? — он сам не узнал свой голос. — Около двух суток. Мэлло почти не удивился. Он медленно поднял руку, пытаясь подтянуть себя, но едва коснувшись подушки, резкая боль пронзила его мышцы. Он раскрыл рот, не в силах сдержать стон, и вскрикнул, когда в животе, груди и в плечах расплескалась волна агонии. В тот момент, как его тело сжалось от боли, он мгновенно закусил губу, желая заглушить вопль. Главное было не уступать боли, хотя он ощущал, как слёзы начали выступать на глазах. Мэтт, увидев, как Мэлло дернулся, моментально подскочил и схватил его, аккуратно, но с настойчивостью положив обратно на кровать. — Мэлло, успокойся, — его голос был мягким, но решительным. — Не пытайся встать. Дай себе отдохнуть, ради бога. Он снова положил руку на грудь Мэлло, как будто пытаясь передать ему свою силу, свою уверенность, которую сам едва чувствовал. Мэтт снова оглядел его, тщательно оценивая, не было ли какого-то нового признака боли, но ничего не мог сделать, кроме как попытаться успокоить. — Всё будет хорошо, — повторил Мэтт, его голос стал чуть тише, но от этого не менее искренним. Комната с каждым днем постепенно теряла концентрированный запах крови и горелой кожи, но пропитывалась чем-то иным — чем-то тихим, тяжелым, упрямым. Воздух был плотный от боли и злости. На четвёртый день ожоги уже не были открытыми ранами, но всё ещё требовали ухода. Мэтт менял повязки дважды в день, со спокойным лицом, но каждый раз, снимая марлю, его губы еле заметно сжимались чуть сильнее, а брови хмурились. Взгляд его тяжелел. — Не смотри так, — хрипло выдавил Мэлло, когда в очередной раз словил на себе этот взгляд. — будто я труп. Я живее живых. — Ты упрямый мудак, который не умеет беречь себя, — бросил Мэтт, спрыскивая антисептик на марлю. Конечно, хоть Мэтт учтиво ничего не сказал что случившееся, на самом деле, он осуждал Мэлло за этот подрыв. Парень отвел глаза, он не мог смотреть на Мэтта — не мог выносить этой заботы. Он был раздет до пояса, открыт и уязвим, почти беспомощен, едва двигался, и ему хотелось, чтобы земля поглотила его. Он чувствовал, какой обузой был Мэтту. — Уходи, — сказал он. Тихо, без ярости. — Хватит тут сидеть. Я не ребёнок, я справлюсь. — Конечно справишься, — согласился Мэтт, но продолжил аккуратно наматывать чистую повязку на плечо. Он не собирался уходить. Мэлло не ответил. Только снова отвернулся, позволяя волосам упасть на лицо, скрывая глаза. Он знал, что выглядел жалко. Возможно, еще и уродливо. Но не это жгло внутри. Его жгло то, что план провалился. Что Кира снова остался недосягаем. Что Росс и остальные, возможно, мёртвы. Что всё, что он строил месяцами, пошло прахом, пока он зализывает раны как пес. Он был не в ярости — он был на грани отчаяния от бессилия. — Он у меня был. Почти вот, в руках, — Мэлло развернул правую руку ладонью вверх. — Я уже почти победил. А теперь, все в пизде. — Ещё две недели и потом ты встанешь на ноги, — Мэтт наконец наложил повязку, и скомкал грязные бинты. — А пока — восстанавливайся. Главное, что ты, блять, вообще выжил. Мэлло, это не провал. Это всего лишь отсрочка. «Всего лишь». Мэлло фыркнул, ему хотелось сказать что-нибудь жёсткое, язвительное. Хотелось укусить, отбросить эту жалость — даже если это не была жалость. Но язык не поворачивался. Он просто лежал, чувствуя, как снова горит спина, как лицо стянуто от ожогов. Сжимал зубы и ждал — ждал, когда боль утихнет, когда тело перестанет быть тюрьмой. Мэтт молча сложил бинты в мусорку, вымыл руки в ванной, вернулся и уселся на пол у кровати, скрестив ноги, включив PSP. Мэлло опять вырубился. Он потерял счет дням. Мэлло почувствовал, как в него входит страх — как живая тварь, как тень, что растекается под рёбрами, искажает время, топит разум. Всё становилось вязким, как затянувшееся погружение в смолу. Он не знал, где утро, где вечер, был ли свет, был ли день. Мэлло почти не издал ни звука, когда его начало трясти. Только спазматичное дрожание тела, будто от холода, и частое, сбивчивое дыхание выдало, что ему стало хуже. Мэтт заметил это не сразу, но остановился, когда уловил движение краем глаза. Он резко обернулся. Мэлло ворочался на кровати, изогнувшись, как будто пытался сбросить с себя невидимую хватку. Щёки покрылись пятнами, а губы пересохли. Он зажмурил глаза, напрягая всё тело, будто в нем боролись тысячи раскалённых игл. Мэтт вскочил, уронив стул. — Мэлло? — голос дрогнул. — Эй, ты чего? Он поднялся рывком к кровати. Мэлло не отвечал, лишь трясся и изредка дёргался. Веки подрагивали. Губы были приоткрыты, но ни звука не выходило. Он буквально молчал от боли. Из глаз текли слёзы — не от эмоций, от температуры и спазма. Мэтт осторожно дотронулся до его лба — и отдёрнул руку, как от раскалённого металла. — Чёрт… чёрт! Блядь. Он рывком поднял его, чтобы сесть с ним, и Мэлло всё-таки издал звук — слабый, жалобный, как у больного зверя. Его скрутило. Мэтт стиснул зубы. Он понимал, что резкая смена положения при ожогах — это пытка. Он сам же и сделал хуже, но и сидеть без дела было невозможно. Он начал разворачивать бинты с плеча, потом со спины — и тут сердце у него грохнулось в живот. — …сука. Кожа под бинтами внезапно стала красной и блестящей, с еле заметным желтоватым гноем по краям ожоговых участков. Заражение. Оно шло по спине, по плечу. Несильное ещё, но явно начавшееся. Несмотря на все антисептики, мази, перекись, стерильные повязки — они были не в стерильной клинике, а в пыльном отеле. И Мэтт был не врач. Мэтт закусил губу так, что почувствовал вкус крови. Его руки дрожали. Он вытер лоб. Нужно было думать. Срочно. Паника ползла по спине, но он не имел права поддаться ей. Он посмотрел на Мэлло в его руках, обмякшего, почти без сознания. — Потерпи… сейчас, потерпи, твою мать, — прошептал Мэтт, опускаясь на колени. Он схватил свой телефон и тут же начал искать ближайшую круглосуточную аптеку. Больницу он даже не рассматривал. Потом Мэтт куда-то убежал, оставляя Мэлло, вздрагивающего от судорог, одного. Мэлло почти не различал границ между телом и болью — всё было одним сплошным раскалённым пятном, с трудом вмещающим его сознание. Он лежал неподвижно, глаза то открывались, то вновь закрывались, словно веки налились свинцом, и каждый раз, когда ему удавалось приоткрыть их, в поле зрения расплывались дрожащие, словно в воде, очертания потолка. Воздух казался густым, удушающим, как кисель, в котором невозможно дышать. Жжение в области ожогов сменилось чем-то новым — глубже, страшнее. Кожа словно перестала быть преградой, и теперь боль шла изнутри, как будто бы под кожей шевелилось что-то живое, горячее, голодное. Пульсирующее ощущение — резкое, невыносимое — било под рёбрами, в спине, в плечах, будто кто-то с тупым ножом ритмично колотил в мышцы. Ладони были влажными, но не от жара, а от ледяного, липкого пота. Его лихорадило — бросало то в жар, то в озноб, как будто тело само не могло решить, замерзает оно или горит. Во рту — привкус металла, губы пересохли, и язык едва шевелился. Голова кружилась, даже когда он просто лежал. Казалось, что всё помещение вращается, стены наклоняются, а свет проникает сквозь веки, режет, как лезвие. И главное — пустота. Мэтта не было рядом. Пространство, где он обычно сидел, было пугающе пустым. Он знал, что Мэтт ушёл всего на несколько минут. Рациональный Мэлло где-то внутри понимал это. Но сейчас — не осталось ни времени, ни реальности, только это: жгучее, растущее пламя внутри, в котором исчезало всё человеческое. Мэлло не может открыть глаза. Его веки как будто засыпаны песком, тяжелым и липким. Он не может понять, что происходит. Шум вокруг — это Мэтт пришел, догадывается он. Он чувствует, как тот что-то делает, но разум слишком далеко, чтобы различить детали. Мэлло ощущает иглу, холодную и острую, проникающую в правую руку. Что-то вводится, и этот момент кажется безвременным, растянутым. Мэлло сжимает зубы, пытаясь не издавать ни звука, но тело не слушается. В какой-то момент Мэтт зовёт его по имени — очень тихо, но отчётливо. Словно он находится где-то рядом, в пределах досягаемости, но так далеко, что Мэлло не может его увидеть. Потом он чувствует, как его приподнимают, как его голову осторожно поддерживают, и что-то кладут на его язык. Горькое, странное ощущение, которое, несмотря на всю его слабость, вызывает какое-то движение внутри. Мэлло осторожно глотает, и, хотя он не может точно понять, что это, ему кажется, что это — жаропонижающее. Ничего более ясного не приходит в голову. Мэтт даёт ему воды, и Мэлло пьёт с трудом, чувствуя, как жидкость заполняет горло, но от этого становится чуть легче. Периодически туман в его голове отступает, но лишь на мгновение, как будто пытаясь вернуть его назад в темноту. Проходит время. Полчаса или чуть больше — Мэлло не может точно сказать, сколько, но он начинает ощущать, как жар, что охватывал его тело, постепенно уходит. Это похоже на медленное отступление волн. В теле что-то меняется, и хотя Мэлло не может полностью понять, что именно, он ощущает, как его сознание немного проясняется. Он начинает различать черты, которые раньше были неясными, как туман, накрывающий его восприятие. Глаза немного открываются. И вот — он видит. Сначала размыто, но затем всё четче. Мэтт стоит рядом, снова что-то делает — он меняет капельницу, сидя на полу, спиной к нему. Мэлло не может разглядеть все детали, но он ощущает, как новая жидкость вливается в его вены. Что-то другое — оказывается глюкоза. Взгляд плывет в сторону окна. Когда это все начиналось было светло, сейчас все еще светло. Глупо предполагать, что заражение опустило за пару часиков, Мэлло делает предположение, что Мэтт провозился с ним целые сутки. Слабо, почти не чувствуя пальцев, он протянул руку и коснулся плеча Мэтта. — Хули ты всегда на полу сидишь? — хрипло, еле слышно вышло из него. Мэтт дёрнулся и резко обернулся. — Ты очнулся… — выдохнул он, а потом усмехнулся. — Рад тебя слышать, блонди. Мэлло едва улыбнулся уголком губ. Настолько едва, что это больше походило на болезненный спазм. — Ты мне не ответил. Мэтт потёр лицо, отгоняя остатки сна, и пожал плечами: — Совпадение. Но это был не ответ. Настоящая причина была глубже. Мэлло сощурил глаза, но ничего не сказал. — Чё, напугал я тебя? — он звучал уставшим, измождённым, но как мог пытался придать голосу веселья. Мэтт же напротив, веселья не разделил. Он опустил взгляд и выдохнул через нос, губа чуть дрогнула. Молчание затянулось. Потом он всё же поднял глаза, очков не было. — Пиздец как, — сказал он тихо. Голос не дрогнул, но за этими двумя словами стояло слишком много. Мэлло слабо сжал его плечо пальцами — едва ощутимо, почти символически. Но в этом касании было всё: и благодарность, и извинение, и призрачное «Расслабься. Я живой. Всё уже позади». Он откинул голову назад и тяжело, шумно выдохнул. Веки задрожали от попытки не застонать. Не хотелось пугать Мэтта еще больше. Боль продолжала плавить его изнутри, и не было даже сил злиться на своё нынешнее состояние. Мэтт молча наклонился и прижался щекой к руке Мэлло. Тот смотрел на него молча. Мэтт выглядел так, будто по нему проехался танк. В те редкие минуты, когда за последние дни сознание возвращалось хоть на пару мгновений, Мэлло видел всё: как он постоянно сидел рядом, поджав ноги, с планшетом в одной руке и бутылкой с водой в другой, как ловко менял повязки, мазал ожоги, даже когда руки дрожали, как менял капельницы, ставил уколы. Как иногда просто сидел и слушал — дышит ли ещё Мэлло. — Иди поспи, — хрипло сказал Мэлло, голос ломался, но в нём было больше жизни, чем за все четыре дня. — Не сдохну я за десять часов без тебя. Мэтт распахнул глаза, посмотрел на него секунду, но Мэлло хватило, чтобы прочесть в серости напротив — «а вдруг?». Мэлло отвёл взгляд. В груди неприятно сжалось — глупая, кислая вина, что не привыкал никого щадить, даже его. Он знал, как много доставил хлопот Мэтту, представлял, как сильно заставил переживать. Он медленно потянулся, перехватил Мэтта за рукав. — Ложись. — Чего? — На кровать. Спи тут. Со мной. — Мэлло смотрел мимо него, в стену, будто всё это говорилось кому-то другому. — Нормально будет. Он сказал это — и сам вздрогнул. В прочем, как и Мэтт. — Серьёзно? А утром я проснусь, а тебя снова нет? Только найду я тебя не на обочине полудохлого, а сразу в морге, да? Мэлло закусил губу. Можно смело прибавлять еще парочку призраков между ними. Мэтт не выглядел злым, и это было хуже всего. — Если я окажусь в морге, то ты, по крайней мере, будешь тем, кто меня туда отвезет. Это не совсем попытка утешить — просто сухая констатация факта. Мэлло никуда не уйдет, да и не сможет. И если что-то и произойдёт, то Мэтт первым увидит его мертвым — прямо в этой комнате. Его слова почти не звучали, едва прорвались через выжатое дыхание. Мэтт не шевелился, но выражение его лица стало ещё болезненнее. Брови изломились у переносицы, а глаза мокро сверкнули в свете лампы. То, что сказал Мэлло, было не просто грубо, так еще и пугало до ужаса правдоподобностью, в свете последних дней. — Тебе не нужно было это говорить, — все-таки выдохнул Мэтт, едва слышно. Если бы Мэлло сейчас мог встать и дотянуться до пистолета, он бы вышиб себе мозги. Но он не мог. — Ты прав. Прости. Не только за это. За многое. Правда, Мэтт, прости меня. До ушей донесся чужой усталый вздох. Мэтт откинул голову на край кровати, не торопясь. Его взгляд упёрся в потолок, а бледная шея легко изгибалась, обнажая кадык, который слегка подёргивался при каждом вдохе. Мэлло, от греха подальше, отвел взгляд. — Я иногда и вправду думал, что ты умрешь. Я бы себе места не нашел, Мэлло. Мэтт вдруг поднялся, лицо его было серьезным, но точно не равнодушным. — Ты можешь сколько угодно бегать от самого себя. Но прекрати на мои чувства класть хуй. Клади на свои, на здоровье, блядь. — его голос стал тише, — Но на мои не нужно. Я тут как еблан, тебя выхаживал и днём, и ночью, как шавка отойти боялся. А ты мне — «прости», Мэлло? Он даже не дал ответить и вышел со спальни. После этого утра все, будто по щелчку, изменилось. Мэлло пошёл на поправку так же стремительно, как до этого скатывался в ад. Лихорадка спала. Кожа больше не пылала, как раскалённый металл, а боль — пусть всё ещё жгла, кусала, подтачивала — стала предсказуемой, как утренний будильник. Её можно было ждать. Вычислять. Пережидать. Мэтт, в свою очередь, тоже изменился. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь размеренным звуком капельницы. Мэлло лежал, уставившись в потолок, словно тот мог дать ему ответы, которые сам он не находил внутри себя. Мэтт в последние дни почти не заходил в спальню без необходимости. И Мэлло это заметил. Он не сказал ему ни слова с тех пор. Не потому что не хотел. А потому что не знал, что бы это дало. Потому что любая попытка заглянуть глубже в эту трещину грозила разрушить всё, что они так тщательно выстраивали годами. Он только лежал и думал. О Кире, о том, как всё проебал, о том, как самоуверенно шагнул в ловушку, как позволил увести себя от цели. И больше всего — о том, что будет дальше. Потому что, несмотря на всё, что с ним случилось, несмотря на слабость, он не собирался останавливаться. Тело можно починить. Боль — стерпеть. Только бы не забыть, зачем он всё это начал. Но мысли о Мэтте мешали сосредоточиться. Мэлло лежал в тишине, вглядываясь в что-то неопределённое, будто пытаясь найти ответы там, где их не было. Почему именно это — то, что он чувствует к Мэтту — должно быть скрыто, подавлено, вырвано с корнем, как раковая опухоль, до которой не дотянуться скальпелем? Почему именно это внушает отвращение к самому себе, если он уже давно переступил все прочие границы? Ведь если бы Мэтт был женщиной, он бы ни секунды не сомневался, не сгорал бы от стыда, не пытался бы отгородиться от своего желания. Он бы просто позволил себе быть ближе. Но Мэтт — не женщина. И в этом, казалось, вся суть. Не в самом человеке, а в факте, который делает чувство неудобным, неприемлемым, опасным — не для мира, а для него самого. Он сжал пальцы. Провёл ими по виску, чувствуя, как под кожей пульсирует напряжение, словно сам череп протестует против этих мыслей. И всё же они продолжали течь, навязчивые, как вода из треснувшего крана: Из всех грехов, которые я допускаю с лёгкостью, не моргнув глазом — из всех, что уже давно стали частью меня: убийство, манипуляции, ложь, власть, — почему именно любовь я считаю грехом? Почему именно это — то, что нужно скрывать? Он не знал. Не мог найти в себе ответа, не мог сформулировать даже для себя, почему то, что согревает его в ночной пустоте, должно считаться предательством. Когда в следующий раз Мэтт зашёл, чтобы перевязать Мэлло, он перехватил его за предплечье, не давая тому уйти. Глаза Мэлло были усталыми, но решительными, когда он сказал: — Принеси мне зеркало. Хочу увидеть своё лицо. Мэтт замер на мгновение. В его глазах мелькнуло сомнение, но быстро скрыв эмоции, Мэтт молча пошёл за зеркалом и вернулся через пару секунд, протянув его Мэлло. Первое, что Мэлло заметил, — его кожа, особенно на левой половине лица, была обожжена. Левый лоб, щёка и зона вокруг левого глаза — всё это было покрыто ожогами, с корками, местами покрасневшими и воспалёнными. Левый глаз, к счастью, был цел, но веко с трудом поднималось. Голубые глаза были такими же, как и раньше, но теперь они выглядели более глубокими на контрасте. Его бледное лицо, несмотря на ожоги, выглядело осунувшимся, с более чётко очерченными скулами. Другая сторона оставалась невредимой — нос, подбородок и правая щёка выглядели так, как прежде. На самом деле отражение в зеркале не вызвало у Мэлло бурных эмоций. Он никогда не был зациклен на внешности, а масштабность ожогов он прикидывал каждый раз когда они нещадно болели. Мэтт стоял рядом, не двигаясь. Мэлло, почувствовав его дискомфорт, решил, что пока что достаточно. Он убрал зеркало в сторону, устало выдохнув. Потом повернул голову к Мэтту и скривил губы в слабой ухмылке — правой стороной, той, что слушалась. — Ну, теперь я точно больше не красавчик, — бросил он самоиронию. Мэтт не ответил сразу. Он просто смотрел на него, молча. Затем, без слов, стянул черную грубую перчатку и протянул руку — чтобы очень аккуратно откинуть несколько прядей пшеничных волос, которые Мэлло завесил себе на обожжённую часть лица. Мэтт заправил их за ухо. — Не раздражай кожу, — сказал он спокойно. — Ожог должен дышать. Мэлло не смог что-то ответить. Несколько секунд он просто смотрел на него, будто что-то улавливая, что-то считывая между строк. И понял. Понял всё сразу: что жест был не про перевязку, не про ожог, а про то, что Мэтт видел — и не отворачивался. Не жалел. Не считал уродом. Не хотел, чтобы он прятался.