Одна боль на двоих

"..." Рыжеволосый замер. Да, он действительно не подумал о том, что это может быть больная тема, но осознание этого не остановило Аояги. Его будто прорвало. "Я не буду с тобой об этом говорить, не спрашивай меня, не пытайся узнать! Ты - никто для меня, так что меня не волнует, что ты думаешь или чувствуешь..." - в его голосе слышалось отчаяние. Будто парень сам себя во всём этом убеждал, при этом всё равно незаметно для самого себя моля о пощаде, моля не расспрашивать. "Успокойся." - Акито по-прежнему хмурился, но его выражение лица чуть смягчилось. - "Раз ты так не хочешь, то я не буду насильно из тебя что-либо вытягивать. Но тебе нужно об этом поговорить. Пойми, о проблемах нужно говорить, ты не можешь держать абсолютно всё в себе.." - он понимал, что слова нужно подбирать с осторожностью, чтобы снова не вызвать негативную реакцию - "..Я, конечно, не эксперт в таких вещах, но я могу тебя выслушать, и никому ничего не расскажу, обещаю." "..." Тойя хорошо разбирался в людях, когда дело доходило до отрицательных эмоций и реакций (чего, впрочем, нельзя было сказать, когда идёт речь о положительных эмоциях), ведь всю свою жизнь он прожил в окружении именно этих эмоций и мастерски научился понимать их и видеть, когда человек чувствует себя подавленным, злится, тоскует... А также он научился их скрывать, хоть и не за положительными. Возвращаясь к нынешней ситуации, Аояги открыл для себя что-то необычное. Чувствовал тревогу, но не свою. Но такую новую тревогу, необычную, искреннюю. Такую, что не внушала того же подозрения, что и притворная, до тошноты очевидно поддельная. Настоящая. "Я так понимаю, просто так ты меня отпускать не собираешься?" - юноша говорил с непроницаемым выражением лица после небольшой паузы. - "Хорошо, но не надейся, что я расскажу тебе всё."

***

Примерно десятью минутами позже два старшеклассника сидели на холодной скамейке, вдали от тусклого света мигающего уличного фонаря, пока тот, что повыше, явно обдумывал то, что собирается сказать, пока второй нервно ёрзает на своём месте. "Итак..?" - неуверенно начал рыжеволосый. За эти десять минут его уверенность несколько улетучилась, а вместо неё огромным грузом навалилось осознание того, что он сейчас услышит, застывая тугим комком в горле. "Ты можешь задать четыре вопроса. Подумай над ними, потому что я не стану отвечать дальше." - просто и понятно, не так ли? Самый первый вопрос, возникающий после такого - это "а почему именно четыре?" Но вопроса всего четыре, и не стоит тратить их на такое. "Ясно. Тогда.." - он сделал паузу. Действительно ли стоило об этом говорить? Получит ли он ответы вообще? - "Почему.. Почему ты делал с собой... Это?" "По той же причине, что это делали все остальные. Боль от порезов временно выходит на первый план, перекрывая всё остальное и помогая отвлечься. Знаю, что такие временные утешения - это глупо, но возможно, это сравнимо с алкогольной или наркотической зависимостью. Проще говоря, я слишком слаб, и могу только убегать от проблем, а не бороться с ними." - холодные и жёсткие слова, без тени сомнений и лжи. Тошнотворно честно, с тяжёлой ненавистью. Ничего не поделаешь. "Не говори это так, это... Ладно, дальше.. Почему ты сейчас на улице? Уже довольно поздно, чудо, что я на тебя вообще наткнулся." - Акито напрягало то, каким образом его собеседник отвечал, но он решил пока не подмечать этого и сосредоточиться на вопросах. Оставалось всего два.... "Я.. Нет, я скажу как есть. Меня выгнали из дома." Дрожь пробежалась по телу рыжеволосого, пока вопросы один за одним возникали у него в голове, ярко и резко перебивая друг друга словно проклятый фейерверк. "Но.. Почему? Что случилось?... Считай это за один вопрос." - он спохватился довольно быстро, осознавая, что мог очень глупо потерять возможность вытряхнуть ответы без резких действий. "Отец увидел, как я резал.. Резался." - воспоминания с металлическим чувством тошноты снова навалились. Привычно плывущие перед глазами порезы на собственном предплечье, жгучая боль по коже и.. хлопок двери с вырывающей из этого гипноза руганью? Почему он здесь? Почему так трудно просто засунуть свои блядские ожидания себе в задницу? Дальше всё как в тумане. Крики, много криков. Кричал отец, от ярости и негодования, кричала мать, от ужаса и отчаяния, не кричал только младший Аояги, смирённо слушавший всё до последнего слова, но ничего не слышавший. Кровь капала на пол, стекая по руке, голова кружилась, а внезапное чувство голода противно скребло в животе... А потом размытость окружающего мира резко рухнула с хлопком входной двери и налетевшей вечерней прохладой. "Раз так не нравится, пусть катится отсюда. Всё равно приползёт обратно." - "Он был зол. Я ничего не помню, а то, что помню, рассказывать тебе не стану. Суть в том, что именно поэтому я здесь." Шинономе промолчал, понимая, что за этим явно стоит что-то большее. Впрочем, это сейчас не имело большого значения на фоне вопроса, что напрашивался с самого начала и звучал как бред больного человека, что тревожил, скулил и терзал внутри, что... "Ты пытался убить себя?" - последуй за этим вопросом тишина, эти слова ещё долго раздавались бы эхом в голове парня, но ответ окружил и раздавил тишину ещё раньше, чем она успела появиться. "Да." Казалось, это слово теперь будет сниться рыжеволосому в кошмарах, сопровождаемое этим пустым, словно у мертвеца, выражением лица. Акито ничего не ответил, беспомощно вглядываясь в чужое лицо и надеясь увидеть там хоть каплю человеческих эмоций, тех, что свойственны живым людям, тем, что способны по-настоящему чувствовать что-то кроме унылой подавленности и серости вокруг, по которой алыми пятнами расползается собственная боль... Нет, в этих серых глазах, прячущихся за линзами очков, по одной из которых ползла незаметная трещина не было живого блеска, или хотя бы намёка на него. Сквозь эту тугую, неясную словно неньютоновская жидкость оболочку было не пробиться. Он не откроется по-настоящему, не явит всю свою боль, ведь он прячет её даже от себя, делая вид, что его это не заботит...