Эта опасная игра / This Dangerous Game

Джек Кроуфорд пристально смотрит на Уилла, а Уилл смотрит на него в ответ, героически изображая вежливый интерес и пытаясь скрыть истинную степень своего блуждающего внимания. Он исключительно хорошо осознает, как громко звучат на периферии часы — преувеличенно тяжелые удары на каждом втором такте: тик-так, тик-так. Механизм явно неисправен… несомненно, он сломается в ближайшее время («Хорошо, — думает Уилл. — Бог в помощь, надоедливая херня»). Затем он пытается подавить зевок — не вполне успешно — и указательным пальцем поправляет очки, чтобы попытаться скрыть это. О боже, как это утомительно. Почему Кроуфорд ничего не говорит? Уилл предполагает, что это попытка игры во власть, возможно, недвусмысленное запугивание — «слушай, ты, маленький выскочка, ты можешь думать, что тебя привлекли к этому делу, чтобы спасти положение, но лучше пусть у тебя не будет никаких сомнений в том, кто на самом деле здесь главный» — и хотел бы сказать этому мужчине, чтобы тот сэкономил их общее время и просто не беспокоился. В конце концов, гораздо более подлинно пугающие люди пытались внушить ему благоговейный страх и раньше, и им (в большинстве случаев) это также не удалось. — Итак, — Джек Кроуфорд прочищает горло, по-видимому, решив, что неловкое молчание длилось достаточно долго. Уилл выжидательно вскидывает брови. — Вот вы и здесь. Это кажется слишком очевидным, чтобы было необходимо подтверждение, поэтому Уилл просто вежливо улыбается и позволяет своему взгляду скользнуть по стене за головой Кроуфорда, втайне размышляя о том, что если таково представление Скотленд-Ярда о проницательной наблюдательности — то на самом деле неудивительно, что им требуется посторонняя помощь людей, подобных ему. В кабинете удушающий, спертый воздух — окна без задвижек исключают любую возможность вентиляции — и ему хочется снять пиджак и расстегнуть воротничок, однако он опасается, что данные действия покажутся слишком непринужденными как для первой встречи — а, возможно, даже грубыми: особенно учитывая то, что Кроуфорд, судя по всему, придает соблюдению протокола большое значение. Уилл почти незаметно вздыхает и переплетает пальцы под столом. — Путешествие было приятным? — Да. Пересечение Атлантики было впечатляюще быстрым: всего шесть дней, — он мимолетно задумывается, стоит ли ему утруждать себя воспроизведением тщательно культивируемого энтузиазма, проявленного в письме к отцу («чудеса современной инженерии!»), и в конечном итоге решает — нет, исключено. — А затем поезд до Ливерпуля, полагаю? Уилл моргает. Что ж, очевидно, да — как еще он должен был сюда добраться? «На самом деле, сэр, я сел на свой багаж и направил его на юг.» — Верно, — со всей серьезностью говорит он. По крайней мере, в этом вопросе нет искушения лирически восторгаться чудесами современной инженерии: поезд был невыносимо неудобен, и Уилл почти всю дорогу страдал от укачивания. — Обживаетесь на новом месте? — Спасибо за беспокойство, да, — нет. Не то чтобы в данном случае ожидался или требовался искренний ответ. На самом деле, весь этот натянутый разговор просто смехотворен. Уилл прекрасно знает, что его присутствие здесь — это не более чем тщательно продуманная демонстрация принципа quid pro quo. Его сослали под облаком подозрений и дурных предчувствий, и комиссар Пурнелл обратился за помощью к главному суперинтенданту в Лондоне — якобы своему старому другу по колледжу, хотя трудно представить себе Пурнелла, этого жалкого старого ублюдка, у которого есть друзья любого возраста или происхождения — в попытке скрыть это и избавиться от Уилла таким образом, чтобы это хорошо (или, по крайней мере, с минимальным ущербом) отразилось на полиции Балтимора. Тем самым они хотят отвлечь внимание от того, что сделал Уилл — от всех тех… событий. В свою очередь Скотленд-Ярд уже обеспечил себе поражающий воображение уровень негодования за свою неспособность сделать что-либо существенное в отношении Уайтчепельского убийцы, поэтому присутствие американского специалиста — это удобная косточка, чтобы бросить ее прессе. «Я косточка, — мрачно думает Уилл. — Настоящая косточка». Он вздыхает и внимательно смотрит на Джека Кроуфорда поверх своих очков. — Вы моложе, чем я ожидал, — говорит Кроуфорд почти осуждающе, словно молодость Уилла — это то, что он специально подстроил, чтобы причинить максимум неудобств. — Понимаю, — говорит Уилл, потому что — кого это вообще волнует? — Выглядите мальчишкой. — Полагаю, так и есть, — Борода Внушительности, очевидно, вновь потерпела неудачу — как типично. Уилл мысленно вздыхает еще раз, прежде чем осознает, что начал рассеянно поглаживать ее левой рукой — словно это больное животное. — Полагаете! Хотите сказать, что не знаете? — Это фигура ре… — ох, да пошло оно. Он протягивает руку и вместо ответа подхватывает со стола таблоид, потрясающий приметным блочным заголовком, кричащим о сенсационном сообщении о последнем убийстве. — Итак, — говорит он. — Почему его называют Джек? Кроуфорд резко поднимает взгляд, словно подозревая некое нарушение субординации, но Уилл заручается поддержкой своих широко раскрытых глаз и молодого лица, применяя соответствующие навыки, чтобы получившийся невинный взгляд успешно отвел все подозрения. Кроуфорд неловко ерзает на стуле — Уилл мысленно самодовольно пожимает себе руку в знак победы. — Что ж, часть с «Потрошителем» очевидна. «Что ж — да, — раздраженно думает Уилл, — именно поэтому я и не спрашивал об этой части.» — Составляющая «Джек» — ну, он сам это придумал, — мрачно говорит Кроуфорд, и Уилл вскидывает брови, стараясь изобразить хладнокровность и вежливую заинтересованность, несмотря на то что каждый волосок на его затылке только что встал дыбом. — 27 сентября Центральное агентство новостей получило подписанное Джеком Потрошителем письмо. Вот оно, — Кроуфорд подталкивает через стол листок напечатанным на печатной машинке текстом. — Оригинал, конечно, был написан от руки — ни много ни мало, красными чернилами — но копия точная, включая пунктуационные и орфографические ошибки. Это не первое письмо, которое — как утверждается — было написано им, но это было иным. Его мы восприняли всерьез. — Почему? Повисает мрачная пауза. — Потому что в нем содержалась информация, которую мог знать лишь убийца. Теперь прямо перед Уиллом есть лист бумаги, который просто лежит и выглядит достаточно невинно — несмотря на то, что учитывая весь ужас и несчастье, о которых он возвещает, он в равной степени может быть динамитной шашкой или бутылкой с черепом и перекрещенными костями. «Как только я возьму это в руки, — несколько дико думает Уилл, — как только я это прочитаю, пути назад уже не будет». Кроуфорд в явном нетерпении прочищает горло, и Уилл протягивает руку — как можно медленнее, пытаясь отсрочить официальное начало своей вовлеченности в этот оживший кошмар. Он осознает, что теперь уделяет больше внимания своей руке, чем Кроуфорду или даже самому письму. Это странное ощущение: наблюдать, как она тянется, как сгибаются и дергаются пальцы… они становятся чем-то чуждым, что ему не принадлежит, когда вероломно дают ход игре. Слегка поморщившись, он делает глубокий вдох, а затем начинает читать: «25 сентября 1888 г. Уважаемый начальник, Я постоянно слышу, что полиция поймала меня но пока они не определили моего местоположения. Я смеялся, когда они выглядят такими умными и говорят, что находятся на верном пути. Эта шутка о Кожаном Фартуке довела меня до конвульсий. Меня раздражают шлюхи и не перестану их потрошить, пока меня не повяжут. В последний раз это была великолепная работа. Я не дал леди времени завизжать. Как они теперь могут меня поймать. Я люблю свою работу и хочу начать все заново. Скоро вы услышите обо мне и моих забавных маленьких играх. Я сохранил немного надлежащей красной жидкости в бутылке из-под имбирного пива с места последней работы, чтобы писать, но она загустела, как клей, и я не могу ее использовать. Красные чернила достаточно подходящие, я надеюсь ха ха. В следующий раз я отрежу леди уши и отправлю полицейским просто так ради веселья вас же это повеселит? Сохрани это письмо, пока я не проделаю еще немного работы а затем можете публиковать. Мой нож такой хороший и острый что я хочу приступить к работе сразу же, как только появится возможность. Удачи.

Искренне твой,

Джек Потрошитель

Не возражаю, если мне присвоят это имя. P.S. Не отправлю письмо, пока не смою с рук красные чернила, чтоб их. Пока не везет. Теперь они утверждают, что я врач. ха ха» Уилл хмурится, когда доходит до конца этого послания, а затем несколько секунд смотрит в пространство, прежде чем перечитать его. Беспечный, издевательский тон, терминология: почти беззаботная в своей непринужденности живописная картина ужаса. Нет, все это кажется… неправильным. — Я не думаю, что это настоящее письмо, — наконец говорит он. Теперь наступает очередь Кроуфорда вскинуть брови. — О? И вы думаете, что это фальшивка, потому что?.. — По нескольким причинам. На основе описанных мне мест преступлений, тип совершающего эти убийства человека не соответствовал бы этому. Оно слишком организованно и рационально — слишком связно. Это письмо — переигрывание. Это интерпретация образованным, красноречивым человеком того, как писал бы умалишенный убийца, — в качестве запоздалого соображения он добавляет: — И это слишком надуманно. Ни при каких условиях убийца такого типа не упоминал бы убийства как «забавные маленькие игры». Он также не планирует заранее убийства так, как описано здесь — опять же, это было бы слишком организованно. Он хаотичен и импульсивен: он знает лишь то, что делает в данный момент. Джек Кроуфорд прищуривается. — Почему вы так противитесь тому, что он может быть организованным и рациональным? Он продемонстрировал эти качества в достаточной степени, чтобы успешно избежать ареста. — Нет, — огрызается Уилл, — ему просто везло. Он невероятно жесток и опасен, но он также нестабилен, безрассуден и незрел. Он даже недостаточно хитроумен, чтобы попытаться спрятать тела. Выражение лица Кроуфорда становится скептическим. — Мы считаем, что он оставляет их на виду, чтобы подразнить полицию. Отсюда и издевательский тон письма. Уилл качает головой, нетерпеливо хмурится и наклоняется вперед. — Мистер Кроуфорд, из медицинского отчета я узнал, что была предпринята попытка отрубить голову одной из жертв? Обдумайте это. Это человек, который пытался обезглавить кого-то посреди улицы. Это указывает на уровень беспокойства, который исключает организованность — и это определенно не тот вид беспокойства, с которым человек потом садится и составляет такое письмо. — Да, но упоминание отрезания ушей… — Это ведь так и не произошло? — говорит Уилл. — Я видел записи вскрытия. Они были повреждены, да, но не удалены. Автор письма просто предположил, а, учитывая количество повреждений, он, вероятно, мог бы заявить почти что угодно — и на теле был бы какой-либо соответствующий след. И на самом деле в полицию ничего не было отправлено — угроза не была выполнена. — Что ж, нет, но… — Так почему бы ему не выполнить обещание? Насколько я понимаю, все увечья наносятся, когда женщины уже мертвы — значит не было ничего, что могло бы ему помешать. И все же он этого не сделал, не так ли? И я говорю, что причина этого в том, что это письмо пришло не от него, — Кроуфорд откидывается на спинку стула, задумчиво глядя на Уилла. — Мистер Кроуфорд, я серьезно. Не позволяйте этому письму излишне влиять на расследование: ни один подозреваемый не должен быть исключен на основании образцов почерка. И постарайтесь замять это в прессе, если можете. — Почему? — Потому что, — мрачно отвечает Уилл, — мы не знаем, какое влияние может оказать подобное введение в заблуждение на настоящего убийцу. Кроуфорд делает еще одно стесненное ерзающее движение на своем стуле, и Уилл размахивает бумагой. — Вы говорите, что это письмо отправили в Центральное агентство новостей? — Так и было. — Ну что ж. Я был бы чрезвычайно удивлен, если бы это не оказалось работой предприимчивого журналиста. — Интересно, — говорит Кроуфорд, и Уилл сразу же узнает этот тщательно выверенный ни к чему не обязывающий тон. Это означает, что если Уилл окажется прав, то Кроуфорд сможет утверждать, что он с самого начала поддерживал эту идею; а если все будет наоборот, то «конечно, я никогда не поощрял столь глупую теорию» — и обоими вариантами можно будет размахивать с равным энтузиазмом. Уилл мысленно вздыхает. — Почему «Кожаный Фартук»? — вот все, что он говорит. — Это имя придумали местные проститутки, — отвечает Кроуфорд. — Сапожник по имени Джон Пайзер. У него была история с жестоким поведением — судя по всему, он занимался каким-то видом вымогательства: бил женщин, требовал у них деньги и тому подобное. Пресса ухватилась за это, и некоторое время он был многообещающим подозреваемым, но из этого ничего не вышло. У него было неопровержимое алиби на момент совершения последнего убийства, — Кроуфорд качает головой и на мгновение выглядит подавленным — несомненно вновь переживая разочарование от потери единственного следа, способного положить конец всему этому ужасу. — Мистер Грэм, я буду с вами откровенен — никто не был готов к чему-то подобному. Это… — он несколько беспомощно машет рукой. — Это беспрецедентное событие. Новости разнеслись по всему миру. Уилл смотрит на него с новообретенным состраданием, представляя, каково это — проснуться однажды утром и обнаружить, что ты руководишь расследованием убийства, тяжесть и мрачный ужас которого заслужили международное внимание. — Да, — сочувственно говорит он. — Я видел, что газеты освещали происходящее, пока был в Нью-Йорке, — на самом деле он прекрасно осведомлен, что об этом сообщалось в газетах едва ли не каждого штата, но старается не указывать на это. — Нью-Йорк! — говорит Кроуфорд. — Это ничто. Об этом сообщали в Мексике, на Ямайке, в Южной Африке… Недавно об этом написали в Новой Зеландии. Уилл открывает рот, чтобы сказать «дерьмо», но в последний момент превращает его в «ужасно», а затем бросает взгляд на вырезки из "The Bush Advocate", которые Кроуфорд подталкивает к нему — и невольно вздрагивает. Заголовок кричащими заглавными буквами гласит: «УБИЙСТВА В ЛОНДОНЕ; ОЧЕРЕДНЫЕ ЗВЕРСТВА; ВЕЛИКОЕ ВОЛНЕНИЕ», и он едва может различить: «Говорят, что изувечивание тела убитой женщины в районе Олдгейт затмевает ужасы, связанные с аналогичными бесчинствами в Уайтчепеле…», прежде чем снова оттолкнуть их. — К слову об освещении в газетах, — говорит он после паузы. — Еще одно упоминание в письме: «Теперь они утверждают, что я врач». Полагаю, об этом сообщалось в прессе? — Да. — Из-за увечий? Кроуфорд кивает. — И вы действительно так считаете или это домыслы журналистов? — Это не окончательный вывод. Мнения разошлись. — Вы получили мой запрос о медицинском обследовании? — Получил, и оно уже согласовано. Доктор Джим Прайс. Он хирург городской полиции — очень квалифицированный. — Хорошо. И я бы хотел присутствовать лично. — Это не должно быть проблемой, — Кроуфорд слегка вздыхает и вновь ерзает на стуле. — Конечно, если бы он придерживался своего первоначального почерка, то, возможно, вопрос был бы менее спорным, однако способ нанесения нынешних увечий ставит под сомнение природу первых. — Первых? — резко переспрашивает Уилл. — Что вы имеете в виду? — О, вы хотите сказать, что вы не знаете? — переспрашивает Кроуфорд. — Эти нынешние убийства не единственные — в начале этого года была другая серия. Хотя она в целом держалась в тайне от прессы. — Как? — В основном потому, что они были гораздо более разобщены. Они не были очевидно связаны друг с другом как серия, поэтому уровень паники был не тот, — он поворачивается и, кряхтя от усилий, роется в картотеке, доставая оттуда пачку фотографий от патологоанатома, которую протягивает Уиллу. — Я знаю, — сочувственно говорит он, когда Уилл начинает хмуриться. — Но, боюсь, вам придется научиться быть менее брезгливым. Уилл качает головой. — Нет — нет, дело не в этом. Дело в фотографиях. Они другие. Это сделал другой преступник. — В обоих случаях были удалены органы. — И что? — По-вашему, в одном и том же временном промежутке по округе бегает больше двух человек, извлекающих у людей органы? — Джек Кроуфорд откидывается на спинку стула и снисходительно смотрит на Уилла. — Я не знаю, к чему вы привыкли в Америке, мистер Грэм, но это Лондон, а не средневековая Европа. Ради бога, парень, это центр цивилизованного мира! Уилл также одаривает Джека взглядом, показывающим, насколько ему совершенно похер на цивилизацию. — Ваша вера в человечество весьма похвальна, мистер Кроуфорд, но, боюсь, она неуместна. Нельзя не признать, что подобные преступления не распространены, однако вполне вероятно, что их одновременно совершают несколько человек. Как, очевидно, и в данном случае, — добавляет он с вызовом. Джек барабанит пальцами по столу, а Уилл смотрит на него, отказываясь первым опустить глаза. — На этих фотографиях изображены жертвы-мужчины. Были ли нападения на проституток? — Нет, но… — В Ист-Энде? — Нет, но… — Значит профиль жертвы совершенно иной. Член Лондонской филармонии, попечитель Британского музея… — Уилл делает паузу и недоверчиво всматривается в отпечатанные страницы, — …метрдотель в "Albemarle"? Я имею в виду — серьезно? И, основываясь на этих фотографиях, способ нападения отличается во множестве решающих характеристик. Эти, — он опять размахивает фотографиями, — были совершены кем-то, кто знал, что он делает. И они совершены не в состоянии крайней ярости: посмотрите, как сделаны надрезы. Эти убийства совершены размеренно, с осторожностью и контролем, которые совершенно отсутствуют в нынешних. — Вы очень уверены в себе, не так ли? — раздраженно говорит Джек. — Нет, я просто уверен в доказательствах. — Ну, доказательства — это еще не все. В любом случае, вы не врач, не так ли? Теперь очередь Уилла выглядеть раздраженным. — Нет. — Вообще никакой медицинской подготовки? — Нет. — Ну что ж, — Джек откидывается на спинку стула и торжествующе складывает руки на груди, явно считая, что поставил Уилла на место. — Вы спрашивали мое мнение — и я его высказываю. — Да, и я бы хотел, чтобы вы высказывали свое мнение с большей осмотрительностью. Это… что бы это ни было. Это нечто новое. Никто из нас не видел ничего подобного ранее. — Я видел, — холодно отвечает Уилл. — Ну, как бы то ни было, мы все же не можем делать поспешных выводов, основываясь на нескольких фотографиях, не так ли? — Уилл скрипит зубами, считая это «мы» чрезвычайно покровительственным — или, быть может, Кроуфорд по умолчанию просто использует величественное «Мы», как королева? — В подобных областях знаний необходима консультация специалиста, — добавляет Кроуфорд, и Уиллу требуется поистине героическое применение самообладания, чтобы не огрызнуться: «разве им должен быть не я?» Вместо этого он достаточно криво улыбается. — Как скажете. Сэр. Джек вновь поднимает взгляд, и на этот раз Уилл не может заставить себя утруждаться поддержкой широко раскрытых глаз и юношеского взгляда, чтобы притвориться невинным. — И, раз уж речь зашла об этом, — сварливо говорит Джек, — я бы хотел, чтобы вы начали прорабатывать этот список. Уважаемые практикующие врачи, отобранные самим главным суперинтендантом. Мы хотим тщательно изучить специализированные знания и профессиональное мнение относительно характера увечий, — это звучит так похоже на официальное заявление для прессы, что Уилл почти смеется в лицо Кроуфорду — если бы не осознание, что его только что сослали выполнять эту черную работу в наказание за откровенно бунтарского «сэра». Коварный старый ублюдок. Уилл устало берет список и пробегает взглядом первые несколько записей. — Ганнибал Лектер? — говорит он. — Это очень необычное имя. — Он иностранец, — отвечает Джек излишне брезгливым тоном. «Он иностранец», — мысленно передразнивает Уилл, зловредно имитируя акцент Кроуфорда (что, несомненно, по-детски, но также весьма забавно — поэтому он делает это еще раз). — О да, понимаю, — говорит он вслух. — Правь, Британия, — а затем, прежде чем Джек сделает ему замечание за недостаточное подобострастие, добавляет: — Как мне добраться до Харли-стрит? — Вы можете добраться туда примерно за полчаса, если будете быстро идти, — колко отвечает Джек. — Проще простого. Просто идите по площади Пикадилли, а затем вверх по Риджент-стрит. — Это достаточно много времени для одного визита на дом… сэр. Полагаю, я могу поймать кэб? — Харли-стрит — это район, в котором проживают медики: у вас будет возможность посетить нескольких других врачей, пока будете там. И вам определенно следует пройтись пешком. Прочувствуйте город. — Хорошая идея, — говорит Уилл, а затем он выходит из здания и тут же останавливает наемный экипаж — не потому, что ему он действительно нужен, а потом что он не может удержаться и не послать мысленное «отъебись» этому назойливому ублюдку Джеку Кроуфорду. — Американец? — спрашивает извозчик, когда Уилл осведомляется, свободен ли кэб. Он произносит это как «мериканец». — Нет, — отвечает Уилл — просто ради развлечения. — Нет? Не мериканец? А откуда тогда? Уилл пытается вспомнить, где живет королева. — Виндзор, — радостно сообщает он. — Виндзор! Нет, папаша, меня не проведешь! Ты меня разыгрываешь! «Папаша»? — Слушай, просто отвези меня сюда, пожалуйста, — говорит Уилл, протягивая листок с адресом. — Харли-стрит — ищешь врача, папаша? Ты болен или что-то вроде того? Ты не выглядишь больным. «Я знаю, я никогда не выглядел», — с горечью думает Уилл. Он отступает в тусклые, прокуренные сигарами глубины кэба, прижимаясь лбом к остывающему стеклу окна. «И это всегда было проблемой».

***

В грязном офисе на Флит-стрит Фредди Лаундс развалился за своим столом, бездумно слушая, как его редактор разглагольствует о не особо блестящих цифрах продаж последнего выпуска. "The Tattle Crime" обосновалось здесь — как и практически все другие главные периодические издания и газеты: Флит-стрит является журналистской сердцевиной страны и обречена оставаться таковой большую часть следующего столетия. Ее также время от времени увековечивают в некоторых из самых неуважаемых общественных театров как дом «Суини Тодда: демона-парикмахера с Флит-стрит» — который, несмотря на свою вымышленность, фигурировал в серии статей в прошлом году (авторства Фредди), очень явно подразумевая, что он не только реален, но и в настоящее время вместе со своей сообщницей-каннибалом миссис Ловетт орудует через некоторые из самых популярных столичных булочных. Это на краткое время вызвало настоящую панику среди их наиболее доверчивых читателей — Фредди нежно улыбается, вспоминая об этом. — Я не осознавал, что сказал что-то забавное, — резко говорит редактор. — Нет, сэр. — Итак, как так вышло, — рычит редактор, — что "The London Times" получает его фотографию, а "The Tattle Crime" — нет? Объясните мне, мистер Лаундс. Поразите меня своей смекалкой. Фредди просто пожимает плечами — намеренно наглый жест, который был бы наказуемым проступком, возможно, даже неприемлемым, если бы он был младшим репортером. Но Фредди — ветеран, и он безнравственен (что в этом мире погони за сенсацией, продаж и сомнительных действий является ценным качеством), поэтому руководство, как правило, склонно терпеть его бесчинства, которые не были бы позволены, в сущности, никому другому. Редактор делает паузу и на мгновение замирает, чтобы внимательнее рассмотреть фотографию. — Он достаточно фотогеничен, не так ли? Фредди вновь пожимает плечами. Он никогда не обладал особой миловидностью — и он склонен пренебрегать ею в других людях. — Полагаю, так и есть, — наконец говорит он. — Что ж, это делает его более привлекательным для продаж, — добавляет редактор предостерегающим тоном. — Сэр, — тянет Фредди. Он бросает на фотографию насмешливый взгляд, словно молодость, одаренность и красота чрезвычайно презренны — и он испытывает одновременно гордость и облегчение от того, что хитрость и находчивость позволили ему самому избежать подобного бремени. — Как жаль, что этот маньяк выбирает целью только женщин, — с искренним сожалением размышляет редактор. — Этот парень мог бы быть хорошим поводом подтолкнуть его к чему-то другому, — он прищуривает глаза, словно любуясь воображаемыми заголовками. — Ну, он охотится только на них, так что мы не можем, — бестактно комментирует Фредди. — Значит, найдите что-нибудь еще, — следует ответ. — Это лицо будет продавать газеты, поэтому я хочу, чтобы вы сообразили что-нибудь. Ударение на некомпетентность полиции пока что работает хорошо, но общественности это надоест. Им уже надоедает. Нам нужно что-то новое, — он размахивает фотографией перед лицом Фредди, чтобы не было никакого недопонимания относительно того, что именно должно быть этим новым. — Связь с Америкой добавляет некоторый романтический ореол, так что убедитесь, что упоминаете об этом как можно чаще. — Я уже работаю, шеф. Отправлены письма в Балтимор — пока мы говорим, они уже в пути. Я ожидаю ответа в течение двух недель. Гораздо быстрее, если они воспользуются Трансатлантическим кабелем. Редактор кивает, наконец удовлетворенный, прежде чем заметить: — Ты хороший парень, Фред, — конечно, это не совсем то, что характеризует Фредди (по крайней мере, не в общепринятом смысле этого слова) — и когда произносится эта фраза, они обмениваются кривыми ухмылками, как люди, разделяющие общую шутку. — Конечно, слухи могут быть преувеличены, — хитро добавляет Фредди. Он бросает на редактора взгляд из-под своих бледных ресниц — словно подбивая того возразить. — Возможно, инспектор Грэм — хороший, достойный гражданин, который не сделал ничего, о чем британская общественность имеет право знать. — Британская общественность знает то, что мы ей сообщаем, — решительно отвечает редактор. — Даже если слухи окажутся преувеличенными, то что помешает нам все равно их опубликовать? Это проблема инспектора Грэма — не наша. Просто напиши «предположительно», и у нас под ногами будет твердая правовая почва. Он не сможет нас тронуть. — Нет, — соглашается Фредди. — Но мы можем потрогать его, — словно демонстрируя это, он кладет палец на изображение лица Уилла — неосознанная издевательская противоположность тому, как выполнил это движение Ганнибал менее двадцати четырех часов назад. Его пальцы влажные от газетных чернил — и когда он убирает руку, черты лица Уилла затемнены черным пятном. — Преувеличены или нет — мы это напечатаем, — подтверждает редактор. Он снова кивает, затем хлопает Фредди по плечу и направляется в свой кабинет, время от времени отвлекаясь по пути, чтобы посмотреть, нет ли других сотрудников, которых он мог бы с пользой запугать. Фредди смотрит ему вслед, и на его тонких губах играет насмешливая улыбка — а затем вновь обращает внимание на экземпляр "The London Times", который редактор оставил на его столе. Инспектор Грэм выглядит гораздо менее одаренным, изумительным или привлекательным, когда он испачкан чернилами "The Tattle Crime". Интересно… как эти слухи кружатся вокруг него, словно дым, и которые — преувеличены или нет — похоже, обречены стать новостями на первых полосах. Фредди снова улыбается. Это лучшая часть всего. — Но я подозреваю, что они не преувеличены, — тихо говорит он фотографии. — Не так ли, Уилл?

***

По дороге на Харли-стрит субъект этих размышлений откинулся на засаленную кожу сиденья и бездумно уставился в окно, в то время как экипаж с грохотом движется по булыжникам к месту назначения. Бог знает, как он вернется домой — без сомнения, это было частью мстительной уловки Джека Кроуфорда. Одно из оконных стекол кэба разбито, что, как знает Уилл, является наказуемым правонарушением в соответствии с «Законом о здравоохранении» (или чем-то в этом роде), о котором следует сообщить; но в бесцельной демонстрации бунтарства он решает проявить солидарность с беззаконниками и отказывается извещать об этом. Хотя он подозревает, что, вероятно, чрезмерно обижен — возможно, даже мелочен — он не может не чувствовать себя уязвленным из-за отказа Кроуфорда серьезно отнестись к его предположению о двух разных преступниках. Возможно, это было бы не столь унизительно, если бы была некоторая степень неуверенности, но Уилл знает, что он прав — несообразно думать, что один и тот же человек несет ответственность за обе серии. Второй набор нацелен на обездоленных, отчаявшихся женщин; первый же направлен на мужчин, занимающих влиятельные и значительные должности. Второй — смятение отчаянной эскалации; первый — по собственному признанию Кроуфорда — размеренный, контролируемый и продолжающийся в течение определенного периода времени. Второй — неистовый и несдержанный; первый обнаруживает соразмерность нюансов и организованности. Определенный… талант. Уилл слегка морщится, с тревогой осознавая, насколько неуместен выбор существительного. Это определенно не то, чем бы он поделился с Джеком Кроуфордом, даже если — исключительно в практическом смысле — это действительно правда. Уилл несчастно вздыхает, вновь пораженный сокрушительным чувством несправедливости, что он был вынужден рассматривать человеческий ужас в таких терминах. Это одна из многих причин, по которым он так сильно возражал против заискивающего освещения в газетах: ему кажется, что это его судьба, а не достоинство — быть столь искусным в том, что он делает. И это размышление, в свою очередь, приводит к еще более худшему, которое является реальностью того, что ему на самом деле приходится делать — темные лабиринты; неуравновешенность; изгибы и повороты; тошнотворный, смрадный отклик чужого безумия, о боже — и требуется огромное количество усилий, чтобы не съежиться у разбитого окна, обхватив голову руками. «Но еще не сейчас», — думает Уилл, отчаянно пытаясь взять себя в руки. «Еще не сейчас, еще не сейчас». Сегодня ему не нужно ничего делать, кроме как говорить с чередой напыщенных практикующих врачей, которые, несомненно, предложат очень мало глубокого понимания, взамен требуя огромного количества времени и почтения. И хотя это может быть плохо, это далеко не ужасно. Скорее для переключения внимания, чем из искреннего интереса, он вновь просматривает список. Ганнибал. Он смутно припоминает это имя из школьного курса истории, и хмурится, пытаясь вспомнить подробности. Что-то об Альпах и слонах. Хотя это не кажется правдоподобным сочетанием… возможно, он путает это с чем-то другим. Однако это действительно странное имя — очень характерное. Запоминающееся. На самом деле, оно заставляет Уилла чувствовать благодарность за скучную, безликую нормальность его собственного имени. У него и без того было достаточно неудобных притязаний на своеобразность — более чем достаточно — и без того, чтобы получить подобное определение с первых же секунд знакомства. Уиллов, Уильямов, Биллов и Билли в изобилии — и все они сливаются воедино и спорят за право быть самым заурядным и непримечательным. Однако необходимо обладать непомерным уровнем личного обаяния и быть выдающейся личностью, чтобы носить имя, подобное Ганнибалу — робкий, невзрачный человек в конечном итоге будет раздавлен под его тяжеловесностью. Затем он мимолетно раздумывает, справляется ли доктор Лектер с задачей носить данное ему при крещении имя — прежде чем отказаться от этих размышлений на основании того, что на самом деле его это не волнует. Дом, когда они наконец до него добираются, оказывается гораздо более элегантным и утонченным, чем ожидал Уилл. На самом деле, едва ли кажется оправданным, что нечто столь обыденное, как врачебная практика, должна проводиться за настолько безупречной кирпичной кладкой и симметрией георгианской архитектуры. Он энергично стучит в дверь, которую незамедлительно открывает горничная (по крайней мере, он так думает — бесконечные наименования английской прислуги сбивают с толку) средних лет, с серьезным выражением лица и уложенными под аккуратным маленьким чепчиком блестящими каштановыми волосами — и ее присутствие несколько удивляет Уилла, поскольку, учитывая импозантность здания, он почти ожидал кого-то подобного лакею в ливрее. Он выдавливает нечто, что, как он надеется, выглядит успокаивающей, но авторитетной улыбкой, и сообщает, кем является — после чего горничная (или экономка или… кем бы она ни была) хватается за свой передник и трагическим тоном провозглашает: — Полиция? Ох, сэр. Уилл привык к подобной нервозной реакции, поэтому начинает свою стандартную речь (также успокаивающую, но авторитетную — по крайней мере, таков план), объясняя, что нет причин для паники, и что он просто хочет поговорить с владельцем дома. Однако тут возникает вторая проблема, поскольку женщина явно испытывает трудности в понимании его акцента, и продолжает повторять его высказывания в различных вариациях неверного толкования («Вы сказали, что уже говорили с доктором Лектером? Но я не думаю, что он ожидает вас; но, сэр, он все еще здесь, в доме…») до тех пор, пока Уилл не ощущает, что начинает немного сходить с ума. — Что здесь происходит, Мэри? — спрашивает мужской голос из темноты коридора. Это глубокий голос — очень низкий и звучный, с любопытной дымчатой окантовкой гласных, и, хотя в использовании английского нет никакой неуверенности, у голоса есть акцент, звучащий очень по-иностранному, хотя Уилл и не может определить, откуда он. Он также не может увидеть говорящего из-за полумрака и встревоженной, загораживающий вид Мэри — поэтому он готовится повторить Речь, прежде чем решает, что его это на самом деле не волнует (не в последнюю очередь потому, что его голос звучит достаточно спокойно и авторитетно для всех троих), и вместо этого просто громко объявляет свое имя. И после этого Мэри развернулась и сообщила: «Это полиция. Ох, сэр» (повторяется); а Уилл сунул руки в карманы, прежде чем осознал, насколько непрофессионально это выглядит (поэтому он вынул их), а затем вспомнил, что на самом деле его не волнует профессиональный вид (поэтому он вновь засунул их в карманы); а Мэри начала теребить свой фартук обеими руками до тех пор, пока не возникла реальная опасность, что он порвется; а Уилл размышлял о некоем чувстве несправедливости — если у нее нет проблем с этим акцентом, то почему она не может понять его… а затем обладатель голоса пошел вперед и выступил из темноты, появившись на пороге — и в это мгновение Мэри и Уилл одновременно замолчали. Уилл поднимает взгляд (это необходимо из-за его более низкой точки обзора с тротуара, а также из-за того, что говорящий необычно высок), а затем несколько раз моргает на стоящее перед ним холеное, величественное явление: потому что, хотя у него нет четко сформированного представления о том, чего именно он ожидал, нет также никаких сомнений, что он не ожидал… этого. Затем следует короткое мгновение молчания, во время которого никто не двигается и не говорит, и которое кажется Уиллу несколько зловещим — как будто вся улица затаила дыхание. Или, быть может, это его собственное дыхание — в этот момент он не совсем уверен. И тогда владелец голоса — а значит, и владелец дома, а значит, доктор Ганнибал Лектер — вновь смотрит на него сверху вниз, прежде чем сделать шаг вперед (уверенный и неторопливый) и сказать с небольшой, непроницаемой улыбкой: — Итак — инспектор Уилл Грэм. Какое судьбоносное совпадение: я едва ли подумал бы, что такое возможно. Судя по всему, нам все же суждено встретиться лично.