В мои глаза прольется солнце

Дожди зачастили и холода вцепились в город с упрямством зимы. Ветер гонял воду по улицам, как будто нарочно швырял капли в лицо. Изуку постоянно приходилось таскать с собой зонт и запасную одежду. Иногда он забывал вытащить из сумки мокрые вещи, и тогда те начинали пахнуть сыростью. На белой рубашке проступали жёлтые разводы, а сам он всё чаще ловил себя на мысли, что становится безалаберным. В подобный будний день, Венне исполнилось семь, и Изуку, как назло, напрочь об этом позабыл. Когда он оказался на пороге семьи Бакуго, его встретили остальные представители фамилии. На детский вопрос, есть ли у него подарок, он замешкался, а после с необратимым неудобством пробовал на вкус торт из почти популярного десертного магазина, купленный Мицуки и Масару. Выставить его за дверь из старших не решился никто, но Кацуки пытался, говорил, что сегодняшний урок они могли бы и пропустить. — Да ты бесчеловечен, — вымолвила блондинка среднего возраста, — ты мог хотя бы предупредить заранее. Человек просто так приехал с.. — Да уймись уже мам, — прервал ее Кацуки с раздражением, — я его подвезу до дома. И вообще, опыт не предупреждать заранее я тут, у кое-кого, отлично впитал. Изуку отвёл взгляд, сделав вид, что не услышал. Уйти он бы хотел, и давно, но Венна настояла, чтобы тот остался. И даже попросила чуть-чуть позаниматься. Ведь главное, что в её день любимый сенсей был рядом. Тихо наблюдая за шумной суетой в доме, Изуку сидел в стороне, рядом с мужчиной, чьё спокойствие почти гипнотизировало. У него были каштановые волосы, мягкие черты лица и тот самый взгляд, которым смотрят те, кто уже тысячу раз слышал, как в этой семье вспыхивают перепалки, и тысячу раз не счёл нужным вмешиваться. Он не поднимал голоса, не морщился, не вмешивался и просто сидел, будто давал буре пройти мимо. Стоило мужчине заговорить, как напряжение в плечах Изуку чуть отпустило. Его голос был мягким и доброжелательным, интонации спокойные, тёплые. С ним было удивительно легко разговаривать. Он искренне обрадовался встрече с тем, о ком его внучка говорила с таким воодушевлением. Когда всё наконец стихло, а странная ретро-музыка из молодости старших сбавила обороты, Изуку с Венной успели быстро закончить с уроками. Атмосфера оставалась трудной для описания. Он чувствовал, что за потоком грубых, резких слов скрывалось нечто иное. Как будто всё это лишь внешняя оболочка, а в корне жила настоящая нежность, доверие, которое не нуждалось в показной мягкости. Быть свидетелем такой картины уже было чем-то значимым. Почти честью. Ему действительно нравилось находиться в квартире Бакуго. Здесь всегда пахло вкусной домашней едой, было чисто, всё разложено по местам. Всё устроено так, как будто об этом месте заботились. И пусть он старался не зацикливаться, особо не анализировать, но ему нравилось, что его тут ждут. Даже если это всего лишь вынужденная мера, ему всё равно было приятно. Изуку встречался с друзьями крайне редко, может, раз в год, если удастся выловить свободное время у всех. Они жили в разных городах, и жизнь, как говорится, разбросала каждого по своим заботам. Но именно с ними он мог говорить обо всем без оглядки, без необходимости подбирать слова или держать себя в каких-то определенных рамках. Когда-то он сознательно сократил круг общения до самой близкой пары друзей и любимого человека. Теперь, оглядываясь, он всё чаще понимал, что, по сути, рядом почти никого не осталось, с кем можно было бы просто дурачиться, смеяться, проводить вечера с лёгкостью. Он никогда не подбирал людей по намеченным критериям. Ему был нужен просто собеседник — человек, которого можно услышать, понять, вплести в свою жизнь, как реально живого персонажа. Он никогда не стремился кого-то менять или переубеждать. Принимал как есть, и в этом была его простая правда. Все разные, и он это знал, как никто другой. Ему было интересно, как другие видят мир, что чувствуют, к чему стремятся. А вот коллеги — совсем другая история. Почти все старше, зрелые, с богатым багажом опыта, иногда поучительным, но чаще всего тяжёлым. С ними можно было поговорить, но не поболтать. Их взгляды были устоявшимися, разговоры аккуратно выверенными. И всё это оставляло странную пустоту. Им вот не получится просто сказать, что тебя бросил парень, особенно если ты сам парень, или что-то в этом роде. В этом кругу не было свежести, той самой живой искры, которую дают разговоры с теми, кто идёт с тобой в ногу. И, если быть честным, вряд ли зумеры вообще не сочтут это какой-то ошибкой природы. В итоге единственным ровесником, с кем Изуку поддерживал хоть какой-то контакт, оказался своенравный и вспыльчивый по натуре мужчина. Он часто ловил себя на том, как внимательно замечает мелкие нюансы в его поведении, пытаясь по-своему их разложить и понять. Порой поступки Кацуки казались абсолютно лишёнными логики, но за этим хаосом всегда стояло нечто другое ведь он был умнее, резче, увереннее, и Изуку это прекрасно знал. Потому и мысль о том, чтобы назвать его фриком, казалась ему нелепой, всё равно, что признаться в собственной странности. Но иногда казалось, что если бы они вдруг стали ближе, по-настоящему ближе, то Изуку бы просто не вынес этого.

*

Солнце давно скрылось за горизонтом, и город заволокло дождём. Капли барабанили по крышам машин, стеклам и лужам. Пришло время уезжать домой. Изуку, как обычно, пытался отнекиваться, уверяя, что сам доберётся, но всё было тщетно. Кацуки, не слушая, чуть ли не за локоть втащил его в подъезд, на ходу бросая что-то матери, и захлопывая дверь. — Тухло всё было, да? — бросил как утверждение, без особого выражения. — Что? Нет-нет, всё было отлично, — Изуку вскинул голову, всё ещё копаясь в портфеле в поисках своих ключей, попытался ответить бодро и с привычной вежливостью, но голос его прозвучал чуть тише, чем он рассчитывал, затем торопливо шагнул в лифт следом за Кацуки. — Обычно ж куда-то едем, — сказал тот, глядя вперёд, будто это вообще не требовало ответа. — Я думаю, и так всё было хорошо, — Изуку пожал плечами, стараясь сохранить ровный тон, — просто.. временами чувствовал себя лишним. Наверное, надо было уйти в самом начале, да? — Да хрен знает, — отмахнулся блондин, закинув руки в карманы, — Венна вроде довольна. Он устало прикрыл глаза, уставившись в потолок лифта. Говорил он резко, но не зло, скорее по привычке. У него всегда был этот тон: будто каждое слово даётся ему с трудом, и проще уже ляпнуть, чем вдаваться в объяснения. Изуку молчал, смотрел на свое и его отражение в зеркальной стенке. Он привык к этому острому и холодному виду Кацуки, но в этот момент он подумал, что тот красивый. Подметил он его довольно симпатичным еще в начале учебного года, а вот сейчас он с полной уверенностью мог сказать что Кацуки Бакуго невероятно красивый. Кацуки высокий мужчина с телосложением, сформированным за счёт постоянных тренировок: широкие плечи, крепкие руки, но без избыточной массивности, скорее сухая, жилавая сила. Кожа светлая, с лёгким теплым подтоном, иногда кажется чуть загорелой из-за частого пребывания на улице. Лицо немного угловатое, с ярко выраженными скулами и резкой линией челюсти. Нос прямой, не слишком крупный, не “кнопочкой”, но и не орлиный, с лёгким вздёрнутым кончиком, что придаёт лицу упрямое выражение. Губы средние по толщине, нижняя чуть пухлее, часто поджаты или искривлены. Брови густые, тёмные, с естественным изломом, низко посажены, от этого взгляд кажется особенно пронизывающим. Глаза узкие, миндалевидной формы, с тёплым, почти красно янтарным оттенком радужки. Волосы светло-песочные, почти платиновые, густые и жёсткие по структуре, торчат в разные стороны, как бы он ни пытался их пригладить (а он не пытается), часто выглядят взъерошенными. На руках следы ожогов, мозолей и мелких царапин, особенно на пальцах и костяшках, это скорее из-за работы с техникой. На лице несколько маленьких родинок, разбросанных в случайных местах: одна под правым глазом ближе к щеке, другая у линии подбородка, третья почти на границе с волосами на лбу. Они мелкие, не бросаются в глаза сразу, но придают лицу узнаваемость и живую, неидеальную природную текстуру. Изуку открыто уставился на него с блеском в глазах. Кацуки чувствовал этот взгляд, но упорно не открывал глаза. А внутри у Изуку что-то настойчиво шептало, что не стоит даже начинать думать о чем то подобном. Изуку обошёл машину и устроился на пассажирском сиденье. Через пару секунд захлопнулась водительская дверь, Кацуки влез, не говоря ни слова, сразу начал нажимать какие-то кнопки. Скорее всего включил печку и обогрев сидений. Мотор заурчал, но было ясно, что греться придётся с минуту-другую. В салоне повисла вязкая тишина. И тут в неё вцепились резкие, истеричные писки сигнализации ремня безопасности. — Пристегнись, — сказал Кацуки. — А, да, понял, — отозвался Изуку и торопливо клацнул пряжкой. Звук тут же оборвался. — Хорошо, — выдохнул блондин, устало откинувшись на спинку, — так куда мы едем? — В старую часть, где старый ЖД вокзал. — А точный адрес? — Район Минато, квартал Акасака. Кацуки прищурился, не скрывая недоумения: — Как ты там вообще живёшь? Там же находиться невыносимо. — Вы бывали там? — Жил там. До того как переехал. — Ну… если не лезть во всё подряд, то, в принципе, жить можно. — Точно, ты же у нас фанат малого. — Да не в этом дело, просто… — Тебе много не надо, — закончил он за него с нажимом. — Это да, — кивнул Изуку, — но правда, там довольно неплохо. Кацуки молча передвинул рычаг. Машина тронулась с места, плавно, почти лениво, как и разговор, что постепенно начинал набирать темп. — Да я так и думал, — сказал он, — Там, кстати, в основном одни бедняки живут. — Я зарабатываю выше среднего, — спокойно отозвался Изуку, не оборачиваясь. — Тогда зачем не съедешь? — Попросту не вижу в этом смысла. — Надеюсь, твоя квартира реально стоит того, чтобы так за неё цепляться, — сказал Кацуки, поворачивая на выезд. — Ну… она просторная, — тихо сказал Изуку. — Ещё бы, она же рассчитана на двоих, да? Изуку замер, взгляд чуть соскользнул вниз. Секунда молчания будто затянулась. — Была, — наконец выдавил он. Кацуки скользнул на него взглядом, бровь едва заметно дёрнулась. — Выгнал, что ли? — Нет. Он просто… не приезжает. В машине снова повисла тишина, но теперь она была уже другой, чуть плотнее, с краями, что давили в виски. — Ну и хер с ним, — отрезал Кацуки, будто подводя черту. Изуку выдохнул короткий, тихий смешок, не весёлый, скорее просто ровный, будто отпустил что-то тяжёлое. — Думаю, вы правы. — Я всегда прав. И ещё, — добавил Кацуки, не давая паузе затянуться. — Да? — Перестань “выкать”. Я всего на три месяца старше, не прикидывайся вежливым. Изуку, до этого упрямо смотревший на дорогу, наконец повернулся к нему, чуть нахмурившись. — Это будет сложно. — И что в этом сложного? — спросил Кацуки, — это же не как жить в Акасака. — Когда я обращаюсь на “вы”, вы выглядите очень грозно… Даже не представляю, каким станете, если я перейду на “ты”. Кацуки нахмурился, медленно вытягивая пальцы вверх по рулю. — Что за бред? — Ну… — неуверенно начал Изуку. — Если я говорю, что можно на “ты”, то, наверное, не оторву тебе голову, когда ты это сделаешь. Не? — А если бы я сделал это раньше… оторвали бы? — Нет, — ответил Кацуки. Так, как будто на самом деле имел в виду “ещё как”. — Тогда хорошо, — осторожно сказал Изуку. — Попробуй, — бросил Кацуки, не отрывая взгляда от дороги. — Что? Прямо сейчас? — Нет, блять, завтра. Изуку скосил на него взгляд, лицо чуть искривилось от смеси недоверия. Кацуки уловил это краем глаза и моментально скорчил ещё более мрачную, почти карикатурную рожу, так, что стал похож на оживший чертёж гнева. — Ну, чё молчишь? — Мне не в привычку, — тихо сказал Изуку. — Я что, настолько страшный? В этот момент машина резко дёрнулась, затормозив прямо перед пешеходом, хотя проезжать ещё можно было спокойно. Оба резко подались вперёд, и пару секунд просто уставились на дорогу, переваривая. Кацуки сжал руль, щёлкнул рукой по кнопке сигнала. — Урод! — гаркнул он машине спереди. Изуку вцепился в край сиденья, когда машину резко дёрнуло. Он на секунду задержал дыхание, а потом перевёл взгляд на Кацуки, тот уже рявкнул вслед и коротко ударил по клаксону. Всё быстро вернулось в движение, но напряжение всё ещё висело в воздухе. — Ты в порядке? — спросил Изуку негромко, почти на выдохе. — Нормально, — ответил Кацуки, не отводя взгляда от дороги, — просто, блять, такие идиоты за рулём бесят. Изуку чуть выпрямился, отпуская захват на ткани и краем губ улыбнулся, почти невидимо. — Все равно страшно звучишь. Даже без “вы”. — Это я ещё нежно, — сказал Кацуки, слегка прищурившись. — Тогда, пожалуй… с “ты” повременю, — тихо сказал Изуку. Кацуки не ответил, но угол его рта чуть дрогнул, а пальцы на руле расслабились. Машина ехала дальше, а тишина между ними теперь казалась чуть легче. Капли дождя быстро стекали по тонированным окнам автомобиля. Зелёноволосый невольно уставился на них, взгляд зацепился за движения воды и мысли потекли следом. На улице было меньше машин, чем обычно, что было вполне ожидаемо. Свет фонарей едва мерцал в полумраке, но уловить их бликами было проще простого. — Та-ак, почему тебе не нравится Акасака? — вдруг спросил Изуку, всё ещё не отводя взгляда от окна. Наверное, так ему было куда легче говорить. — Там, в принципе, опасно жить. Изуку повернулся к собеседнику, прислушиваясь к интонации заинтересованно, без перебивания. — Дохуя убийств, изнасиловании. Серьёзно, там есть чёрный вход в парк у труб, за жилыми домами, — Изуку сразу представил себе знакомую картину и кивнул, — оттуда всякая дичь к нам и стекалась. — Помню, год назад этот вход вроде как закрыли, — он чуть прищурился, вспоминая, — но потом снова всё возобновилось. — Я в подростковом возрасте постоянно там маячил, — голос стал чуть тише, — эти недосектанты и наркоманы там вечно что-то устраивали. — Приходилось с ними связываться? — Я нескольким даже как-то раз ебало сломал. — О, — отрезал Изуку, — так ты был в числе этих бандитов? — Пф, нет. Они сами ко мне лезли. — А заявление в полицию писал? — Нет. — Почему? — Сам как-то разбирался. Хотя полиция там шастала постоянно. Но толку? — Мда, — коротко протянул он. — Чего? — Ты всегда вот так всё решаешь? По-тихому, в одиночку? — Ты, видно, в загородных селах не бывал. Там не живут, там выживают, особенно подростки. — Но, ведь, это дело полиции, очевидно же. — А если от того, что они в курсе, ровным счётом ничего не меняется? — Не меняется, потому что молчат. Нужно долбиться, если надо, до самых верхов. — Ты, сенсей, походу не в теме. Не все, кто в форме, за закон. — Но это ведь их работа, и вряд ли станет хуже, если напоминать им об этом всеми способами. Кацуки скривился и закатил глаза. — Есть одна цитата. — Ну давай, поумничай тут. — “Не отвечай злом на зло, иначе злу не будет конца. В ответ на обиду — поцелуй врага своего, и ему станет намного больнее”. — Странная логика, Будда. Мне значит, всех их целовать надо было? — Ну, это же метафора. — Да хоть гипербола. Что я должен тем, кто сдался ещё до того, как началось? — он бросил взгляд искоса, — Ты правда веришь в эту чушь? — Не знаю насчет чуши, но сказано хорошо. — Им не было бы больно. Они потеряли себя уже давно. — И влекло ими чистое желание и зависимость, — подхватил Изуку, — тут действительно другая тема. Цитата, наверное, вообще не к месту. — Она мне вообще не нравится. — Почему? — Звучит как жалкое рассуждение тряпки, — сказал Кацуки, выключая подогрев сидений, ноги уже горели от наплыва тепла, — человек просто не может себя защитить, вот и придумывает дофига умные отговорки. — По-твоему, всё подряд нужно решать насилием и криками? — По-моему, проблемы нужно решать так, чтобы потом не пришлось решать их снова. — Если ты решишь их грубо, — спокойно сказал Изуку, — последствий станет только больше. И в итоге всё равно придётся разбираться. Только уже не с проблемой, а с тем, что ты после неё натворил. — Не всегда нужно жалеть всех подряд, особенно, если это просто позиция ванильного добряка. — Ну, может, в этом есть смысл? — Изуку пожал плечами, — если ты не отвечаешь агрессией, ты выигрываешь… по-своему. — Идиотизм, от таких разговоров сдохнуть можно. — В любом случае я, скорее, верю в эту цитату. — Нашёл, чему верить. Слышал: “Око за око и весь мир станет бояться”? — Хочешь, чтобы тебя боялись? — Я бы, наверное, не хотел, чтобы ты меня боялся, — Кацуки опустил взгляд, — но ты же боишься меня. — Это исключительно из-за… специфики твоей манеры, — мягко ответил Изуку. — Ну, да, конечно, — коротко сказал Кацуки, — моралист чертов. — Привычка говорить больше, чем нужно. Особенно когда чувствую, что… важно. — Да, я это заметил. — Прости. Поездка заняла около пятидесяти минут. На машине добираться было куда быстрее, чем на автобусе, даже несмотря на дождь, из-за которого приходилось ехать медленно. Они продолжили болтать о всяком: о том, как атеизм уживается внутри буддизма, о трагичных историях из района, где жил Изуку, и о продавце-азербайджанце, который до сих пор держит там лавку. В детстве, вспоминал Кацуки, тот каждый раз на праздник «День детей», угощал соседских ребят мороженым. Традиция сохранилась и по сей день, ведь Изуку тоже видел это в один из первых весенних дней. Когда Кацуки, перебивая, шутил во время рассказов, Изуку смеялся и, расслабившись, слегка откидывался на спинку сиденья. В такие моменты казалось, что впервые за долгое время ему стало хоть немного легче. С Кацуки у него, по сути, не было ничего общего. Ни в характере, ни в мировоззрении, они настолько разные, что Изуку порой сам удивлялся, как легко и непринуждённо у них получается разговаривать. В полумраке было трудно разглядеть выражения лиц, даже когда они украдкой поглядывали друг на друга, проезжая мимо мигающих фонарей. Свет скользил по стеклу слишком быстро, чтобы задержаться надолго. Но Кацуки всё же успел. Свет скользнул по лицу Изуку и он вдруг улыбнулся. Не дежурно, не как обычно, когда что-то проглатывает за смехом. А по-настоящему. Кацуки смотрел, подчеркнуто спокойно, с одной поднятой бровью, но взгляд выдал, он заметил и задержался, словно пытался понять, откуда эта улыбка взялась, и куда исчезнет. Его улыбку видел далеко не каждый, в то время как он часто видел их у других. Особенно у нелепого учителя его дочери, который строил их криво, не по себе, будто как маску. А это была совсем другая. И, конечно, через несколько секунд он нахмурился. Как будто хотел стереть то, что только что почувствовал. Полная ерунда. — Тут, — Изуку указал пальцем, — нужно повернуть направо. — Где “тут”? — Перед департаментом, — добавил он. Кацуки спокойно свернул, не задавая лишних вопросов. Привычное дело, ориентироваться вслепую. В Японии нормальные адреса в навигаторе почти бесполезны, всё приходится делать с помощью чужой памяти. — Теперь прямо. — Слева от нас помойка. — Да. — Пиздец, — протянул Кацуки, — мусоровозы хоть когда-нибудь сюда приезжают? — Не особо, тут чаще жильцы сами всё сжигают. — Я бы тут не только мусор сжёг, — пробормотал он, чуть понизив голос. Машина остановилась на первом попавшемся свободном месте. В салоне повисла тишина. Оба смотрели вперёд. Дождь всё ещё не прекращался. — Сзади есть зонт. — О, не стоит, мне же буквально десять шагов до подъезда, — Изуку отмахнулся, махая руками. Кацуки, как будто и ожидал такого ответа, тяжело выдохнул и отстегнул ремень. Подался вперёд, левую руку перекинул на спинку сиденья Изуку, а правой потянулся назад, туда, где под куртками и пакетом скрывался нужный предмет. Изуку затаил дыхание. Даже моргать перестал. Пространство вдруг стало меньше и тише. — На, — сказал Кацуки, вернувшись на место, — десять шагов под зонтом сделаешь. В руке у него оказался обычный круглый чёрный зонт, аккуратный, без острых краёв. — Да не нужно… — Да ты задрал, бери уже. Изуку нерешительно принял зонт. Его пальцы на миг коснулись руки Кацуки, будто случайно, но с какой-то затаённой намеренностью. Кожа его была прохладной, сухой. — Спасибо, — сказал Изуку, ещё раз кидая взгляд на Кацуки. — Выходи давай. — Правда, спасибо… за всё. За подвез, за еду.. — Да, да, дуй уже, — Кацуки отмахнулся, будто всё это не стоило особых слов. — До свидания, — улыбаясь, сказал Изуку, не задерживаясь. Кацуки ничего не ответил, но его взгляд следил за тем, как Изуку выходил из машины. Он наблюдал, как тот пытался раскрыть зонт, спешно прыгая через лужи. Изуку шёл быстрым шагом, стараясь не промокнуть, и когда добрался до подъезда, обернулся и помахал рукой. Кацуки цокнул, сморщил нос и уехал. Дождь продолжал барабанить по крыше машины, а в тени оставалась тишина, которую совсем еще недавно перебивал голос Мидории Изуку.

*

На следующий день, когда Изуку вновь пришёл к Кацуки, он принёс с собой зонт, который тот отдал ему ночью. Никто не просил, просто жест вежливости, почти дружеской заботы. Но в этом простом поступке было что-то большее, словно вещь, забытая в спешке, обрела странную важность. Он ведь знал. Кацуки не из тех, кто делает что-то ради одобрения, не разбрасывается пустыми действиями и уж точно не поступает так, как принято. Не играет в эти “ты мне — я тебе”. Не станет угождать, чтобы получить своё. И именно это факторы вызывали в голове Изуку вопросы, на которые не смог бы ответить даже сам Кацуки. Если бы зонт и вправду что-то значил для Изуку, разве оставил бы его у себя? Всё, что оставалось веснушчатому, это аккуратно разложить его на газете в прихожей, дать высохнуть и наблюдать из кухни, украдкой, будто в этом взгляде была попытка разгадать то, что он сам не мог понять. — Завтра родительское собрание. В двенадцать. — Че? — отозвался Кацуки рассеянно. Ручка торчала изо рта, а он что-то набрасывал карандашом на бумаге. — Завтра в школе родители собираются. — А это прям обязательно? Всё, что ты хочешь сказать о моей дочери, ты ведь можешь сказать и здесь. — Я просто не хочу, чтобы кто-то в классе, ну… обделался. Это и родителей касается. — Господи, — выдохнул Кацуки, — ну, ладно. Во сколько? — В двенадцать, — повторил Изуку, чуть улыбнувшись. — Я тут, кстати, в старую часть двину, подвезти? — В старую часть? — переспросил Изуку. — Ага, надо там инструменты забрать у… блять, как его там… ну короче, едешь? — Хорошо, поеду, если тебе не сложно. — Я ж сам предложил. Значит, не сложно, это ж логично, не? — сказал Кацуки, даже не глядя на него. — Логично, — тихо вздохнул Изуку, едва заметно закатив глаза, — а Нольвен? Одну оставишь? — Она скоро спать завалится, всё норм. — Тогда хорошо. Я сейчас соберу бумаги. — Быстрее давай, я уже выхожу, — сказал Кацуки, не оборачиваясь. Они сели в машину и поехали, как обычно. За окном шёл дождь, в салоне тихо работала печка, музыки не было, ведь Кацуки не любил её во время езды. Всё происходило настолько привычно, что создавалось ощущение, будто это у них рутина. Как будто каждый вечер заканчивается именно так. Прежде чем доехать до дома Изуку, Кацуки заехал по своим делам. Он вышел, не сказав ни слова, и Изуку остался ждать в машине. Сквозь стекло он наблюдал, как тот тащит к багажнику ящики, чехлы с инструментами, какие-то габаритные вещи. Всё это заняло немало времени, и всё это время он был под проливным дождём. Изуку уже потянулся к ручке двери, хотел выйти, предложить свою помощь, но передумал. Кацуки не любил, когда лезут без просьбы. Наконец, тот закончил, хлопнул багажником, и на секунду застыл под дождём, отдуваясь. Потом встряхнул головой, вода брызнула в стороны, как будто это могло хоть как-то помочь. Вошёл в машину с мокрой курткой, волосы сбились, тяжело прилипли ко лбу и вискам. Он стёр ладонью капли с ресниц, не замечая, что под светом салона вдруг выглядел… тише. Изуку смотрел на него коротко, незаметно. Влажные волосы, дрожащие капли на скулах. Странно, мокрым он казался более собранным, чем сухим и менее резким. Прилипшие к коже волосы однозначно ему шли. Смотрел он на него недолго, а потом, не успев подумать, потянулся к его голове. На светлой макушке сбоку торчала потемневшая зелёная ленточка, видимо, зацепилась, когда Кацуки выходил из узкой двери и наклонялся. — Что ты, нахрен, делаешь? — спросил Кацуки, слегка хмурясь и косясь на него. — Э… — Изуку замер с лентой в пальцах. — у тебя тут ленточка была. — Убрал? — Да. — Мог бы и сказать. У меня руки есть, между прочим. Изуку тихо втянул плечи, вернул руку на колени. Взглянул на смятую мокрую ленту в ладони и, не зная зачем, аккуратно сжал её пальцами. — Зонт возьми, — вдруг сказал Кацуки, как они доехали. — Не стоит. — Бери. Изуку не ответил. Может, он действительно закатил глаза, а может, Кацуки это просто почудилось. Кацуки потянулся к пассажирскому сидению и вытащил оттуда зонт, а потом передал Изуку. Он мельком взглянул на него, взял зонт, чуть крепче сжал ручку двери. — До завтра, — попрощался Изуку. — Пока. Всё повторялось почти один в один, как в прошлый вечер: дождь, бег к подъезду, зонт, свет фар позади.

*

К полудню, почти все, кто должен был прийти на собрание, уже собрались. Изуку, безупречно выглаженный, в темном костюме, стоял у учительской парты, вежливо что-то рассказывая, а половина аудитории смотрела на него с тем восхищением, с каким обычно встречают вундеркинда, поступившего на грант в Оксфорд. Родительский комитет, как заведённый, хвалил его и, казалось, был искренне счастлив, что их детям выпал шанс учиться у такого педагога. В их глазах он был образцовым мужчиной: ответственным, внимательным, с профессиональным подходом и мягкой манерой речи. Для них слушать Изуку это почти как включить любимую передачу перед сном. Кацуки, полусогнувшись за последней партой, с трудом умещаясь на детском стуле, наблюдал за всем этим молча. Он замечал, как на Изуку смотрят почти благоговейно. И может, раньше его это раздражало бы. Но сейчас явно нет. Сейчас он смотрел иначе. Он-то знал чуть больше, чем им показывали. И видел он не безупречного наставника, а парня, который держался из последних сил, забинтовывая наивными принципами то, что внутри давно трещало. Знал, что за этой мягкой манерой стоит не идеальность, а усталость. Что в этой доброжелательности — не святость, а выбор. Упрямый, дурацкий, местами наивный, но очень живой. И от этого знания Кацуки вдруг почти незаметно улыбнулся. Потому что ни один из сидящих здесь не видел настоящего Изуку. А он видел. — В конечном итоге, нам придется дружно всем скидываться на стулья, которые нужно отремонтировать. Наши три хулигана здорово постарались, — улыбнулся он, — попрошу дома провести с ними воспитательную беседу насчет их поведения. В зале раздались вежливые смешки, кто-то виновато кивнул, кто-то бросил взгляд на потолок, как будто надеялся найти там ответ, как объяснить ребёнку, что ножки у мебели не растут заново. — В остальном класс работает стабильно, но я, как и всегда, открыт к вопросам и предложениям. Особенно если они не связаны с тем, как нам присоединить ножки к стульям степлером, — услышав короткие смешки, он добавил, — всем всего доброго! После часового собрания, где каждый родитель в полудреме листал табель успеваемости своего чада и выслушивал мягко упакованную правду от Изуку, к Кацуки подошла светловолосая женщина с яркой красной прядкой в волосах. — Здравствуйте. Простите, а вы отец… Нольвенны? — Нольвен, — машинально поправил он, не поднимая глаз, — да, я. — Ох, извините! Просто моя дочь постоянно так её называет, — она улыбнулась виновато, — я мама Рей. Девочки кажется, очень сблизились. И мне правда жаль… то, что случилось. Как она сейчас? Кацуки поднял на неё взгляд, чуть прищурился. В голосе женщины звучала искренняя забота, без подкола. Это немного сбило с толку. — В порядке, — отозвался он коротко, — уже на ногах. — О, слава богу. Мы все волновались. Рей всё спрашивает, можно ли её навестить… если вы не против, конечно. — Я не против. Только это решать дочке. — Разумеется, — кивнула женщина, — Спасибо, что уделили время. Свяжемся позже, хорошо? — Ага, — Кацуки потёр шею, собираясь уже уйти, но вдруг поймал взгляд Изуку. Тот стоял чуть в стороне, не вмешиваясь, но лицо у него было такое, будто он только что увидел, как его личный социально неловкий проект наконец-то заговорил с другими людьми. Чуть дольше и он бы уже показывал два больших пальца вверх, как культовый актер всея Японии Тошинори Яги.

*

— Это что за физиономия у тебя была? — бросил Кацуки, запихивая руки в карманы куртки. — А? — Изуку возился с шарфом, пытаясь одновременно удержать портфель, зажатый между коленями, и не задохнуться в собственной попытке выглядеть собранным. — Ты выглядел так, будто доволен. — Ты про мою реакцию на твой разговор с Тодороки Фуюми? — Да хрен знает, но, наверное, да. Я ее не запомнил, но твое лицо — да. Противно довольное. Изуку тихо рассмеялся. — Чего ржёшь, сенсей? — Просто… это здорово, что ты начал общаться с другими родителями. — А до этого, по-твоему, было плохо? — Не то, чтобы плохо. Просто, понимаешь, — он перехватил портфель, встал привычно прямо, — от тебя такое поведение неожиданно. — Поэтому ты так на меня уставился, будто я впервые вилку в руке держу? Ты чокнутый. Изуку снова хихикнул и на пару секунд позволил тишине лечь между ними. А потом, чуть склонив голову, предложил: — Слушай… а по кофе не хочешь? Я угощаю. Кацуки вскинул бровь. — Это что, награда за то, что я социализировался в обществе? — Нет, — мягко ответил Изуку, — просто хочу поблагодарить за подвозки, еду, разговоры и… ну, за всё. Кацуки опустил взгляд на часы. — Ну… в принципе, до двух я свободен. — Тут неподалёку есть одно хорошее место, — Изуку кивнул в сторону улицы и шагнул вперёд, — пешком минут пять. — Окей, — отозвался Кацуки, не возражая. Он шёл чуть позади, позволяя Изуку быть впереди. Не потому, что уступал — просто тот знал, куда ведёт, и в этом была какая-то логика. Кацуки не спорил с логикой, когда она выглядела вменяемо. — Кстати, — заговорил Изуку, не оборачиваясь, — та женщина, что подходила, она старшая сестра моего одноклассника. — Что-то она старовата для матери первоклашки, — хмыкнул Кацуки, — поздно замуж вышла? — Ну… у них в семье много всего случилось. Тяжёлого. Думаю, она просто пыталась сначала справиться с тем, что уже было. А потом уже строила своё, — Изуку не особо удивился догадке Кацуки. — Ясно, — ответил Кацуки, ещё глубже зарыв руки в карманы куртки,— а что конкретно там у них было? — Не думаю, что имею право вдаваться в подробности. Могу сказать только одно, в подростковом возрасте я часто бывал у них, и она тогда постоянно что-то готовила. Причём, между прочим, вкуснее, чем ты сейчас, бывший су-шеф. — Не бывает такого, — фыркнул Кацуки, — я с рождения с кастрюлей в руке родился. Это не талант, это проклятие гения. — Да неужели? — хмыкнул Изуку. — Ты, я смотрю, сомневаешься? Место, куда они пришли, оказалось крошечным кафе с неожиданно изысканным интерьером. Всё от тёплого освещения до фактуры дерева в отделке, будто кричало о вкусе, но тихо, с достоинством. Из маленьких колонок доносился нечто среднее между тёмным джазом 70-х и лёгким психоделом, музыка, казалось, совершенно не вязалась с общей картинкой, слишком вычурная для столь аккуратного пространства. Но Изуку это и нравилось. Он вообще больше любил несоответствия, лёгкий балаган вместо стерильной концептуальности. Тут он часто засиживался после работы, не только ради тишины или кофейного запаха, а скорее из-за того, как здесь умели готовить и делать кофе. — Что будешь? — спросил Изуку, разматывая шарф. — Латте, — отозвался Кацуки на автомате, осматривая витрину. — А из сладкого что? — Да хрен его знает, — пробормотал он, щурясь, — всё это на один вкус. — Может, круассан? — мягко предложил Изуку, с едва заметной усмешкой. — Нет уж, оставь свою французскую печаль при себе. Мне кленовый розан. — Хорошо, — кивнул Изуку, разворачиваясь к стойке, — здравствуйте, — сказал он вежливо, — одно латте, кленовый розан, эспрессо и… вот этот шоколадный десерт с фундуком, пожалуйста. — Принято, — отозвались за кассой, без особого энтузиазма, но чётко. — Эспрессо, — Кацуки склонил голову ближе и фыркнул, — серьёзно? Не слишком по-детски? — По привычке, — пожал плечами Изуку, — я вообще думал, что это ты по крепкому. Типа, “чёрный, без молока и души”. — Пф, — усмехнулся блондин, — я в отличие от некоторых предпочитаю спать по ночам, а не воевать с бессонницей на нервном кофеине, который её и вызывает. — Видно, что я в избытке пью? — Это мягко сказано.