Под диджейскую стойку срочно требуется...

Зал вспыхивает мгновенно. Антон жмёт на кнопки, крутит рычажки на диджейском пульте, и бит оседает где-то под кожей, заставляя тысячи людей напротив прыгать и визжать в унисон. Кажется, получается. Не то чтобы он сомневался, Антон верил и в тренировки, и в общую сыгранность, и в силу фанатской любви, но немножко — всё-таки да. Вдруг людям не зайдёт. Или что-то не сработает. В здании вырубят свет, ворвётся полиция и потребует выключить «Тату» или, как минимум, подведут собственные пальцы, забыв, когда и куда нужно жать. Расслабься, говорит ему Арсений, когда пространство «ВК Стадиума» постепенно наполняется людьми, а не в меру энергичный Куруч разогревает толпу. Со сцены звучит что-то про «громче» и «веселее», на экранах бликует абсурдный видеоряд, и в отделённом от внешнего мира закутке Антон чуть успокаивается, позволяя себе сосредоточиться на касаниях Арсения. Тот обнимает со спины, ласково проводя носом по загривку и шее, прижимает к себе ближе и то и дело влажно касается мочки уха, слегка прикусывая. Антон втягивает воздух, но не дёргается, лишь тянется к столу за коктейлем. Он скала, он кремень, он не заводится с пол-оборота всего-то от поцелуев и не в меру острожных рук. Зал взрывается восторгом на очередной смене трека, бит звуковой волной бьёт по стенам, смесь градуса и газировки приятно согревает внутри, делая тревоги чуть легче, а Арсений… Арсений целует уже совсем развязно, забирая из чужих рук бокал, отставяя его в сторону и разворачивая Антона за плечи лицом к себе. У него глаза блестящие, хитрые, такие, какие бывают, когда он задумал очередной ребус или уже прикинул, как эффектнее залезть на дверь на этот раз. Аудитория это в нём любит и с удовольствием поддерживает игру, и сам Арсений любит это тоже, но сейчас кажется, что ничто не нравится ему больше, чем влажно вылизывать чужой рот, потираясь сильнее, чем следовало бы, когда за стеной огромная толпа коллег и ещё больше — зрителей. — Арс, — Антон практически стонет, чувствуя, что вот ещё пара таких движений, ещё буквально один поцелуй — и широкие штаны уже не спасут его от вопросов. Вопрос, как известно, в любой момент может встать. Прикусывающий чужую губу Арсений, судя по всему, добивается именно этого. — Расслабься, — повторяет он, чуть отстраняясь, и с нажимом проводит по чужим плечам. Мышцы под футболкой каменные, и Арсений пощипывает их, стремясь немного размять, но больше — отвлечь и не дать загнаться. — В конце концов, мы все будем рядом, если вдруг понадобится помощь. — О, сейчас мне определённо нужна помощь, — Антон хмыкает, кажется, и правда расслабляясь, и чуть подаётся тазом вперёд. Арсений взгляд не опускает, но прижимается достаточно тесно, чтобы чувствовать, что вопрос если ещё не встал, то уже явно назрел. И к концу вечера гарантировано потребует разрешения. — Ну, тогда объявишь, что под диджейскую стойку срочно требуется минетчица. — Бля, — Антон смеётся, роняя голову на чужое плечо, и долбящие по стенам биты отдаются в сознании неясным фоном. Словно на школьной дискотеке, когда вышел из актового зала за красивой девчонкой, и хлопок двери отделил одну реальность от другой. — Я хотел про руку помощи пошутить, но у тебя лучше. — Ну так, — Арсений фыркает, мол, ещё бы, само собой разумеется, но целует мягко в висок и проводит по голове ласково. Шевелюру Антона сегодня особо трогать не планируют, какой в этом смысл, если ни один лак не выдержит шесть часов танцев, прыжков и отбивания ритма всем телом одновременно, поэтому только чуть поправят непосредственно перед выходом. Кудри приятно мягкие, сами просятся в ладонь, и Арсений не отказывает себе, чуть натягивая пряди: — Ты грёбаная поп-звезда, Шаст, — на ухо шепчет, не позволяя на себя смотреть. Слушай, Шаст, вникай, чувствуй. Выключи, наконец, тревожную голову. — Легенда индустрии. У меня под каждый твой трек желание то ли скакать, пока дыхалка не откажет, то ли трахаться, пока она не откажет у тебя. Антон фыркает куда-то ему в ключицу, и смешок оседает теплом на коже. — И я совру, если скажу, что сам не захочу под твою стойку. Обязательно захочу. Поэтому когда начнёшь волноваться, вспомни, что стресс вредит стояку и осложняет работу минетчицам! — Арс! — Антон отстраняется и толкает его в плечо возмущённо, а сам смеётся, глаза горят, щурится, снова заряженый. — Ну ты дурак совсем? В нём этой энергии — океан и кипучее море, и когда Антон на сцене — это пёрфект мэтч, каноническое событие, а если из колонок ещё и орут басы — сила сшибёт с ног и выбьет окна. Антон музыку любит, всегда любил, и когда сел писать первый трек, боялся по-страшному, вдруг ничего не выйдет и детская мечта развалится на глазах. Но оно вышло. Шероховато и вдвое дольше привычного, но вышло, и теперь, спустя несколько выпущенных открыто и анонимно треков и не меньше сотни тренировок за пультом, в Антоне эта энергия бурлит и выплёскивается за края. Он чуть подпрыгивает, возбуждённо перекатываясь с пятки на носок огромных кроссовок, и цепляет чужие ладони своими влажными: — Мы разъебём, Арс, — говорит уверенно и смотрит прямо в глаза. Арсений чувствует, как волоски электризуются и встают дыбом. — Разнесём танцпол нахуй. — Разнесём, — отзывается так же уверенно, чуть крепче сжимает пальцы и убегает переодеваться. Арсению на сцену уже совсем скоро: читать стихи, плавно двигаться и взмывать в воздух не то силой канатов, не то своей собственной, явно космической. И вот Антон здесь, за пультом. Толпа визжит, прыгает, в воздух взлетают тысячи рук, и адреналин скачет по венам так, что пальцы не дрожат только на чистом автоматизме. Биты разрывают колонки и улетают в зал, где народ заряжается этой энергией и выплёскивает её обратно, кажется, в кубе. Антон сверяется с планшетом: да, сейчас надо чуть выкрутить рычаг справа, и упускает из вида момент, когда Арс с Масленниковым выбегают на центр сцены. Он бы и не заметил, слишком поглощённый единением с музыкой, если бы не полные восторга визги девчонок. Шаст поднимает от пульта глаза и видит, как двигается Арсений. Он прыгает, размахивает руками, ногами отбивает что-то то ли народное, то ли своё собственное, и так искрится, так улыбается, так лучится этой энергией и неприкрытым счастьем, что Антону приходится приложить усилие, чтобы собрать лицо и не потерять концентрацию. Он зажимает кнопку и сводит две мелодии в одну, но внутри кипит гордость — Арсу нравится. Ему, самому большому ценителю «Продиджи» и буквально амбассадору долбящей по мозгам электронщины, нравится. И зажигающейся под каждый бит толпе — тоже. Антон позволяет себе это удовольствие всего на долю секунды, буквально два хлопка ресницами, если бы он мог моргать — неон, бликующий в такт свет, срывающий голоса зал и неугомонный, скачущий по сцене Арсений. Красивый в насыщенно-синих лучах настолько, что хочется отпечать на подкорке. Кайфующий под его, Антона, музыку. Кажется, помощь нужна не только под диджейской стойкой, но и в целом — по жизни. Антон закусывает губу, вспоминая чужой горячий шёпот в подсобке, и позволяет себе насладиться моментом. В конце концов, кто он такой, чтобы своими стрессами и перегрузками сбивать Арсения с намеченного плана. Кричать громче, кажется, уже невозможно, но когда на сцену залетает Макс, яркий, блестящий глазами и дурацкой розовой шапкой, оказывается, что всё-таки да. Зал разогрет всеми выступлениями до и буквально подожжён их с Димкой треками, — «Серотониновая яма» давно уже стала легендой, а легенды, как известно, во втором куплете не нуждаются, — и появление Загайского становится одновременно и порохом, и заставляющей всё полыхнуть спичкой. Зал визжит на одной ноте, переходит на ультразвук, Антону кажется, что он проснется глухим на одно ухо, но честно — в моменте так похуй. Он хватает микрофон и залетает на сцену. Белораша рэйв машина не заведётся в одиночку, как и землетрясение не заставит зал содрогнуться силой драйва лишь одного музыканта. И вдвоём они делают это. Становятся и порохом, и бензином, и всем тем, что способно воспламенить и заставить скакать, взмывая руки в воздух. Люди подпевают, люди знают текст и музыку, и от этого в груди печёт так сильно, что хочется тупо разреветься от благодарности, не зная, куда себя деть и как со всем этим справиться. Но Антон знает. Он крепче сжимает микрофон, чётче читает рэп и прыгает на припеве. И правда грёбаная поп-звезда. Настроенный пульт щёлкает, и играет следующий трек. Тот самый, с которого это началось, давший толчок веченинке как идее. Тот, после которого Антон, выцеловывая в темноте чужую влажную спину, клялся однажды зачитать его Арсу со сцены, глядя прямо в глаза. Трек тогда был ещё сыроват, а звук — не отполирован, но той ночью каждый толчок попадал точно под бит. Люди прыгают и кричат, отдаваясь этой эмоции, моменту, прожекторы и камеры светят, но это не мешает, только раззадоривает что-то внутри. Антон улыбается, оборачиваясь: — Я бы спел, что не скучаю по тебе, что не хочу держать за руку в темноте, — жаль, я не умею врать. На фоне, кажется, вытирает слезы Олеся, но Антон не успевает это заметить и оцифровать. Он зачитывает строчки в камеру, но на деле — выше и левее, где те самые красивые глаза смотрят с теплом и нежностью, с гордостью такой искренней и всеобъемлющей, что хочется то ли разъебать гитару, которой в руках даже нет, то ли засосать Арса прям на сцене — сделать что угодно, хоть шмотки на себе порвать, лишь бы найти выход этой эмоции, слишком уж её много внутри. Арсений смотрит счастливо, танцует, подпевает на припеве, наверняка по глазам всё читает, и — блять, да, — убирает волосы назад. И как же этого становится много. Антон орёт финальные строчки и не отрывается от сверкающего взгляда напротив, кладёт всё на свете и на камеры, и на экраны на стенах, в глаза смотрит и клянётся: бля, Арс, я люблю тебя пиздец, ты невозможный просто, я ради тебя что угодно сделаю, выше головы прыгну, я так сильно тебя… — Люблю, — выстанывает Арсений ему в губы, стаскивая с плеч кожанку так ожесточённо, будто имеет с ней какие-то личные счёты. Как бы логично оно ни было и как бы ни устал весь коллектив начиная от техперсонала и заканчивая продюсерами, долгожданная вечеринка импровизаторов просто не может не закончиться банкетом. Это не привычный корпоратив и не традиционные посиделки в баре, скорее, пережившие, как минимум, торнадо, люди, алкоголь, здоровенный торт и снова бьющая по ушам музыка. Антон успел запихнуть в себя кусок пиццы и прикончить половину бокала коктейля, когда Арсений утащил его в очередную подсобку. — Арс, — Антон шипит, ударяясь затылком о стену и чувствуя, как чужие губы и язык на груди воспламеняют каждую пылинку в помещении. Это больше, чем пожар или шарашещее электричество, это ёбаный атомный взрыв, заставляющий рвано хватать воздух и с силой сжимать чужие плечи. Где-то совсем рядом играет «Серотониновая яма», краем сознания Антон даже различает собственный голос, но потом Арсений губами стекает по животу и шепчет «раздвинь ножки», расправляясь с ремнём, и всё осознанное в Антоне сводится к тому, чтобы не кончить прямо сейчас. И не застонать совсем уж неприлично громко, потому что не стонать вообще не получается. Арс целует его бёдра, ведет носом прямо по белью, вдыхая запах, и блять, как же это слишком. Как же это горячо, думает Антон, до боли прикусывая уже покрасневшую губу, а потом с него нетерпеливо стягивают боксеры, и думать не получается вовсе. Остаётся только чувствовать. Уверенную тёплую ладонь, влажную, сжимающую и трущую в точности так, как надо, как сейчас хочется больше всего, и взрыв в грудной клетке, эйфорию, затапливающую лёгкие и пускающую чистый восторг по венам. А потом Антон чувствует мягкие губы и горячий, влажный рот. И это финал. Конец его как личности. Потому что это круче эпично раздолбанной на сцене гитары или безрассудного прыжка в толпу, это лучше любой умелой минетчицы даже под самой пафосной диджейской стойкой. Потому что это Арсений. Его губы, язык и крышесносное горло, вытворяющие внизу что-то такое, отчего хочется жалко сползти по стене и скулить на тонкой ноте. Но Арсений не позволяет. Он крепче сжимает чужое бедро и наращивает амплитуду, трогает правильно и раз за разом насаживается глубже, из-за чего что-то внутри Антона отказывает без шанса на восстановление. Провода перегорают. Остаются только жар внутри живота, напряжённые, дрожащие бёдра, пальцы, сжимающие спутанные тёмные прядки, и калейдоскоп под веками. Когда Антон кончает, он не понимает сам. Только стекает окончательно вниз и инстинктивно, ещё не осознавая себя в пространстве, притягивает за шею Арсения в поцелуй. Губы у того солоноватые, терпкие, чуть припухшие, и в моменте это долбит по мозгам громче самых крутых басов и самых несмолкаемых аплодисментов. Антон расстёгивает чужие джинсы, плюёт на ладонь и быстро двигает кистью. Резче, чем они оба привыкли, и наверняка жёстче, чем положено, но Арс так сладко закусывает губу, выгибаясь, что не остаётся сомнений — нравится. Нравится музыка, нравятся треки, нравится ритмично движущаяся рука и очень сильно нравится Антон. Что-то такое ему Арсений и шепчет, касаясь солёной от пота кожи губами. На тусовку решают не возвращаться. Арсений смазано с кем-то прощается, пожимает руки и благодарит, — откуда столько энергии после суток на ногах и оргазма? — забирает куртки и утаскивает с собой бутылку шампанского. Антон, которому было поручено стоять прямо и по возможности вызвать такси, качает головой и тихо смеётся. Март в этом году получается совсем тёплым и свежим, по-настоящему весенним, будто и не помнящим только отгоревшую зиму, и стоять плечом к плечу под тёмным козырьком заднего двора хорошо до неприличия. Здесь не орёт музыка, не толпятся коллеги и слепят вспышки камер. Здесь свежо, тихо и очень спокойно. Зудящий под кожей адреналин медленно начинает отпускать, оставляя лишь усталость и лёгкое опьянение. Антон оглядывается по сторонам, а после наклоняется близко-близко: — Ты землетрясение, Арс, ты знаешь, — в глаза смотрит так открыто, шепчет доверительно. — Мой мир перевернул вверх ногами, перекрутил в нём всё. Я сначала ахуел, а потом понял, что только так себя в нём счастливым и чувствую. Арсений смотрит тепло, мягко, не моргает даже. Молчит. Чуть касается чужой щеки, на которой начинает колоться щетина, гладит ласково, а потом всё же решает ответить: — Может и так, — плечами жмёт, не отнимая ладоней от лица. — Может, и перевернул. Но зато я всё-таки нашёл в этом бардаке диджейскую стойку. Антон фыркает и тянет его на себя, проглатывая шутку и целуя в смеющийся рот. Заканчивать день, вечеринку или просто вопрос, как говорил классик, следует на любви.