Неправильный Хан Джисон

Мужчина в белой рубашке и с тяжёлым крестом на груди мерно шагает по сцене. Голос его спокоен, но каждое слово падает, как гвоздь, загоняемый в дерево. — Мы — те, кем выбираем быть. И любой выбор можно изменить. Любую ошибку можно исправить. Любой грех можно искупить. Он делает паузу, оглядывая зал. — Я не родился пастором. Мой отец не родился пастором. Ваши матери не родились швеями, не родились продавщицами, не родились домохозяйками. Мы стали ими. Мы сделали этот выбор. Потому что так должно быть. Он останавливается, сцепляя пальцы в замок. Голос становится мягче, почти ласковым: — Бог дал нам жизнь. Он направляет нас, но мы сами идём. И если споткнёмся, Он подаст руку. Если оступимся — простит. Если будем искренни. Если раскаемся. Тяжёлая пауза. — Вы не родились такими. Никто из вас. Не родились геями, лесбиянками, кем бы вас ни убедил быть этот больной мир. Но вам внушили, что это нормально. Вам лгали. Вам навязывали. И вот вы здесь. Голос становится жёстче. — А теперь у вас есть выбор. Исправить. Очиститься. Стать теми, кем вы должны быть. Теми, кем вас создал Господь. Теми, кем гордятся родители. Он поднимает руки, словно охватывая всех присутствующих. — Я спрашиваю вас: кто готов измениться? Кто готов очистить своё сердце и изгнать демонов? Кто готов встать на праведный путь? Несколько секунд тишины. — Скажите “Аминь”. Голос эхом отскакивает от стен. Аминь. Разносятся по залу голоса. Джисон кладет руку на сердце, закрывая глаза.  Аминь.  Слова замирают на губах, но внутри всё скручивается в тугой узел. Он повторяет их снова, пытаясь убедить себя, но голос звучит чуждо, словно это не он говорит, а кто-то за него. Он будет стараться. Он сможет победить демона внутри. 

…

Тишина в комнате немного давит. За две недели в этом месте он так и не привык к жесткой постели, белым простыням и запаху мыла. Дома мама стирала постельное белье с цветочным кондиционером, Джисону очень нравился этот запах. Но теперь его нет. Теперь только белые рубашки, брюки, книга и Бог.  Джисон вздыхает, перекатываясь на другой бок. Он должен быть сильным. Чем быстрее все получится, тем быстрее отправится домой. Мама будет гордиться им, а папа… а папа пожмет руку. Он восстановится в университете, снова будет ходить на выставки и писать статьи о картинах. Не будет неправильно смотреть на парней в кампусе. Влюбится в девушку и проживет с ней счастливую жизнь. Так и будет. Так должно быть.

…

Утром в столовой было бы шумно, будь это привычная столовая в кампусе. Но тут тихо. Все сидят молча, уткнувшись в свои подносы и не решаются поднять голову. Бог видит всё. Джисон жует подгоревший омлет и думает о том, как уныло в этом месте. Но он привыкнет. Главное слушать взрослых и опытных пасторов, которые хотят им помочь. — Бог против всего плохого. Любой грех будет искуплен. Алкоголизм, курение, употребление наркотических веществ, мастурбация, беспорядочные половые связи, насилие, сквернословие, гомосексуальность. Этими грехами полон наш мир. Но мы с вами, сидящие тут, уже лучше половины человечества. Мы очнулись и встали на праведный путь. Путь искупления. Путь изменений.  Шаги в молчаливом зале отбиваются от стен эхом.  Джисон бросает беглый взгляд на сидящих рядом. Кто-то сидит наклонившись, принижаясь под величием Бога. Кто-то записывает в выданные блокноты слова целителя. Кто-то слушает внимательно, впитывая каждое слово. А кто-то… также осматривает всех вокруг. Джисон встречается взглядом с чужим. Быстро отворачивается обратно.  Нельзя на него смотреть. Бог накажет.  Сопротивляйся демонам.

…

Хёнджин не справляется. Бунтует. Сбегает ночью из комнаты, пробирается через ворота. Но Бог все видит. Его ловят. Говорят с ним. Наставляют.  Глупец не слушает.  И тогда его хоронят.  Не буквально. Хоронят его счастливое будущее. Созывают всю семью на похороны, сооружают настоящий гроб. Матерь плачет над ним, пока живой сын не может вымолвить и слова. Стыдно. Все смотрят с осуждением. Другие ребята с сожалением. Со страхом оказаться на его месте.  Матери разрешили склониться над символической могилой. Её плечи вздрагивают, и с губ срываются несвязные молитвы. Голос — сломанный, сухой, будто из неё выдавили все слёзы заранее. В зале пахнет чем-то кислым, возможно, старым потом или страхом. У Джисона першит в горле, и он глотает, чувствуя, как язык становится наждачным. Из Хёнджина выгоняют демонов. Толстая книжка Библии с глухим звуком касается тела, парень всхлипывает от ударов, закрывается руками, но их держат.  — Ты должен позволить нам выгнать их! — разносится по залу крик. Стуки эхом отскакивают от стен.  Джисон жмурится, отворачиваясь. Это кажется неправильным… но на самом деле, так должно быть, правда? За непослушание предписаны наказания. Все просто. Хёнджин просто запутался. Ему помогут. Обязательно помогут.

…

У входа тихо. Все внутри. Джисон не может. Голова болит от криков.  В воздухе влага, скоро будет дождь.  Джисон обнимает себя, ежась от мурашек. Он должен поверить, что так будет лучше. Он должен стараться, чтобы не оказаться на месте Хёнджина. Должен выполнять задания, молиться и не смотреть на… — Ну и бред, — слышится откуда-то сбоку. Джисон не поворачивает головы. — Они правда верят, что если избивать человека книгой, это может помочь?  Минхо хмыкает. Не ждет ответа. Джисон ненавидит себя за то, что внутренне с ним согласен.  Говорить нельзя.  — Невыносимо на этот цирк смотреть, — продолжает он, вскидывая голову к небу. Жмурится. — Жаль его. — Он сам виноват, — не сдерживается Джисон и закусывает губу. Он не должен был открывать рот. Он даже не считает так. Но должен уверять себя и других, словно это так. — Да ну? — Минхо смотрит. Джисон чувствует. Ощущение, будто кожа натянулась слишком плотно, и любое движение вызовет трещины. Он сжимает пальцы, вонзая ногти в ладонь. Если сделать достаточно больно, может быть, мысли рассеются? — Да. Он должен был… понять. Или сделать вид, что понимает, — отвечает Хан, а с каждой секундой растет желание заклеить себе рот. — О, так ты хочешь сказать, что можно обмануть Бога? Мне стоит на тебя донести за это?  Минхо шутит. Конечно, он шутит. Но Джисон все равно выпрямляется в струнку и шумно выдыхает, боясь посмотреть в чужие глаза.  — Эй, расслабься. Я не собираюсь никому портить жизнь сильнее, чем это делают они.  — Что ты такое говоришь? Они не портят жизнь, они… — Помогают? — заканчивает за ним Минхо. Джисон слышит усмешку. — Ты сам то в это веришь? Что за вопрос? Конечно же Джисон верит. Должен верить. Но почему-то не отвечает. Язык словно приклеили к небу. — Так и думал, — Минхо снова хмыкает, отталкивается от перил и куда-то уходит.  Его учили, что Бог видит всё. Он чувствует этот взгляд на себе — тяжёлый, как камень в груди, как свинец в крови. Но почему тогда слова Минхо, такие лёгкие, цепляются за него, как семена сорняков, пробиваясь сквозь бетон?

…

Хочется услышать мамин голос.  Одиноко. Вот как ощущается лечение. С каждым днём кажется, что это сжирающее чувство одиночества не стоит результата. Но… он ведь не один. Господь всегда с ним — так говорят наставники. Тогда почему ему так плохо?  Может, это наказание за порочные мысли? От вида корки Библии уже подташнивает.  Он читает ее каждый день, на занятиях и перед сном, чтобы засыпать с мыслями о Боге, а не своих грехах. 

…

Юми стоит в центре зала. Она мелко дрожит, держась за исписанный листок так крепко, что его края сминаются в её пальцах. Голос тонкий, напряжённый. — За мысли о женщинах. О девушках. За неправильные взгляды на одноклассниц. За… — она осекается, сглатывая, словно слова застревают в горле. В зале гробовая тишина. Слышно только, как кто-то тихо крутит ручку блокнота. — За то, что тянулась губами к губам другой девушки. За то, что позволяла себе и ей… трогать разные части тела и целовать. Последнее слово срывается на шёпот. Плечи вздрагивают. Она опускает взгляд в листок, будто хочет спрятаться за ним. Пауза. Тяжёлая, мучительная. — Всё хорошо, Юми. Продолжай, мы здесь не для того, чтобы судить, — раздаётся мужской голос с кафедры. Спокойный. Ободряющий. Как будто он действительно не осуждает. Джисон не оборачивается. Он не хочет видеть, кто именно это сказал. Не хочет ловить взгляды тех, кто сидит рядом. Он сосредотачивается на собственных руках. Сцепляет пальцы. Сжимает их так сильно, что костяшки белеют. Юми шумно вдыхает. Выдыхает. — За всё это… я прошу прощения у Господа. Надеюсь на его помощь. Верю в то, что он поможет мне исправиться. Несколько секунд мёртвой тишины. А потом — хлопки. Ровные, размеренные, как пульс. Несколько человек начинают, за ними остальные. Звук разрастается, заполняя зал. Юми вздрагивает, но затем поспешно кивает и возвращается на своё место. Облегчённо выдыхает. Будто сбросила тяжёлый груз. Будто теперь всё будет хорошо. Джисона передёргивает. Этот способ искупления вызывает у него мурашки. Стоять перед всеми. Обнажать самые потаённые мысли. Признаваться в том, о чём не должен знать никто, кроме тебя, Бога и, возможно, пастора. Он представляет себя там, в центре, с комом в горле, со скованными руками. Представляет, как воздух будет жечь горло. Как тишина станет невыносимой. Как он посмотрит в зал и увидит его взгляд. И уже хочет провалиться под землю. Но наставники говорят, что так нужно. Что это помогает осознать, насколько страшны наши грехи. Но раз они говорят, значит, так и есть. Правда?

…

День окончен, теперь они снова предоставлены сами себе. Сегодня им вернули телефоны и личные вещи, лишь до отбоя.  Джисон вертит в руках мобильный, но не решается залезть в контакты и позвонить. Он так хотел услышать родной голос, но теперь, когда появилась возможность — его сковал страх. Страх и стыд. Он вспоминает мамин взгляд, когда ей позвонил куратор и сообщил слух. Джисон тогда сидел за обеденным столом, хлебал чай и в момент стало настолько страшно, что горло сковало.  Мама попрощалась со звонившим, но обернулась к сыну далеко не сразу. Джисон не спешил ее звать. Он не знал точно, что случилось, но предчувствие выло сиреной.  — Сынок, — начала она, вдохнув через нос. Джисон видел натянутую улыбку, которая вот-вот и начнет трескаться. — Это был твой куратор. Он… рассказал мне кое-что.  Джисон замер. Он знал, о чем она говорила. Знал, хотя был уверен, что никто ничего не узнает. Но не все сдерживают обещания, как оказалось.  — Это правда? — после небольшой паузы продолжила она. Голос дрожал, шел, словно через гору препятствий. — Ты… у тебя был… контакт с другим парнем? В тот момент Джисон не понимал, что ему делать. Сыграть в дурочка? Сказать, что это бред. Что это все выдумки. Быть честным? Раскаяться. Не соврать.  — Мам… — начал он тихо, хотя и не знал, как подобрать слова.  Пауза затянулась. Он чувствовал, что нервы женщины на пределе. Что его долгое молчание красноречивей любого ответа. Поэтому сил хватило лишь на дрожащее: — Прости.  Джисон держит трубку у уха, а в груди снова этот глухой, тянущий холод. — Алло? Мамин голос звучит мягко. Она старается. — Мам, привет. — Привет, сынок. Пауза. Долгая, странная. Как будто они оба не знают, что говорить. — Как ты? — Хорошо, — отвечает Джисон, глядя в потолок. Это ложь. Но кто будет проверять? — Это… это замечательно, — говорит она. Слишком бодро. Слишком бодро. — Как ты? — спрашивает он в ответ. — Ох, да так… Работа, магазин… Всё как обычно. Папа вот гараж разбирает, нашёл твои старые рисунки, помнишь? Она смеётся. Но смех какой-то пустой, выдох без настоящей радости. Джисон улыбается — просто потому, что так надо. — Да? И что он с ними сделал? — Говорит, что оставит. — Оставит? — усмехается он. — Я думал, он их давно выкинул. — Ну… — мама запинается. — Видимо, передумал. Она делает вид, что всё нормально. Он делает вид, что верит. Тишина. — Как… как тебе там? — спрашивает она, и голос едва заметно дрожит. Джисон знает, какой ответ она хочет услышать. — Мне здесь помогают, — говорит он ровно. Она выдыхает. — Я рада, сынок. Правда, рада. Она говорит это так, будто пытается убедить не его, а себя. — Спасибо, мам. Новая пауза. — Я люблю тебя, — добавляет она тихо. Джисон закрывает глаза. — Я тоже тебя люблю. И оба делают вид, что всё в порядке.

…

Часы настольного будильника тикают слишком громко. Каждый тик отдается по ушам эхом. Джисон жмурится, после чего открывает глаза снова. В какой раз за эту ночь? Кажется, что скоро утро, но отбой объявили всего пару часов назад.  А ему все не спится. В груди клокочет, тянет, шуршит, корябает. Это место кажется неправильным. Он не должен тут находиться. Стены в темноте двигаются, давят. Запирают в клетке эмоции. Стирают личность.  Демоны внутри бушуют. Сопротивляются.  Хорошо — думает Джисон. Раз сопротивляются, значит Божье лечение работает. Надо перетерпеть. Закрыв глаза, Джисон старается ни о чем не думать. Но мысли проскакивают туда сюда, не позволяя уцепиться, заставляя нервничать.  А потом тихий стук. Не в голове, а в дверь. Джисон поднимается, сидит на краю и прислушивается. Показалось? Тук-тук. Не показалось. С учащенным сердцебиением Джисон поворачивает затвор и выглядывает в щель. Выдыхает.  — Что ты тут делаешь? Нам нельзя ходить друг к другу, — шепотом тараторит Джисон, открывая дверь шире.  Минхо продолжает стоять. На его лице что-то вроде улыбки. Руки в карманах кофты. —  Я в курсе. Не могу уснуть, — парень качается на пятках, заглядывая в комнату через чужое плечо. А потом кивает в ту же сторону. — Можно? Нельзя. Совершенно точно, абсолютно ни за что на свете. Нельзя его пускать. Если их увидят будет очень плохо.  Но… — Почему ты пришел именно ко мне?  Минхо сидит на краю его кровати, откинув руки позади себя. Он хмыкает в ответ, качая головой. — Ты один из немногих, кто понимает, что за бред тут происходит. Ну, еще Хёнджин есть, но ему и без меня сейчас плохо. Джисон стоит у окна с решетками, сложив на груди руки.  — Я не… я не такой, — утверждает он. А самому смешно от своих же слов. Но он должен до последнего делать вид, что все хорошо. — Это не бред, это… просто свои методы. Минхо ожидаемо ему не верит, выпрямляется и с вызовом смотрит в глаза. Глаза в свете луны блестят. Джисону нельзя смотреть. Демоны бьются в груди. — Хватит себе врать. Ты же прекрасно чувствуешь, что это все не сработает, — фыркает он, сжимая кулаки. — Мы не поменяемся. С нами все в порядке.  Джисон молчит. Он так часто молчал за последний месяц, что скоро совсем разучится разговаривать.  — Нет, — выдыхает он, опуская руки и голову. Взгляд цепляется за свои же босые ноги. Пальцы обдувает сквозьняк. — Со мной точно не все в порядке.  Как же он устал. Думать, убеждать себя, слушать и заставлять себя верить в то, что все можно исправить. — Отпусти это, — говорит Минхо. Смотря вниз, Джисон видит его ноги рядом с собственными. Нервно сглатывает. — Позволь себе быть тем, кем ты являешься. По висящей руке мурашки плывут вверх. Кончиками пальцев Минхо поднимается выше, к плечу. Джисона мутит. Им нельзя это делать. Он не должен тут стоять. Минхо не должен находиться в его комнате.  — Нет, я… я не могу, — шепчет Хан. В глазах уже щипет. — Я должен стать нормальным.  — Чтобы что? — без напора спрашивает парень. Его слова такие тихие, что почти растворяются в ночи. Кончики пальцев обводят на чужом предплечье круги.  — Чтобы… все было как раньше. — Джисон, — Минхо делает шаг ближе, зовет мягко. Искушающе. Словно библейский змей. — Ты же умный мальчик. Ты уже знаешь, что как раньше уже не будет. Никогда.  — Нет, это… — Ты это знаешь. Пытаешься себя убедить в обратном, но ни одна часть души не верит. Лица касаются холодные пальцы. Они встречаются глазами. Грудную клетку разрывает.  А на чужом лице улыбка. Как будто ничего страшного не происходит. Как будто они не нарушают всевозможные законы.  Еще несколько секунд Джисон впитывает прикосновение, запоминает. А потом убирает от себя чужие руки. Минхо делает шаг назад. — Уходи. Пожалуйста.  Минхо уходит. Оглядывается на дрожащего Джисона. Кусает губы. Он уже знает, что Джисону осталось недолго. Он уже на грани. Оковы скоро скинутся. Он не видит, как тот скатывается на пол, потому что земля уходит из под ног. Потому что мир плывет перед глазами, а кожу жжет после порочных прикосновений. Отвратительных, страшных, ужасных. Но таких желанных, таких правильных для его тела.

…

Джисон стоит в центре комнаты. Голова опущена, пальцы сжаты в кулаки так сильно, что ноют костяшки. Вокруг — наставники, пастор, несколько других участников программы. Стулья расставлены полукругом, чтобы все могли наблюдать. — Садись, сынок, — голос пастора звучит слишком мягко. Почти заботливо. Джисон садится на жёсткий деревянный стул. Колени дрожат. — Ты понимаешь, почему ты здесь? — Да, — тихий голос звучит сорванно. — Ты понимаешь, что должен избавиться от своих греховных мыслей? Джисон кивает. — Хорошо. Тогда давай начнём. Экран напротив него включается. Сначала он пуст. Затем вспыхивает свет, и видео начинается. Джисон не хочет смотреть. Он знает, что сейчас будет. Их предупреждали. Но глаза сами цепляются за изображение. Лица, тела, движения. Всё начинается с обычных, невинных сцен — две фигуры держатся за руки, обнимаются, смеются. Сердце Джисона пропускает удар. Он знает, что последует дальше. Кадры меняются. Всё становится ближе, откровеннее. Грудь сжимается, пальцы дрожат. Щёлчок. Резкий удар боли вспыхивает в запястьях. Джисон вздрагивает, ощущая разряд от браслетов с электродами. Пытается вырвать руки, но металлические застёжки не дают. — Смотри, — голос наставника звучит требовательно. Он пытается отвести взгляд, но новый разряд пронзает запястья. Щёлк. Изображение на экране сменяется. Что-то интимное, но нежное. Джисон чувствует знакомый отклик в теле — и тут же новый удар. Боль. Стыд. Холодный пот на спине. Он дышит прерывисто. Его дыхание смешивается с чужими голосами. Кто-то позади перешёптывается. Ему хочется исчезнуть, провалиться сквозь землю. — Грязно, — говорит наставник. Щёлк. Очередной разряд. На этот раз сильнее. Щёлк. Боль. Щёлк. Стыд. Голова кружится. Всё плывёт перед глазами. Где-то вдалеке пастор говорит что-то о грехе, о воле, о необходимости искупления. Джисон больше ничего не слышит. Его сознание размывается в пульсации боли, унижения и страха.

…

Часы тикают. Тик. Тик. Тик. Джисон лежит на кровати, уставившись в потолок. Глаза не моргают. Веки жжёт, будто их натёрли солью. Он не видит, но чувствует — липкие взгляды всё ещё цепляются за его тело. Будто они там, за стенами, всё ещё смотрят, изучают, осуждают. Он едва держится, чтобы не содрать с себя кожу, пытаясь избавиться от ощущения. Он сжимает простыню, потом резко отпускает. Пальцы дрожат. Дышать тяжело. Всё ещё тошнит. Внутри него идёт война. Страх. Стыд. Унижение. Гнев. Его вывернули наизнанку. Протащили по грязи. Его грех больше не тайна, не что-то, что можно спрятать в дальний угол сознания. Теперь он лежит перед всеми, обнажённый, грязный, уродливый. Они смотрели на него. Они слышали его. Они знают. Где-то рядом валяется телефон. Он мог бы позвонить маме. Но что сказать? Как сказать? «Мама, забери меня»? «Мама, я не выдержу»? «Мама, мне страшно»? Но он не говорит. Он даже не тянется к телефону. Потому что знает — если на другом конце провода услышат его всхлипы, если поймут, что он ломается, это будет подтверждением. Доказательством его слабости. А ещё… Помимо страха и стыда он чувствует обиду. На них. На всех, кто выдумал эти правила, кто прописал эти жестокие процедуры, кто решил, что его можно переделать. Они пытаются раздавить его. Стереть. Размять, как глину, и вылепить что-то новое, правильное. Он это понимает. Но понимает ли он, сколько ещё выдержит? Он мечется по кровати, тело ломает изнутри. Пальцы вцепляются в волосы, натягивают их. Ему нужно что-то, хоть что-то, чтобы заглушить этот шум в голове. Но нет. Ничего нет. Только мысли. Они рвут его на части. В туалете пахнет хлоркой. Хорошо. Она помогает немного прийти в себя.  Его так мотало, паника навалилась снежным комом и вышла вместе с завтраком. Отвратительно. Но не настолько, насколько отвратительным он ощущает сам себя.  Кафельный пол и стены, к которым льнет горячее в бреду тело, остужают. Хорошо. Можно еще немного, пару секунд, вот так посидеть. Приземлиться.  Но ветерок от открывшейся двери не позволяет. Внутренне Джисон дергается, пугается. Им нельзя выходить куда-то без сопровождающих. Даже в туалет.  Джисон должен вскочить. Поклониться, рассыпаться в извинениях. Но он не находит силы даже просто поднять голову. Может, они увидят, как ему плохо? Пожалеют? Хочется именно этого. По-детски ощутить сожаление, чтобы его поняли. Его хватают за щеки, чуть похлопывают по коже. Это не наставники. Знакомые карие глаза, искушающие его с первого дня. — Джисон, хей, — зовет осторожно, взволнованно. — Все хорошо. Вставай.  Он не знает, где они. В его комнате? В комнате Минхо? В зале суда, где его наконец приговорят к котлу? Он знает только то, что его продолжает тошнить. Видеться с Минхо было последнее, чего он хотел после этого дня. Но все постоянно идёт не так, как он хотел бы. Минхо помогает ему лечь. Открывает окно, впускает ночную прохладу.  Минхо расстегивает пуговицы его рубашки, заставляя дернуться, но не сопротивляться. Пусть делает, что хочет. Уже все равно.  Минхо приносит ему воду. Придерживает голову, чтобы не захлебнуться. Джисон бы был не против.  — Мне жаль, Джисон, — говорит он, сидя рядом на коленях. Немного дрожит. — Жаль, что они выбрали тебя первым. Я хотел поменяться, но они сказали, что уже выбрали тебя.  Джисон молчит. Он знает, что отсрочка ничего бы не поменяла. Минхо тоже знает. — Это ужасно. Это бесчеловечно. Это пытка. Что бы они не говорили, но Господь явно такого не хотел бы. — Минхо, хватит, — шепчет.  — Нет, не хватит. Они знали, что ты колеблешься. Выбрали именно тебя, чтобы сломить.  Минхо тянется ближе. Нависая сверху, чтобы посмотреть в глаза.  — Ты не виноват, Джисон. Ни в чем из этого. Ты не противный, не грязный, не отвратительный. Все из нас, кто там сидел — закрыли глаза. Потому что мы осознаем, что подобные пытки это чистое зло. Никто не считает тебя виноватым. Джисон замирает, смотря в черные глаза напротив. В них нет лжи, лукавства. Только злость на весь мир и это тупое место. — Это было ужасно, — выдыхает Джисон, голос ломается. Горло сжимается. — Так ужасно, Минхо. Больно. Не физически. Минхо смягчается. Наклоняется ближе, расслабляется рядом, обнимает.  — Я знаю, маленький. Ты и так понимаешь, для чего они это сделали. Ты знаешь зачем. И с этим пониманием легче этому противостоять.  Джисон прикрывает глаза. Тяжесть чужого тела на своем ощущается так правильно. Греховно. Но так правильно.  Минхо гладит его по взмокшим волосам. Кончиком носа проходится по скуле. Убаюкивает внутреннюю тревогу, подавляет страх. — Им нас никогда не понять, — шепчет он. — Разве это плохо?  Кожу щеки обжигают шершавые губы.  Джисон жмурится.  — Это грязно?  Шея, под растегнутым воротом, покрывается поцелуями. Джисон сглатывает. Кадык дергается. Джисон в клетке. С одной стороны его страх, божья кара, ответственность, обещание. А с другой… его собственное я. Его начало. То, каким он всегда был. То, чего всегда хотел. Чего жаждет. От чего не хочет избавиться.  Минхо стихает. Укладывает голову на джисоново плечо и выдыхает.  Он хочет, чтобы Джисон выбрал его. Услышал. Пошел за ним.  И, если честно, Джисон чувствует, что это правильный путь. Путь — идти с кем-то за руку. Через терни и колючие ветки. Помогать друг другу. Вытягивать из ям. Единственный вопрос… куда этот путь приведет? — Ты хочешь отсюда сбежать? — тихо спрашивает он. Минхо качает головой. — Хочу. Но это невозможно. Поймают.  — Тогда… что делать? — Притворяться. Играть по их правилам. Врать. Во благо себя же. Джисон поджимает губы. Это единственный выход отсюда. Минхо сжимает его ладонь, напоминает, что борьба будет сложная. Но они справятся. Если они хотят исправленного Джисона — он даст им его. Ровно настолько, насколько нужно, чтобы выбраться.