Say my name

***POV Минхо*** Свет, что проникал в комнату сквозь щель в занавеске, был серым, как холодная вода из-под крана. Не рассвет, а компромисс. Ни день и ни ночь. Я сидел на полу. Он — на кровати. Точнее, спал на ней, свернувшись, как ребёнок. Джисон. Он. Он тот, кто гнался за мной. Кто пугал до озноба. Чья тень преследовала меня во снах. Теперь он был здесь. В моей комнате. Под моим одеялом. В моей футболке. Словно это нормально. Словно он обычный человек. Я не мог на него смотреть — и всё же смотрел. Глаза сами возвращались. На ключицу, где засохла кровь. На щёку, прижатую к подушке. На волосы, растрёпанные и тёмные, будто тень притаилась рядом с ним. Он был слишком... живым. Слишком настоящим. Я держал его свитер на коленях. Он пах им. Не потом, не кровью, не страхом. Им. Тем, кто звал меня во тьму. И кто теперь спал у меня дома. Он зашевелился, а мое сердце вздрогнуло. Пока он спал, я мог обманываться. Представлять, что всё было иначе. Что это просто странный, уставший парень, которого я нашёл ночью. Но он просыпался. И с ним просыпался страх. Страх, который я пытался не показывать. Почему? Не знаю, просто так решил… пока что. — Ты тут? — голос его был хриплым, как будто он глотал ножи всю ночь. — Тут, — тихо ответил я, почти на выдохе. Словно боялся, что если скажу громче — он снова станет тем, кем был в моих тенях. Он смотрел на меня. Слишком долго. Словно изучал. Словно искал. Меня это пугало. Потому что в его взгляде не было зверя. Там была растерянность. Была... боль? — Я не помню, как мы пришли, — сказал он. — Ты заснул, - также на выдохе. — Я тебя донёс. Он кивнул. Потом посмотрел на свою одежду. — Это твоя футболка? — Угу. Ты весь дрожал… и в крови был. Мне пришлось… Он вдруг усмехнулся. И это было не по себе. Как можно улыбаться, когда всё так странно? Когда я не понимаю, кто ты? Но он улыбался. И я вдруг... захотел поверить. Что это всё — недоразумение. Что ОНО исчезло. Что он — просто обычный парень. Со своей историей, которую мне еще предстоит узнать. Но… — И ты остался? — спросил он. Я пожал плечами. — А куда я денусь? Он снова улыбнулся. По-настоящему. И это снова не давало мне покоя. Потому что если он человек — то почему я всё ещё боюсь? А если он чудовище — то почему я всё ещё хочу, чтобы он остался? Он снова прикрыл глаза, словно это помогало отдышаться. Я смотрел. Слишком пристально. И слишком долго. Он лежал — живой. Ранимый. Почти беззащитный. Но я не забывал. Не мог. Перед глазами всплывали все его «нападки». Когда он для меня был лишь страхом в темноте. Те шаги — как у хищника. Те взгляды — будто сквозь кожу. И тот взгляд, когда вдыхал мой страх. Я не понимал, почему он это делал. Не понимал, почему все еще жив. Не понимал, почему он так мирно спит, будто ничего не случилось. А может… может, это все ловушка? Может, это я дурак и… — Джисон, — я произнёс имя, пробуя его на вкус. Оно было острое, как лёд на губах. Он открыл глаза и посмотрел на меня. Лицо ещё туманное от сна. — Хм? — Ты ведь… — я сглотнул. Хотел спросить: «Ты ведь не человек?», но язык прилип к нёбу. А он смотрел. Спокойно. Почти безмятежно. — Ты ведь кто-то другой, да? — выдохнул я. Он не ответил сразу. Глаза его померкли, как если бы солнце спряталось за тучей. — Я… не знаю. Простой ответ. Но в нём не было лёгкости. Он звучал так, будто Хан боится самого себя. — Почему ты не убил меня тогда? — вдруг спросил я. Он отвёл взгляд. — Я не знаю, — повторил он. — Я ведь хотел. — Я знаю. Я видел. — Но не смог. Он приподнялся на локтях. Лицо его стало другим — не злым, нет. Просто... честным? — Мне не нужен был ты. Мне нужен был твой страх и твоя кровь, — он замолчал. — Но когда я его получил, — Хан продолжил после тяжелого выдоха. — Понял, что это все не то, что мне было нужно, — он провёл рукой по лицу. — Чёрт. Я не знаю, зачем это говорю. А я... я вдруг почувствовал, как мне стало холодно. Я всё понял. Он действительно охотился. Он наслаждался. Но что-то в этом сорвалось. Что-то в нём. Я мог бы выгнать его. Закрыться. Спрятаться. Но вместо этого я накрыл его плечи свитером. Тем самым. — Остынет, — тихо шепнул я, вставая. Он посмотрел на меня с непониманием. — Минхо… — Заткнись, — сказал я. — Просто… ничего не говори. Он кивнул. Медленно. И снова закрыл глаза. Словно ему хотелось послушаться. Словно он тоже не знал, как быть. А я отправился на кухню, отмеряя шаги дыханием. Думая о том, сколько ещё я выдержу, прежде чем сойду с ума от его присутствия. * * * На кухне было слишком тихо. Слишком обыденно, как будто ничего не случилось. Как будто вчера не было крови, ужаса и срыва. Я поставил чайник на плиту, чувствуя, как дрожат руки. Кухня наполнялась нелепыми звуками от хаотичных движений — слишком громко щёлкнул выключатель, слишком резко открылся шкафчик, слишком сильно хлопнула дверца. Я старался не смотреть на него. Потому что стоило мне бросить взгляд — и внутри всё сжималось. И не от нежности. Не от жалости. А от страха, мерзкого, липкого страха, который проникал под кожу, как яд. Он молчал. Просто стоял в углу кухни, как будто боялся приблизиться. Не присел. Не дышал громко. Руки его были опущены, кисти сжаты в кулаки. — Хочешь чаю? — голос мой сорвался, стал резким. — Или ты питаешься чем-то другим? Я повернулся, и он, кажется, чуть отпрянул. Правильно. Так и надо. Пусть знает, что я не забыл. — Минхо… — начал он. — Не называй меня так. Не смей! — голос дрогнул, стал выше, с истеричной нотой. — Ты… ты не имеешь права. Он не возразил. Только опустил голову. Медленно. Как будто эта тишина и вина сковали его тело. — Я не хотел… — А что ты хотел?! Что?! Чего ты добивался, когда гонялся за мной?! — я шагнул ближе, почти в упор. Он не двинулся. Даже не отшатнулся. — Я… — Что?! Говори! Он открыл рот. Закрыл. Глаза были красные — не от ярости, нет. От бессонницы? От сдержанных слёз? — Я не мог… остановиться. Я засмеялся. Громко. Почти срываясь. Смех вышел рваным, надломленным. — А теперь что, решил остановиться? Прямо у меня в квартире? Знаешь, как это звучит? Как… Я запнулся. Потому что не знал, как назвать это. Может, потому что сам не понимал. — Минхо, я не хотел причинить тебе боль… — Ты это уже сделал. Я прошёл мимо, ударив его плечом. Не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать: он тёплый. Настоящий. Живой. И от этого — страшнее. — Я просто… — он опять попытался говорить. — ЗАТКНИСЬ! —  я обернулся. Крик сорвал гортань. — Просто… заткнись. Я… я не знаю, кто ты. Что ты. Что ты делаешь здесь. И я… я боюсь тебя, понимаешь?! Он стоял. Немой, серый, как осенняя тень под фонарём. Только пальцы дёрнулись. Сжались. Пальцы, которыми он мог бы вырвать мое сердце. — Сделай что-нибудь! Закричи! Уйди! Дай мне хоть что-то, что покажет, что ты не призрак! — я ударил ладонью по столу. Кружка с чаем подпрыгнула, перевернулась, и кипяток брызнул на пальцы. Я дёрнулся, сжал кулак. Руку пекло от ожога. Хан шагнул вперёд, будто хотел остановить, помочь, коснуться. Его пальцы чуть дрогнули, как будто собирались схватить мою руку, проверить — насколько сильно я обжёгся. Но… он тут же остановился. Замер. Резко. Как будто вспомнил, кто он и кто перед ним. И что его прикосновение — не спасение, а, возможно, угроза. Я отступил. Он снова отпрянул, как будто сам себя укусил за запястье. — Ты живой или нет?! — почти сорвался в рыдание. — Я живой. — Не ври. — Тогда нет. Мы стояли друг напротив друга. И я чувствовал, как начинаю падать — внутри. Потому что я всё ещё не мог выгнать его. Не мог выгнать страх. Не мог выгнать того, кто теперь был в моей квартире, в моей жизни, в моей голове. И мне хотелось выть. Я не знал, что делать с этим. С ним. С собой. Он стоял у стены, прижав плечи к холодной плитке, как будто пытался стать ее частью. А я — напротив, с красными глазами, пульсирующими висками и ладонью, которая до сих пор горела от ожога. Молчание было жутче любых слов. — Тебе нужно уйти, — сказал я, наконец. Голос дрожал, но я старался звучать уверенно. — Сейчас же. Он не шелохнулся. — Джисон, слышишь? Я сказал — уйди! — Мне некуда идти, — тихо. Почти по-детски. Почти жалко. Почти… — Меня это не волнует! — я сорвался. — Ты думаешь, я тебе приют?! Что теперь? Мы будем жить вместе, пить чай, делить полку в ванной?! Он сжал губы. Пальцы у него дрожали. — Я просто… Я хотел понять, как жить дальше. — ЖИТЬ?! — в голосе моём звучал смех, слёзы, злость — всё вместе, как несварение души. — Ты охотился на меня! Как жить?! Мне с кошмарами каждую ночь?! С адреналином в венах, когда я слышу твои шаги в коридоре?! — Прости… Я замер. Он сказал это так тихо, будто сам не верил в эти слова. — Прости? — переспросил я, медленно. — За что ты извиняешься? Мы встретились взглядами. — За то, что разрушил тебя. — Поздно, — выдохнул я. — Уже слишком поздно. Между нами вновь повисла тишина. Разбавляющая лишь каплями разлитого чая, которые отбивали ритм моего сердцебиения. — Если ты останешься, — выдохнул я, — я сойду с ума. — Я понимаю. Он сделал шаг к двери. Не торопясь. Не глядя на меня. Я отвернулся. Потому что знал — если посмотрю, не отпущу. А должен. Я просто обязан. Для своего же спокойствия. Он прошёл через коридор, открыл дверь. Тихо, почти беззвучно. И уже когда тишина легла, пылью на всё вокруг, я сорвался с места, выбежал в прихожую, распахнул дверь и... Пусто. Он ушёл. По-настоящему. * * * Дверь закрылась. Не громко. Не хлопком. Щелчок, будто точка в конце фразы. И всё. Он вернулся на кухню. Словно по инерции. Остался стоять у стола, глядя на опрокинутую кружку. Чай растёкся лужицей. Он поднял кружку, будто в этом был какой-то смысл. Как будто если всё расставить по местам, вытереть, налить воды — что-то изменится. Но ничего не менялось. Пространство будто застыло в точке, где Хан всё ещё стоял у стены, а он — у плиты. — Проклятье… — выдохнул парень, глядя в никуда. Минхо опустил взгляд на руку. Она еще пекла, но он не чувствовал боли. Не теперь. Пальцы дрожали от злости. На себя. Он выгнал его. Гнал, как бездомного пса. Потому что испугался. Потому что не разобрался. Потому что сердце, когда билось рядом с ним, стучало не только от страха. Минхо сжал кулаки, сел на стул. Опустил голову. Локти на коленях, лоб в ладонях. Чай стекал по столу на пол, и этот звук бил по нервам сильнее любого упрёка. Он вспоминал выражение лица Хана. Ту паузу, когда он не знал, что сказать. Когда впервые по-настоящему не стал защищаться. Просто слушал, не пытаясь убедить, что всё не так. Минхо видел, как Хан хотел подойти, когда тот обжёгся. Это было неосознанно — чистая реакция, вырванная из глубины. Этот шаг — не потому что надо, не потому что должен. Потому что сердце дрогнуло. Потому что ему не всё равно. Минхо не хотел, чтобы тот уходил. Не хотел говорить всё это. Ни про полки, ни про крик, ни про «ты мне страшен». Но страх был быстрее. Громче. Смелее. И что сделал Минхо? «Прочь. Уходи. Ты мне не нужен» Ложь. Он нужен. Не как монстр. Не как странное существо, вплетённое в кошмары. А как… кто-то, в чьём взгляде впервые за долгое время было нечто большее, чем просто угроза. Минхо закрыл глаза. "Я боюсь тебя" Да, он боялся. Всё ещё боялся. Но вместе со страхом — другая дрожь. Не от ужаса. А от мысли, что он ушёл, и не факт, что вернётся. — Придурок, — прошептал он себе. — Я выгнал тебя. Потому что испугался того, что сам чувствую. Он не произносил это вслух раньше. Даже внутри себя. Потому что это пугало больше, чем Хан, чем кровь, чем кошмары. Он боялся того, что между ними была связь. Что это что-то большее, чем просто страх и выживание. Что он хотел — по-настоящему хотел — чтобы Хан остался. Он встал. Прошёл в ванную. Открыл шкафчик. Полка наполовину пустая. Там, где стояли чужие вещи — зубная щётка, бритва, мыло с незнакомым запахом. Их больше нет. Он закрыл дверцу и смотрел на своё отражение. Лицо уставшее. Глаза пустые. Тот, кто смотрел на него из зеркала, был… разрушен. Не Ханом. А самим собой. Тем, что не смог удержать. Не смог понять. Не смог поверить. — Где ты теперь? — шепнул он. Молчание в ответ. Но это только начало. Он ещё не дошёл до дна. Только подошёл к краю. Он не ел. Не спал. Не включал свет — кроме кухни, по привычке. Иногда чайник всё же закипал. Иногда он даже наливал воду. Но не пил. Только смотрел, как поднимается пар, как он исчезает, как и всё вокруг. Его не преследовали сны — слишком устал, чтобы спать. Не мучили звуки — в квартире было идеально тихо. Настолько, что он начал слышать, как тикают батарейки в пульте. Как его собственное дыхание шуршит в груди. Минхо не выходил. Каждый раз, подойдя к двери, он замирал. Стоял, держась за ручку, будто за спасательный круг. Но так и не решался ее повернуть. Потому что вдруг… вдруг там кто-то будет. Или никого. И каждое из этих "вдруг" пугало по-своему. Он думал: "Если я его увижу — что скажу?" "Если он вернётся — что я сделаю?" "Если нет — смогу ли жить с этим?" И ответа не было. Он открывал холодильник, и перед глазами вставало другое: как Хан стоял у стены, прижавшись к плитке, как будто хотел исчезнуть. Как он сказал: “Мне некуда идти” А Минхо, ответил: “Меня это не волнует” Он хотел ударить себя за эти слова. Прокрутить всё назад. Закричать "Останься!" — но, увы, реальность — не плёнка. Не перемотаешь. Не вырежешь сцены, где сам стал чудовищем. Где говорил страх, а не сердце. Он сел на пол в коридоре. Спиной к двери. Просто сидел. Скручивало живот. Дрожали пальцы. Не от голода — от чего-то другого. От того, что не можешь вернуть. Минхо вспомнил, как однажды слышал: "Иногда мы выгоняем не других, а часть себя" Так вот — сейчас он чувствовал, что выгнал самого себя, оставив только оболочку. Тень того, кто раньше мог шутить, работать, жить. Он хотел бы напиться. Но знал — не поможет. Хотел бы закричать. Но это не имело смысла. Хотел бы вернуть его. Но не смел даже думать об этом. Потому что если он и правда вернётся… Минхо боялся, что не сможет снова его прогнать. А ещё — что Хан больше не посмотрит так же. Не будет ждать у стены. Не сделает шаг вперёд, когда он обожжётся. А значит — ему остаётся только сидеть. И ждать. Пока боль не перестанет быть болью. Или пока кто-то не постучит в дверь. * * * Он начал говорить с тишиной, чтобы не сойти с ума. Шёпотом — сначала неуверенно, потом громче. То жалел, то злился, то умолял. Будто Хан мог его услышать. Будто он всё ещё где-то рядом, за стеной, за дверью, на лестничной клетке, просто… не решается войти. — Я не хотел… — сказал он однажды в ночи, сидя на кухне с кружкой, в которой снова остыла вода. — Я не это хотел сказать. Я вообще… не это чувствовал. Чёрт. Свист  — снова чайник. Он ставил его по привычке, как будто что-то делал для кого-то. Но никого не было. Он скучал. Скучал по чужому дыханию в тишине. По взгляду, от которого по спине пробегал холодок. По голосу, в котором звучала угроза, но и… растерянность, уязвимость. Скучал по тому, кого боялся. А теперь — боялся, что больше никогда его не увидит. — Ты же… жив? — спросил он однажды у окна, глядя в темноту за стеклом. — Скажи, что жив… Минхо начинал видеть его во сне. Не кровавого. Не чудовищем. А просто — как он стоял в дверях, будто не уходил вовсе. Смотрел, как обычно, молча. В глазах — что-то незаконченно-болезненное. И каждый раз, когда Минхо протягивал руку — тот исчезал. А однажды, в этом полусне, он сказал: — Я скучаю. Проснулся с комком в горле. С глазами, которые жгло — то ли от слёз, то ли от бессонницы. Потом он взял телефон. Открыл чат. Тот самый, где пусто. «Если ты жив, просто напиши что-нибудь» Удалено. «Прости» Удалено. «Я скучаю» Удалено. «Просто... будь в порядке» Отправлено. И сразу же — бешеное сердцебиение. Минхо чуть не бросил телефон в стену. Но не стал. Положил на стол и ушёл в ванную. Включил душ, холодный. Оперся лбом о кафель. Дышал, как после бега. Как будто за ним снова кто-то гнался. Но никто не отвечал. Прошёл ещё день. Может, два. Он больше не считал. Он стал замечать тишину. Раньше она была привычной. Он в ней жил. Работал. Ел. Засыпал. Но теперь она шла за ним по пятам, будто чужая тень, в которой не было дыхания Хана. Не было взглядов. Не было того странного напряжения, от которого кружилась голова. Минхо ловил себя на том, что прислушивается — не к звукам за окном, не к шуму города, а к тому, чего больше нет. Он перестал убираться. Однажды открыл шкаф, нашёл там рубашку, которую Хан случайно задел в первый день, когда вошёл. Она упала на пол, и Минхо её так и не поднял. Теперь же сел на пол рядом и сидел. Долго. В голове крутились обрывки: «Я не знаю, кто ты. Что ты…» «Я боюсь тебя, понимаешь?!» «Ты охотился на меня!» «Поздно… уже слишком поздно…» Он повторял это снова и снова. Пока не сжал зубы и не зашипел сквозь них: — Чёрт… прости меня… Он злился. Злился, что позволил страху говорить за себя. Что не увидел раньше — за всем этим ужасом — была боль. Чужая боль. Та, которую Хан прятал, будто не имел права её чувствовать. «Я не мог остановиться» — звучало теперь не как угроза, а как исповедь. И Минхо понял — именно тогда надо было его обнять. Не кричать. Не гнать. А просто обнять. Просто быть рядом. Потому что никто другой рядом быть не мог. А он хотел… Сам не зная чего. Чтобы всё было иначе? Чтобы он не чувствовал того, что теперь разрывает грудь? Чтобы можно было откатить всё назад и — не бояться? Он открыл окно, вдохнул прохладу ночного города. Внизу шумели машины, пели редкие птицы, лаяли собаки. А он шептал в воздух: — Вернись... пожалуйста… Он перестал спать. Просто лежал, смотрел в потолок и слушал, как тикают часы. Как пульс в висках. Как шаги — те, которых нет. Сон приходил обрывками. Иногда Минхо просыпался с криком — как в ту ночь, когда впервые увидел его глаза в темноте. Иногда — с улыбкой, потому что во сне всё было иначе. Там Хан просто сидел рядом. Смотрел. Молчал. И всё было спокойно. Он начал пить. Не чтобы забыть, нет. А чтобы отключиться. Хоть ненадолго. Хоть на вечер. Он пытался выбросить вещи Хана. Футболку, оставленную на спинке стула. Зажигалку. Книгу. Но каждый раз доставал обратно. Сидел с этим в руках, как с урной с прахом: не знаешь, выбрасывать или хранить, ведь если выбросишь — будто предашь. А если оставишь — снова и снова будешь резать себе памятью. Он даже начал писать письмо. Просто чтобы вылить всё, что внутри. Но остановился на первом же слове. «Если бы ты остался…» Он перечёркнул. «Если бы я не выгнал тебя…» Снова вычеркнул. - Я всё испортил, — прошептал уже в голос. Он шёл по улицам и иногда останавливался у чужих окон. Смотрел на силуэты. На свет. На чужую жизнь. И каждый раз думал — а вдруг он там? Хан. Где-то. Один. Раненый. Ищущий, куда себя деть. И каждый раз Минхо себя ненавидел. Потому что тот голос, что закричал на кухне, сказал вслух то, чего сердце не чувствовало. Страх говорил за него. Гнев говорил. Боль говорила. А он — молчал. И теперь платил за это. Каждой ночью. Каждым утром, где не было Хана. Он не сразу решился пойти искать Джисона. Долго сидел в коридоре на полу, упершись лбом в колени, словно ждал команды извне: «Встань и иди» Но никто не пришёл. И тишина в квартире стала невыносимой. Он начал с мест, где Хан бывал. Заброшенный сквер за вокзалом — там пахло сыростью и забвением. Пустой ларёк с полуразбитым стеклом. Кладбище. Минхо дошёл туда почти на автопилоте, не сразу осознав, зачем. Он спрашивал людей. Показывал фотографию, которую тайно сохранил — ту, где Хан, прикрыв глаза, ловит солнце сквозь пальцы. Кто-то отвечал: — Не видел. — Может, неделю назад кто-то похожий был… — Сгинь, парень. Он бродил по улицам по ночам, словно в бреду. Казалось, он ищет не Хана, а призрака. Отголосок того, что было. Или — того, кем стал сам. В какой-то момент он понял: он ищет не чтобы найти. Он ищет, потому что иначе сойдёт с ума. Пару раз ему казалось — вот он. Фигура вдалеке. Шаг. Силуэт. Он бежал, кричал, выдыхал имя. — Джисон! Но это были не те. Всегда не те. Он возвращался домой обессиленный. Голова гудела от переулков, холодных улиц и собственных мыслей. А в груди всё крепче пульсировало: «Ты его не найдёшь. Потому что он ушёл. Из-за тебя. Ты прогнал его. А теперь чего хочешь? Прощения?» * * * Минхо лежал на полу. Опять. Холодные доски пола жгли спину, но он не чувствовал. Он смотрел в потолок так, будто там, в трещинах и потёках краски, прятался ответ. Но там — пустота. Как и внутри. В доме гудела тишина. Она сжималась вокруг него, как змея. Обвивала и сдавливала. Где-то в глубине, под рёбрами, под всем этим мясом, костями, страхами — била, дёргалась, захлёбывалась надежда. Он снова встал. Пошёл к двери, открыл. Порог, лестничная клетка, улица. Пусто. — Хан… — выдохнул парень. Словно если сказать громче, сердце разорвётся. Его не было. И не будет. Он сам его прогнал словами, в которых было всё — кроме правды. Потому что правда была страшней. Минхо закрыл дверь. Откинулся на неё спиной. Опустился на пол и закрыл лицо руками. Всё, что у него осталось, — тишина и вина. И имя, которое пульсировало внутри, как застрявший крик: — Хан… я тебя прошу, вернись. Я не умею без тебя. Я не хочу быть без тебя. Я… я не знал, что ты стал моим домом. Минхо сидел так долго, что перестал ощущать время. Свет в окне сменился тусклым серым. Потом — тенью. Потом — чернотой. Он не зажигал свет. Пусть будет темно — так честнее. Квартира дышала тишиной. Только старые часы в коридоре тикали, будто отмеряли секунды его распада. Минхо встал. Механически. Будто тело само знало, что делать, пока разум барахтается в болоте. Он прошёл на кухню. Там всё было по-прежнему: чайник на плите, чашка на столе с остывшим чаем. Минхо сел. Смотрел на стол, как будто мог увидеть отпечаток его ладони. Или запах — тот самый, острый, как лезвие, как напоминание. Минхо прижал руку к груди. Пусто. Тишина гудела в ушах. Может, это было давление. А может — тишина внутри, заглушила всё остальное. Он подошёл к полке. Там, в ящике, среди старых фото и забытых мелочей, лежал старый плейер. Он включил. Музыка зашипела в ушах. Первые аккорды прорвали в нём плотину. Слёзы глухие, нерешительные. Потом — сильнее. Дальше — не остановить. — Почему… — выдох, почти беззвучный. — Почему ты такой?.. — Словно Хан мог услышать. Словно тень его до сих пор стояла за спиной. Но там была только пустота. И Минхо говорил в неё: — Я боюсь тебя. Но ещё больше — боюсь, что больше тебя не увижу. Я ненавижу то, что ты сделал. Но ещё больше — ненавижу себя за то, что прогнал. Я не знаю, что ты за существо… но я не знал, что без тебя всё разрушится. Он упал на колени, захлебываясь рыданиями. Стиснул кулаки, будто так можно было склеить сердце. Но оно уже треснуло. Тонко. Негромко. Но окончательно. ***POV Джисон*** Дверь закрылась за спиной, и я замер. Шаг. Другой. Но потом остановился. Руки повисли вдоль тела, как у марионетки, у которой оборвали нити. Пальцы дрожали, но не от холода. Не чувствовал вообще ничего, кроме оглушающего звона в голове, как от удара колоколом прямо в грудь. Я сделал всё, как он хотел. Я ушёл. А сердце осталось там — на кухне, среди запаха чая, разбитых слов и стука кружки о стол. Он смотрел на меня, как на чудовище. Я знал, что заслужил. Спустился по лестнице. Медленно, не держась за перила. Каждое движение отдавалось глухим гулом в черепе. Мир вокруг будто стал тусклее. Тротуар не холодный, ветер не режет кожу, дождь не мочит волосы. Всё неважно. Лишь тишина внутри, как после взрыва. Как после признания. Он боялся меня и был прав. Я боюсь себя не меньше. Остановившись на краю дороги, смотрел на мокрый асфальт, в отблески фар, которые не задерживались на мне. Я мог исчезнуть — и никто бы не заметил. «Я не хотел причинить тебе боль» — Сколько раз я говорил это? Сколько раз — лгал? Я видел, как он обжёгся. Как отдёрнул руку. И я рванул к нему, не думая. Чисто инстинкт — защитить. Потому что если он страдает — всё остальное теряет смысл. Но я остановился. Потому что он посмотрел на меня, как на опасность. Как на монстра, который должен знать свое место. И я понял: нельзя. Не имею права прикасаться к нему. Не сейчас. А может и никогда. Я сел на скамейку у подземного перехода. Люди проходили мимо, словно сквозь туман. Один парень курил. Девочка в капюшоне ела мороженое под дождём. Всё было по-прежнему. Только во мне — нет. Я сказал, что мне некуда идти и это правда. Но он захотел, чтобы я ушел. Молча и обреченно, словно принимая наказание. Сжав кулаки, руки затряслись от боли. Пусть болит. Это хотя бы докажет, что я ещё жив. Хотя бы создаст иллюзия этого. — Прости, — шепнул я, но никто этого не услышит. Потому что я один. Опять один. Я не мог вернуться туда, где ночевал раньше — слишком опасно. Для других. Для себя. Я больше не знал, кто я. Монстр? Призрак? Или просто сбившийся с пути человек, который слишком часто наступал на чужие жизни? Мимо проходила женщина с ребёнком. Мальчик посмотрел на меня — и резко отвернулся, прижавшись к матери. Я знал, что он почувствовал. Дети всегда чувствуют. Страх, тьму, голод. «Ен, почему же ты этого не почувствовал?» * * * Я свернул в переулок. Руки дрожали. В груди — пустота. Я сел на ступеньки чьего-то подъезда. Слишком устал, чтобы думать. Слишком одинок, чтобы плакать. Я даже не знал, зачем пришёл к Минхо тогда. Может, хотел быть рядом? Может — надеялся? Глупец. Мне некуда идти. Но я всё равно пойду. Пока не исчезну. Или не стану кем-то иным. Только бы держаться подальше от него… от Минхо. Потому что я не должен ни к кому привязываться. Рано или поздно это приносит боль либо мне, — как в случае с Еном, — либо другим. Я умею только уничтожать. Я шёл, не разбирая дороги. Куда ведут ноги — туда и путь. Камни под подошвами, асфальт, грязь, стекло, сигаретные окурки. Мир жил своей жизнью, и мне в нём больше не было места. Ни среди людей. Ни среди нелюдей. Я знал, куда точно не пойду — обратно туда, где жил много лет назад. Туда, где кровавый запах въелся в стены, где всё дышит жаждой, безумием. Туда, где мне предложат очередную жертву. Где будут смеяться в спину: "Пытаешься быть человеком, Хан?" Нет. Я оказался у реки. Не помню, как. Она была спокойной. Ложной, как и всё вокруг. Вода, с виду чистая, наверняка тянула за собой тину, муть, дохлую рыбу. Мне хотелось лечь рядом. Просто лечь и смотреть в небо. Пока не исчезну. Пока не растаю. Или не сгорю изнутри. Я сел прямо на землю. Перед глазами всё ещё стоял Минхо. Его глаза, полные страха. Его руки, дрожащие от ярости и боли. Его голос: "Я боюсь тебя, понимаешь?!" Понимаю. Я сам себя боюсь. Не потому, что могу убить. А потому, что не знаю, где заканчиваюсь я — и где начинается оно. То, что внутри. То, что шепчет: "Ты ведь чувствовал его запах. Его страх. Он был таким сладким. И ты хочешь ещё" — Нет, — сказал я в пустоту. — Я не хочу. Но кому я лгу? Себе? Минхо… он был тёплым. Настоящим. Он не оттолкнул меня сразу, как другие. Он посмотрел в глаза и остался. Пусть даже на время. Пусть даже со страхом. Он видел меня. И это — страшнее всего. Я сжал руки в кулаки. Когти впились в ладони. Боль — слабая, жалкая, но хоть что-то настоящее. Мне нельзя к нему возвращаться. Ни сейчас. Ни потом. Я разрушу всё. Я проклят. Я… — Чёрт, я не знаю, что делать. Я сидел там, у реки, как выброшенное на берег существо. И думал: если сейчас поднимется кто-то — случайный, одинокий, с неправильным запахом, с искажённой душой… я смогу устоять? Если нет — мне нельзя оставаться здесь. Мне нельзя быть рядом с людьми. Мне нельзя быть рядом с ним. * * * Он шёл. Сквозь шум города, сквозь запахи, сквозь жизнь, к которой не принадлежал. Пальцы дрожали. Виски стучали болью. Тень внутри него больше не рычала, не взывала. Она ждала. Словно знала — он сам к ней придёт. На коленях. С мольбой: "Сделай что-нибудь. Забери всё" Он зашёл в переулок. Опустился у стены. Скрутился в себя, будто так можно спрятаться от мысли: “Ты всё испортил” Капюшон на глаза. Колени к груди. Он тихо выл. Без звука. Без надежды. В голосе — кровь. В сердце — зола. На языке — имя, которое не мог произнести. Имя, которое причиняло боль. «Минхо… Минхо, прости, что остался. Прости, что не смог уйти раньше. Прости, что позволил себе поверить... хоть на секунду поверить, что я — тоже могу быть кем-то. Для кого-то. Хотя бы тенью» Ночь опускалась на город, как покрывало, пропитанное гарью и одиночеством. Люди расходились по домам, включали свет, ужинали, писали кому-то "доброй ночи" — как будто весь мир жил дальше, без него. А Хан сидел. Превращался в камень. В осколок. В ту самую щепку, что застряла в плоти и не даёт зажить. Он поднялся. Медленно. Тяжело. Как будто каждый сустав напоминал — ты не человек. Хан шёл, не разбирая дороги, словно ему в плечо дышало что-то чёрное, тянущее назад, в пепел прошлого. Он сам не заметил, как снова оказался в тех кварталах, где запах бедности смешан с выхлопами и горячим хлебом. И с кровью. Всегда с кровью. Его взгляд стал стеклянным. Он не помнил, когда в последний раз ел. Когда пил. Когда спал. Но в голове стояло одно: «Где он сейчас? Что делает? Он плачет? Он спокоен? Он вспоминает?» Остановился у стены. Прислонился затылком. Закрыл глаза. И в темноте перед ним — снова его лицо. Минхо. Его голос, крик, гнев и… страх. Страх, который Хан сам в него поселил. Своими руками. Своей правдой. Своей жаждой. Своей тенью. — Я не хотел… — шептал Джисон настолько тихо, насколько это было возможным. — Не хотел, чтобы ты меня боялся. Я просто хотел, чтобы ты видел меня. Меня, а не того, кем я стал. — Джисон вдруг засмеялся. Тихо, почти беззвучно. — Но, видимо, я и сам уже не вижу. Кто я вообще? Он замолчал. На улицах гас свет. Люди исчезали. А он оставался. Один. Впервые за долгое время — по-настоящему один. Без своей Тени. Без голосов. Только с собой. И с чем-то похожим на сожаление, что выедало его сердце изнутри, как ржавчина по капле разъедает металл. Он ненавидел себя. Не потому что страшен. Не потому что убивал. А потому что почти поверил, что может быть другим. Что кто-то, — вроде Минхо, — может дотронуться до него не из страха, а по доброй воле. Что он может проснуться и первым делом услышать голос, а не стоны жертв в голове. Что его можно не бояться. Именно за эту надежду он сейчас себя и бил. Не руками. Не клыками. А молча. Внутри. Острыми мыслями. До самого дна. — Дурак, — выдохнул он, глядя в темноту. — Ты же знал. Всё знал. Он вытер лицо ладонью. Не было слёз — не было и слёзных желёз уже. Всё пересохло внутри. Осталась только привычка. Но если бы мог — он бы разрыдался. Ревел бы, как зверь. Кричал бы на весь мир. Не из-за вины — вина была давно как родная. А потому что потерял того, кто дал ему маленькую тень на будущее. А теперь снова пустота. Как и должно быть. Как и всегда. Он долго сидел. Настолько долго, что даже ночь начала светлеть. Ночь, в которой он всегда чувствовал себя живым — теперь была чужой. Всё внутри скрипело, будто в нём рвались старые петли. Жажда поднималась, как рвота: тёплая, дурно пахнущая, бесстыдная. Он встал. Ноги не слушались. Голова гудела. Но он пошёл. Куда? Неважно. Город сам знал, где предложить жертву. Как будто чувствовал — время кормить зверя. Хан шёл, как бродяга — сутулый, тень на двух ногах. И город, этот гнилой организм, отвечал ему тем же. Где-то дрались. Где-то пахло вырвиглазной шаурмой. Где-то кто-то звал: "эй, красавчик". Не догадываясь, что такая шутка может стать последней в чей-то жизни. И вот — он. Парень у выхода из клуба. Пьяный. Глаза стеклянные, рубашка наполовину расстёгнута. В губах сигарета, смеётся, ковыряется в телефоне. Один. Идеально. Хан не подходил — подкрадывался. Не как человек. Как нечто, что живёт в щелях. И когда тот повернул голову… — Эй, брат, есть прикурить? Не успел. Хан врезался в него так, как врезался бы голод в тело: мгновенно. Словно телепортировался. Рука на рот. Колено — в живот. И тело — в подворотню, между мусорных баков, вонючих, гулких. — П-пожалуйста… — прохрипел тот, задыхаясь. — Не… — Заткнись, — выдохнул Хан. — Я слишком долго был хорошим. Он вцепился в шею, будто в спасательный круг. Не с наслаждением — с отчаянием. И когда кровь хлынула — глаза закатились. Его собственные. Это был не экстаз. Это было бегство. От воспоминаний, от боли, от комнаты Минхо. От голоса, который дрожал, пока прогонял его. От надежды. От всего. Он пил долго. Слишком долго. Отступил только тогда, когда почувствовал, что тело стало мягким, как тряпичная кукла. Сел прямо на асфальт. Утирая рот тыльной стороной ладони, как ребёнок, у которого не осталось совести. — Прости, — сказал он. Не телу. А тому, кто когда-то в него поверил. Шаги. — Чёрт. Он не сразу понял — звук чужой. Не его. Не тела. Кто-то идёт. Прямо в подворотню. Хан замер. Сердце било так громко, что гул в ушах стал невыносимым. — Эй! Тут есть кто-нибудь? — голос молодой. Не пьяный. Но и не трезвый. Любопытный. Слишком близко. Их разделяла всего пара метров. Угол. — Всё нормально?.. «Решай» В голове стучало — беги, беги, беги — но тело не двигалось. Он был по уши в крови. Буквально. Пятна на руках, на лице, на воротнике. И внизу — безжизненное тело, растянутое, как кукла, у которой сломали позвоночник. Парень вышел из-за угла. Их взгляды встретились. Молодой. Кудрявый. В наушниках. Мороз по коже от вида. И он замер, как только увидел Хана. — Ч-чего за… — начал было. И осёкся. Хан не кричал. Не бежал. Он просто смотрел. Как будто и не был человеком. И взгляд его был чёрной дырой. — Ты этого не видел, — сказал он тихо. Даже ласково. — Уходи, если хочешь жить. Парень шагнул назад. — Хорошо, — выдохнул он. — Хорошо, брат. Я… я не… я ничего не видел, клянусь… Он развернулся и побежал. Спотыкаясь. В панике. Хан остался один. С мертвецом. С улицей, где снова включился свет. Мир возвращался к жизни. А он — снова стал мёртвым. Шум шагов стихал. Казалось бы, всё… Но вдруг: — Помогите! — вопль. Пронзительный, дрожащий. — Тут убили кого-то! Тут... человек убит! Хан выпрямился. Медленно. Плечи дрожали, как от холода, хотя он горел изнутри. — Нет, — тяжело выдохнул парень. — Я же просил. Где-то открылась дверь. Вдалеке, кто-то выглянул на улицу. И крик повторился. Громче. Безысходнее. — УБИЙСТВО! ПОМОГИТЕ!! Щёлк. Будто тумблер. Будто внутренний механизм дал сбой. Джисон сорвался с места. Бежал так, будто за ним — весь мир. Нашёл его за углом, в полусвете уличного фонаря. Парень держал телефон, набирая что-то дрожащими пальцами. Увидев Хана, выронил устройство. — Не надо… — успел прошептать. Но уже поздно. Хан врезался в него всем телом. Рухнули вместе. Он закрыл ему рот рукой. Второй — сжал горло. — Я же просил… — задыхаясь, говорил Хан, и слёзы текли из глаз. — Я же… не хотел тебя… Парень захрипел, захлопал по асфальту. Потом затих. Тишина. Только шум крови в ушах. А потом — резкий смех. Хриплый, разломанный. Смех сквозь рыдания. Он отпрянул. Руки дрожали. Ногти врезались в ладони. И снова — чужая кровь. На лице, на губах, под ногтями. — Прекрасно, — прошептал он. — Снова. Молодец, Джисон. Просто блестяще. Он встал. Шёл по улицам, как призрак — затянутый в капюшон, с опущенными руками и пустыми глазами. Город спал, подрагивая в свете неоновых вывесок и сонных фар. Всё было слишком обыденно для ночи, в которую умирали люди. Следующим был случайный прохожий, куривший у закусочной. Хан не думал. Он просто оказался рядом. Всего одно движение — и воздух наполнился хрипом и запахом крови. Он даже не обернулся. Дальше — девушка, возвращавшаяся с вечеринки. Улыбалась кому-то по телефону, пока её тело не осело в переулке, оставляя за собой мокрый след. Хан не бежал. Он шёл. Как волна, неспешная и неостановимая. Его зубы уже не скрывались — челюсть искривилась, рот не закрывался до конца. На лице запеклась кровь. Третья, пятая, десятая — их лица уже не запоминались. Лишь запах. Лишь тепло, которое на миг затмевало холод в груди. Хан думал, это поможет. Думал, заткнёт голос Минхо, его взгляд, в котором был страх, боль… и что-то, что Джисон боялся даже называть. Но чем больше крови он проливал, тем громче становился этот голос. И вот он выходит из тени, весь в багряной маске. Воздух слабо пахнет мокрым асфальтом и... чем-то знакомым. Он поднимает голову — и замирает. Минхо. Тот выходит из подъезда, держась за чашку с чаем, в домашнем, сонный, но живой. Их взгляды встретились на секунду. Потом голос. Такой же, как в памяти Джисона. Тот, что не давал покоя среди крови и стона умирающих. — Джисон? Мир дернулся. Он стиснул челюсть, склонился ниже, натянул капюшон до бровей. «Нет. Нет, нет, нет. Прошу, только не сейчас» — Джисон?.. — повторил голос ближе, уже с нотками тревоги. Он попытался отойти в тень, но ноги будто приросли к асфальту. — Эй! Это ты? Он зашипел, как загнанный зверь, и отступил, закрывая лицо рукой. — Не подходи, — выдох сорвался хрипом, испорченным кровью. — Минхо, прошу… — Что случилось с тобой? — голос всё ближе, мягкий, путающийся, как руки, ищущие опору в темноте. — Назад, — тот зарычал, и в этом звуке не осталось человека. — Я не… ты не должен меня видеть. — Почему? Он не ответил. Только отвернулся, чтобы Минхо не увидел его таким… искаженным. — Джисон, повернись. — Уходи, — сквозь зубы. Его пальцы дрожали, как у наркомана в ломке. — Повернись, пожалуйста. Молчание. Он слышал, как бьётся сердце Минхо. Оно не било тревогу. Оно билось… за него? — Я не хочу бояться, — голос дрогнул, но не отступил. — Я устал бояться тебя. Дай мне увидеть, кто ты. Хан отвернулся ещё сильнее. В груди всё пылало, рвало, тянуло. Он слышал отголоски: убийца, тварь, монстр, урод… Он хотел сбежать. Хотел раствориться в темноте. Но ноги не слушались. — Не надо. Прошу. Если ты увидишь — ты уйдёшь. Насовсем. — Может. А может — нет. Повернись, Джисон. Он дрожал. Медленно опустил руки и повернулся. Капюшон сполз с головы. Вся челюсть была искажена, губы порваны, зубы — длинные, острые, как ножи. Лицо залито кровью. Минхо остановился в шаге. Тепло от кружки в его руке было слабым. Но даже оно было теплее всего, что чувствовал Хан за последние часы. Минхо смотрел молча, словно искал в этом искажённом лице того, кого знал. И находил. Джисон не выдержал — отвёл взгляд. Прикрыл лицо рукой, словно ребёнок, прячущийся в темноте, будто так можно было стереть реальность. — Я... не хочу, чтобы ты видел меня таким, — хрипло, словно слова проходили сквозь песок и ржавчину. Клыки блестели. На губах — кровь. Лицо чужое, звериное. Но руки дрожали по-человечески. Так дрожат те, кто потерял всё, даже себя, и всё ещё не может умереть. Минхо не ушёл. Он сделал шаг — и подошёл ближе. Медленно. Почти бережно. Как будто боялся не его — а рану, которую тот носил вместо сердца. Он поднял руку и кончиками пальцев коснулся его щеки. Там, где кровь запеклась коркой. Там, где давно болит. Где больше не кожа — исповедальня боли. — Неужели ты думал, что я испугаюсь? — тихо, как выдох перед падением. Как признание без слов. И Хан не отпрянул. Не зарычал. Он замер — и затрясся. Впервые — не от ярости. А от того, что держать это всё больше не мог. Слёзы. Горькие, густые, как правда, которую он в себе хоронил. Они бежали по лицу — вперемешку с кровью. Смешивались с грехами, с памятью, с отчаянием. Он хотел отвернуться. Но не смог. Минхо держал его взгляд. Как якорь. Как прощение, которое не надо заслуживать. И тогда Хан прошептал, еле дыша: — Прости, что остался... Прости, что не ушёл, когда ещё мог. Прости, что поверил. Хоть на миг. Что я тоже... могу быть кем-то. Он сдался. Без боя. Впервые — не Тени. А ему. Тому, кто остался. Несмотря ни на что.