Say my name

*POV Джисон* Я не помню лица. Только вкус. Он был на языке, на нёбе, между зубов. Тепло, соль, жизнь. Она вошла в меня, будто огонь в пустую печь, и теперь сжигала изнутри. Я рухнул на колени, держась за живот, как будто можно было вырвать это всё обратно — кровь, силу, чужое дыхание, чужую смерть. Тело ломало. Хребет трещал, мышцы сокращались в судороге, будто кто-то натянул мои сухожилия до предела. Я рычал, как зверь, и выл от боли. — Ты хотел этого, — прошептала она, внутри. — Мы хотели. И нам дали. — Замолчи, — прохрипел я, но язык заплетался, а зубы были всё ещё слишком острыми, чтобы говорить нормально. — Я не… Я не хотел убивать… — Лжец. Я ударил себя кулаком в грудь. Боль. Лучше так. Хуже, но чище. Тело содрогалось — с каждой секундой я чувствовал, как что-то внутри меня утверждается. Что-то… не моё. Хребет больше не мой. Плечи не мои. Я скинул рубашку — на коже выступили странные линии, будто трещины. Жгло. Я бил себя по ним, по лицу, по груди. Как будто можно было сбить, смыть, стереть это. — Не прячься. Ты уже с нами. Ты один из нас. Ты — мы. Мы — ты, — восторгалась Тень. — Нет! — закричал я. Горло сжалось. Слёзы, кровь, слюна — всё смешалось, и я не знал, где заканчиваюсь я, и начинается она. Тень. Голод. Проклятье. Я задыхался. Падал. Тело корчилось. Когти втягивались, клыки исчезали — человек возвращался. Боль становилась сильнее. — Вернись, — умоляла она. — Снова в кровь. Мы станем едины. Не надо боли. Только сила. Только свобода. — Убей меня, — прошептал я. — Пожалуйста… убей меня… Но она лишь смеялась. Попытался встать, но тело все еще не слушалось меня полностью. Влажная земля под ногтями. Пальцы — в грязи, в крови, в рвоте. Тело вздрагивает от судорг, будто само отторгает новую природу. — Это не ты, — шептал я сам себе, пытаясь успокоиться. — Это всё… это не ты… — О, как же сладко это было, — тихо шипела Тень внутри меня, будто змея, разлёгшаяся на груди. — Как текла она по горлу… как отзывалась в венах… Помнишь? Я зажимал уши ладонями, но голос не стихает. Он разносится по черепу, гремит в рёбрах. — Заткнись! — Твой первый пир… ха, ты дрожал от восторга. Кожа горела! Сердце било, как барабан. — Я не хотел этого! — Ты. Этого. Хочешь. Ты снова проголодаешься, милый. Мы проголодаемся. И кто тогда победит? В груди колит, рвет изнутри. Мышцы опухают, зубы скрипят, будто выдавливаются новые. Снова. Снова. Тело вспоминает вкус силы и требует большего. Я хотел умереть. Хотел сорвать с себя кожу. Вцепившись в горло — вырвать эту жажду, эту чёрную ненасытную плоть, что растёт во мне, как опухоль. Я поднимался, шатался и вновь падал. Тело не слушалось. Я как будто был заперт в безвольной оболочке. Все, что мне оставалось — ползти. Цепляться за промозглую землю и ползти. — Может, прыгнешь? — вдруг прошептала Тень, спустившись на корточки рядом со мной. — Найди обрыв. Или реку. Или нож. — Какой в этом смысл? — Ну, ты же хочешь умереть, — хихикнула та. — Я пытался… И тут она не сдержалась — засмеялась во весь голос. Голос, который эхом раздался не только внутри моего тела, но и охватил пространство вокруг меня, противно звеня в ушах. — Ха! А тело не позволило, верно? Слишком… живое. Слишком… вечное. Я впервые за много долгих лет заплакал. Слезы соленые, настоящие — стекали по щекам, щекотали ключицы и пропадали в черной земле. Тень исчезла. Но я знал, она во мне — замирает, выжидая. — Я не чудовище… * * * Он замолкает. Стирая слезы, встает. Идет вперёд, босиком, весь в грязи. Внутри — пусто. Он не хочет убивать. Но и не может перестать хотеть. Желание снова напиться крови прячется под кожей, как волк в зарослях. Ночь. Густая, как скисшее вино. Лес — глухой, как могила. Воздух — тяжёлый, словно кто-то дышит тебе в затылок. Хан идёт, будто ведомый. Пальцы дрожат. Вены горят. В горле першит, как после крика. Но он молчит. Он чувствует — кто-то рядом. Живой. С тёплой кровью. И не один. Запах доносится с деревенской окраины — мясо, пот, страх. Крики сквозь стены, смех, даже ссоры. Обычная человеческая жизнь. И он её жаждет. Он держится до последнего. Сжимает зубы, ногти вонзаются в ладони. — Ты не обязан. Просто отвернись. Просто иди дальше, — шепчет он себе. — Или сделай, наконец, то, что уже давно хочешь, — мурлычет Тень, будто за спиной. — Им ведь всё равно. Они бы убили тебя, если б узнали. — Я не… убийца… — Но ты стал голодом. Ты — голод. И только голод. Он оказывается у порога дома, сам не помня как. Сквозь приоткрытую дверь — глаза. Девочка. Не больше десяти. Смотрит на него с удивлением. Без страха. — Ты кто?.. — её голос как трещинка в стекле. — Никто, — прохрипел парень. Джисон разворачивается, но тут запах — пряный, яркий, живой — ударяет в лицо. Он срывается. Он не контролирует. Всё размывается. Хан просыпается в поле. Вкус на губах — солёный. Желудок скручен. В висках — глухой стук. Лицо и руки в крови. Он не помнит, как добрался сюда. Он не хочет помнить. — Ты убил её. И мать её. И того пса. Всех. — Тень смеётся. — Заткнись… — Нет, ты слушай. Ведь тебе это понравилось. Признай — это было… восхитительно. Хан бьёт кулаками землю. Впивается пальцами в шею, в живот. Он хочет вырвать себя наружу. — Пожалуйста… — Успокойся. И дай мне направить тебя. Я покажу тебе, как нужно наслаждаться этой силой. Он не отвечает. Он просто… сдаётся. И впервые не сопротивляясь голосу. И в этот миг, в эту предательскую тишину, в этот провал между «я ещё держусь» и «я больше не могу»… на горизонте появляется светлячок. Мягкий, почти неуловимый. Детский голос. *POV Джисон* — Ты плачешь?.. Мальчишка. Хрупкий, едва ли старше двенадцати. Слишком худой, с растрёпанными волосами, с глазами, что смотрели в никуда. Он стоял возле дерева, держась за него своими тонкими ручками. — Нет, — отвечаю я слишком тихо. — Врёшь. — Ребёнок подходит ближе. — Тебе больно. Я отшатнулся от него, как от пламени. Лучше ему не прикасаться ко мне. — Не подходи, — крикнул я. — А если я подойду? Он делает шаг. И ещё. И я впервые осознаю — этот ребёнок меня не боится. — Ты не видишь, кто я? — почти рычу. — Вижу. Ты чёрный. Как боль. Но не совсем. Там, внутри, светится что-то. Маленькое. — Ты… слепой? — пробормотал я, не зная, зачем спросил. Ведь и так все ясно. — А ты… не человек, — мягко ответил он. Я замер, а он продолжал: — Но ты не опасный. У тебя голос, как у загнанной птицы. Я его слышу. Что-то во мне дрогнуло. Он протянул руку — осторожно, как слепые делают, желая ощутить тепло — и коснулся моей ладони. Я вздрогнул. — Тебя как зовут? Я не ответил. Я не знал, кто я сейчас. Но он кивнул сам себе: — Ну и ладно. А я — Ен. Просто Ен. Мы шли долго. Я не знал, куда он ведёт, и, кажется, он сам не знал. Но говорил — иногда глупости, иногда вещи, от которых у меня сжималось сердце. Он рассказывал, как остался один. Как из-за своей слепоты стал «ненужным ртом» в деревне. Как спрятался однажды в старом амбаре и жил там, питаясь подачками. Говорил просто, не жалуясь. А потом спросил: — Ты ведь убивал… да? Я остановился. Он, будто почувствовав, быстро добавил: — Я не осуждаю. Просто хочу знать, кто рядом. Я выдавил: — Да. Молчание. Но не тяжёлое — мягкое, как туман. — Понятно. Но ты теперь не один. И с этими словами крепко сжал мою ладонь. Ту самую, что душила, рвала, убивала. Я стоял, не в силах двинуться, ощущая, как мир вокруг меня снова начинает двигаться в своём привычном ритме. Тень отступила, но ощущение боли не покидало. Её следы в теле были глубокими, как раны, которые не могли зажить. И всё же, сейяас я не один. Ен стоял рядом, не требуя ничего. Мальчишка не думал обо мне, как о чудовище, и, возможно, именно это заставляло почувствовать себя менее уродливым. — Ты хочешь уйти отсюда? — спросил Ен, и в его голосе не было страха. Только тёплая настойчивость. — Я… — я не знал, что сказать. Ен не ждал ответа. Он просто подошёл ко мне и прикоснулся своей рукой моей груди. Я почувствовал тепло и силу, исходящие от мальчика, но не мог поверить, что это — для меня. — Я не убегу. Ты же не хочешь, чтобы я ушёл, правда? — спросил Ен, и в его голосе всё звучало так искренне, что я чуть не потерял равновесие. — Я не хочу тебя втягивать в это, — тихо ответил я, снова повернув голову в сторону. — Ты не понимаешь, что я могу с тобой сделать. Ен подошел чуть ближе. — Но ты сдерживаешься, верно? Ты сдерживаешь того, кто живет внутри тебя. Я чувствую это. Я не боюсь. Ты сам не хочешь этого. Я почувствовал, как что-то сломалось внутри, но, в отличие от тех мгновений, когда был на грани, сейчас это было… не разрушением. А освобождением. — Ты думаешь, я могу выбрать? — я говорил так тихо, будто не верил сам себе. Ен подошел еще ближе, почти вплотную. Я всем телом ощущал его дыхание, его тепло и его… жизнь. — Да. Ты уже выбрал. Ты не такой, как думаешь. — Я не знаю, что будет дальше, Ен. Но я боюсь стать кем-то другим. — Ты не один, — сказал Ен, и, кажется, его слова были не просто обещанием, а чем-то гораздо более важным. И тогда я понял, что даже если всё в мире рушится, даже если тень сжирает изнутри, я не один. Я понимаю, что это мгновение не вечно, но позволю себе успокоится. До тех пор, пока Тень опять не проснется. Надеюсь, она будет спать вечно. * * * Мальчик привёл Хана в деревню. Маленькую, закопченную, бедную, с кривыми домами и глазами, полными грязи. Местные заметили их сразу. Всё было как обычно: шёпот, косые взгляды, этот невидимый барьер отчуждения, который ограждал Ена от всех. Но когда они заметили, что Ен привёл с собой чужака — высокую, темную фигуру с холодным взглядом, идущую с ним не рядом, а буквально как тень, они вздрогнули. Парниша шёл, как всегда, тихо, сгорбившись, и зная, что каждый его шаг вызывает осуждающие взгляды. Он не слышал их слов, но знал их смысл. Деревня не любила его. Слепого мальчика, который забрел сюда в поисках пристанища. Они не доверяли тому, кто был чужд, кто не мог защищать себя, кто, по их мнению, не был достоин даже права на мир. Местные избегали его, каждый взгляд был полон брезгливости или жалости. Они думали, что его глаза — это проклятие. Ведь когда он впервые появился, он пришел с пустыми глазами, и это пугало. Ожидали, что он исчезнет, так же молчаливо, как и пришёл. Но он не уходил. И вот теперь, он привел кого-то нового. Незнакомого, опасного. Хан шёл следом, не имея в виду ничего, кроме одного — избежать того, что его терзало внутри. Он знал, что эта деревня не может быть безопасным убежищем. Но мысли о том, чтобы снова сдаться Тени, заставляли его чувствовать себя уязвимым, слабым. Хан чувствовал, как невидимая сила в нем росла, как слепое голодное существо, которое без слов вело его вперёд. И всё-таки он оставался рядом с Еном. Почему-то было трудно отпустить его, даже если каждый шаг в этом направлении раздирал его изнутри. — Кто это с тобой? — спросил один из стариков, стоящий у двери. Его слова звучали тяжело, полны подозрения. Он был одним из немногих, кто осмеливался общаться с Еном, когда он ещё был младшим и менее отчуждённым. Ен, не оглядываясь, молча продолжал идти. Он знал, что никто не поймёт, никто не захочет понять. И всё же его голос, когда он заговорил, был отчаянным: — Не бойтесь. Он не сделает вам ничего плохого. Местные смотрели на Хана, и тот почувствовал их взгляды — холодные, оценивающие, полные страха. Они видели, что этот человек был чем-то другим. Возможно, не обычным человеком. И, если судить по его строгому, почти нечеловеческому облику, его тёмному виду, они правильно это чувствовали. Но все они знали, что такие, как он, не бывают добрыми. — Убирайтесь! — велел тот же старик, теперь уже с угрозой в голосе. — Нам не нужны чужаки. И не думай, что мы тебя будем кормить! Ен замедлил шаг, его шёпот стал почти отчаянным: — Я просто прошу, чтобы нас не трогали. Местные смотрели на Хана, и их тревога становилась всё ощутимее. Джисон пытался смотреть на их лица, но его глаза не улавливали ни их эмоций, ни скрытого страха. Единственное, что он мог почувствовать, — это тяжесть их взгляда, как будто каждый из них был готов в любой момент выкинуть его из этой деревни. Хан мог бы уйти, но его ноги будто приковали к земле, и не было сил развернуться и идти. Все его внутренние механизмы скрипели, срывались, что-то отдавалось в теле болезненно, и он чувствовал себя, как зверь в клетке, готовый рваться наружу. Ен остановился, когда почувствовал этот холодный страх, это отчуждение. Он был слепым, но знал, что его слова не помогут. Он мог чувствовать их страх так же, как Хан чувствовал голод внутри. Словно в ответ на это, Хан чуть потянулся к Ену, едва заметно, почти машинально, но с какой-то растерянностью. Тень не была далеко, она продолжала шептать в его ушах, и ему всё труднее было сдерживать её, чувствовать её подогреваемую внутреннюю ярость. «Ты их уничтожишь, ты знаешь это.» Ен покачал головой, не видя этого жеста, но чувствуя его. Он снова перевёл взгляд на деревенских, и его голос был не такой отчаянный, как раньше: — Пусть он останется. Нам нужно место для ночлега. * * * Мы поселились на окраине. Старая лачуга, почти развалина. Он спал рядом со мной, у стены, тихо дыша. А я слушал, как внутри воет голод и как Тень, укрывшись во мне, урчит. — Какой жалкий. Ты думаешь, это искупит кровь? Это дитя не спасёт тебя. — Я не хочу спасения, — прошептал я, отвечая Тени вслух. Тихо, чтобы не разбудить мальчика. — Я хочу остановиться. Просто… остановиться. — Поздно. Мы уже вкусили. Мы вспомнили, кто мы. Не отвертишься. — Замолчи. — Ты чувствуешь это. Ты сильнее. Быстрее. Живее, чем когда-либо. Это не боль — это рождение. Боль — это ты сам, ещё цепляющийся за прежнее. — Замолчи, — сквозь зубы, сквозь хрип, сквозь отчаяние. — Ты хочешь пить. Признай. Ощути, как снова высыхает горло. Как гул в ушах превращается в зов. Попытался зажать уши руками, но голос не смолкал. Он не был внешним — он жил внутри, под кожей, под рёбрами, внутри челюсти. Каждое слово — как укус. Шли дни. Тени больше я не слышал, в отличии от шепотов за спиной. Жители поселения, куда меня привел Ен, призирали нас. Ладно меня, уже смирился с косыми взглядами. Ведь дома… в том месте, которое я когда-то называл домом, взглядов и страха было больше, чем достаточно. Но я не понимал, почему призирают Ена. Маленький мальчик, нуждающийся в опеке и тепле, растет среди людской ненависти и призрении. — Знаешь, — вдруг проговорил он, глядя перед собой. Мы лежали на сене, вдыхая первый аромат весенних ночей. — Я, когда был маленький, думал, что монстры — это просто тени на стене. Но потом понял, что тени — это не враги. Они просто есть. И мы учимся жить с ними. А потом уснул. Как младенец, посапывая рядом со мной. И тогда я впервые улыбнулся. Кратко, сдержанно, но искренне. Я не привык к тишине, что царила в этой деревне. Она была слишком плотной, как густой туман, что обволакивает кожу и забирается в лёгкие. Здесь почти не смеялись. Не пели. Не разговаривали без нужды. Особенно, если рядом был я. И всё же Ен продолжал упрямо таскать меня за собой, как будто не замечал косых взглядов. Он собирал травы, на ощупь узнавая нужные, таскал воду из колодца и иногда приносил краденую лепёшку, выменянную у старушки, что втайне жалела его, но громко называла его «порчей». Я помогал, как мог. Неуклюже, будто учился заново быть человеком. Чинил крышу, носил дрова, следил, чтобы на костре кипел котелок. Не спал ночами — не из страха, а из борьбы. Тень не дремала, Тень просилась наружу. Но Ен… этот мальчишка с пустыми глазами, он своим существованием заставлял Тень отступать. Иногда Ен болтал. Рассказывал истории, услышанные от стариков или собранные по обрывкам в памяти. Он говорил тепло, легко, словно не чувствовал, как в его сторону бросают помои. Он будто не слышал, как за его спиной шепчутся: «недотёпа», «слепец», «бедствие». Он просто жил, будто ему не нужен был мир, чтобы быть счастливым — хватало неба над головой и костра рядом. Но я видел. Замечал, как по вечерам, после особенно тяжёлого дня, у Ена дрожали руки. Как он реже стал есть. Как подол его одежды становился всё грязнее, а голова склонялась всё ниже. Люди начинали заговариваться. Кто-то обвинил Ена в порче урожая. Кто-то сказал, что с тех пор, как он привёл чужака, в деревне чаще болеют дети. Я слушал — и не мог перестать сжимать кулаки. Прошло несколько недель. И всё же жители были холодны к нам. Люди не забывали. Они копили. Злоба в них бродила, как вино, и скоро должно было хлынуть наружу. Я это чувствовал. Даже ветер казался теперь другим — тревожным, нервным. Собаки выли по ночам, а дети, встречая нас на тропе, убегали в слезах. На пятый день без солнца в деревне умер старик. Сгнил буквально за пару дней, покрывшись чёрными пятнами. Люди зашептались. На шестой — младенец захлебнулся во сне. На седьмой — молния попала в амбар, унеся с собой целый урожай. И вот уже никто не говорил прямо, но все смотрели в одну сторону: на того, кто пришёл из ниоткуда, и на того, кто привёл его. — Это ты навёл, — прошипела одна из женщин, толкая мальчишку возле колодца. — Притащил дьявола, чтоб закончить то, что начал твой отец, — сказал кто-то из мужчин, и плевок шлёпнулся в грязь у босых ног Ена. Он стоял молча. Упрямо. Как всегда. Не плакал. И только вечером, когда возвращался в сарай, падал в мои объятья, утыкаясь носом мне в грудь. Я видел и его треснувшую губу и следы кнута на левой руке. Внутри пылала злость, но мне нужно было сдерживаться, чтобы не дать Тени шанс выйти наружу. Ради Ена. — Кто? — тихо спросил я, прижимая парнишку все сильней к себе. Ен пожал плечами. — Оно пройдёт. Не волнуйся. Это просто глупости. Они боятся. Люди часто боятся того, чего не понимают. — А ты понимаешь меня? — Нет. Но я не боюсь. — Давай уйдем, — предложил я осторожно. — Уже теплеет, найдем более благоприятное место для жизни. — Это мой дом. Хоть и ненавидят, но я тут всё знаю. Тут мои деревья. Тут тёплая земля, — говорил он слабо, но с упрямством, от которого не отмахнуться. — Но они же… — Нельзя. Если уйдём сейчас, они подумают, что были правы. А я не виноват ни в чём. — Как же ты упрям, мальчик. И что же мне с тобой делать? В ответ Ен только сильней прижался ко мне и уснул детским сном. В следующую ночь была сильная буря. Гром гремел, небо рвалось на куски. Я держал дверь, чтобы её не сорвало. А он смеялся: — Думаешь, небо злится, потому что мы всё ещё здесь? — Или потому что мы — мы, — ответил я. — Знаешь, я рад, что встретил тебя. Даже если ненадолго, — эти слова звучали, как будто прощальные. Но я старательно гнал подобные мысли прочь. — Ты — мой самый добрый страх. Пусть я даже имени твоего не знаю. Я тихо улыбнулся. — Меня зовут Хан. Хан Джисон. Ен тихо улыбнулся. Губы его едва дрогнули, будто ветер колыхнул траву. — Очень приятно познакомиться, Хан Джисон… Ен произнес эти слова так слабо, что я едва уловил их в этом бушующем вихре шторма. Его тело, как тростник, сломалось под напором усталости и боли. Он тяжело дышал, его глаза теряли фокус, и я чувствовал, как жизнь уходит от него, уходит с каждым вдохом, с каждым слабым, почти беззвучным стоном. — Ен…? — я едва выдохнул. — Ен! Но он только дышал — рвано, тяжело, как будто каждый вдох был боем за жизнь. Его пальцы слабо сжали мою рубашку. Грудь поднималась рывками. А потом он замер. Я подхватил его на руки. Лицо Ена стало белым, как пепел, будто всё тепло ушло из него в одном единственном слове — «познакомиться». Оно звучало так буднично, так по-человечески… и оттого невыносимо. — Не смей, — прошептал я. — Не смей, слышишь? Но он не отвечал. Только его дыхание — прерывистое, тянущееся, как лоскут изорванной ткани — ещё держало меня в какой-то иллюзии. Я прижимал его к себе, чувствуя, как быстро остывает тело. Никакие мои силы не могли сейчас изменить этого — ни кровь, ни проклятие, ни то тёмное, что шептало внутри. Тень стояла где-то рядом, вне моего поля зрения, но я чувствовал её. Как стужу за спиной. — Отдай мне его, и боль уйдёт, — прошипела она, почти ласково. — Заткнись, — прошипел я. Я наклонился к лицу Ена, к его тёплому ещё лбу, к волосам, пахнущим пылью и сухой травой. Он всегда пах землёй и солнечным потом. Таким настоящим, живым. Не как мы, не как я. — Ещё немного, — молил я, не зная, к кому обращаюсь. — Потерпи. Мы уедем. Всё будет по-другому. Но он уже не слышал. Оставался только последний глоток. Я закрыл глаза, и, прижавшись губами к его шее, в последний раз вдохнул его запах — как обет, как память, как крик души, что никогда не отпустит. Кровь была тёплой, чуть солоноватой, как слёзы. Я не пил — я запоминал. Я хранил его частицу в себе, как святое. Когда я поднял голову, ночь была черна и тиха. Даже буря закончилась. Только Тень всё ещё была рядом, молчаливая, терпеливая. — Уходи, — сказал я ей. — Сегодня ты ничего не получишь. «Ты уже получил», — хмыкнула она и растаяла в темноте. Я остался на коленях в грязи, с телом мальчишки на руках. С телом, в котором больше не было смеха, упрямства, слов. Но во мне он остался. И, клянусь всем, что во мне осталось, — это сделали они. Я сидел на коленях, сжимая в руках его безжизненное тело. Мальчик, который не боялся меня. Который улыбался мне даже тогда, когда другие отводили глаза. Он — ушёл. Его дыхание исчезло, как испарина в холоде. А я… остался. Треснула стена. Не где-то вокруг — внутри. Медленно, со скрипом. Словно кто-то вывернул меня наизнанку. — Это всё они… — выдохнул я, сам не замечая, как дрожит голос. — Они. Они убили тебя. Они… Я чувствовал, как дрожит земля. Или это я дрожал? — Это всё они, — сказал я громче. — Они били тебя. Плевали. Проклинали. Они довели. Я закусил губу до крови. Не хотел кричать. Не хотел… — Они забрали тебя у меня! С этими словами будто прорвало плотину. Что-то внутри меня рванулось вверх, с ревом, с грохотом. Не гнев — ярость. Не печаль — боль в её чистом виде. И Тень… она была уже здесь. Близко. Я чувствовал её дыхание на затылке, как в детстве, когда только учился бояться себя. — Так позволь же мне… — прошептала она. — Дай волю. Я сделаю то, что ты не можешь. — Сделай, — выдохнул я. — Я больше не хочу держать. Тень вошла в меня, как шторм в открытую дверь. Слилась с моей плотью. С моими венами. С моим горлом, что взвыл, сожалея, обвиняя, отпуская всё разом. Пульс сорвался с ритма. Сердце взорвалось в груди. Кости ломались, мышцы наливались тяжестью, кожа звенела от натяжения. Я больше не был Ханом. Я был Жаждой. Я был Охотой. И тогда деревня услышала этот крик. Не голос Хана. Не голос человека. Это был голос того, кого следовало бояться. Они убили его. Они. Не болезнь. Не кара небес. Люди. Эти, с молитвами на устах и ненавистью в глазах. И если Бог молчал — я уже не собирался. — Возьми, — прохрипел я, сжимая мёртвое тело в руках. — Возьми меня. Я твой. Первым был тот, кто плюнул в Ена. Я чувствовал его запах сквозь стены. Он не успел даже вскрикнуть — челюсть пошла первой. Я разорвал ее одним движением. Затем глаза, выдавливал, пока не хлынула кровь. О, Боги, эта кровь. Тёплая, свежая, полная страха. Я пил, жадно, до последней капли. До сухой оболочки. За ним — женщина у колодца. Та, что толкала Ена. Я ворвался в её дом, сбивая косяк плечом. Она пряталась под столом, молилась. Я сорвал молитву с её губ клыками. Кровь у неё была холоднее, со вкусом зависти и соли. Я выпил её всю. Дети кричали. Мужчины хватали вилы, дрожащими руками. Я рвал их, как бумажных кукол. Разрывал в клочья, впивался в шеи, в животы, в вены. Кровь лилась, хлестала, бурлила на языке. Я тонул в ней — и хотел тонуть. Чем больше их я убивал — тем ближе чувствовал Ена. Как будто его маленькая душа ещё кружит рядом, смотрит. — Ты ведь видишь, малыш? — прошептал я, когда обхватил за горло старейшину. — Это всё для тебя. Я их всех… всех… Он хрипел, молитв не хватало, а я лишь вгрызался глубже. Небо полыхало молнией. Тень не шла рядом — она была мной. Моими руками, моими зубами. Моя Тень. Моя ярость. Когда я пришёл в себя, стоя на коленях, я держал в руках то, что осталось от последнего. Не знал, кто это был. Мужчина. Или женщина. Не важно. Всё смешалось — кости, мясо, страх. Я был весь в крови. Её было столько, что я утопал в ней по щиколотку. Деревня больше не существовала. Лишь дым, гарь, да мои стоны в пустоте. Наступило утро. Безобидное, предательское утро. Слишком светлое. Слишком спокойное. Как будто мир не заметил, что я его порвал. Туман стелился над выжженной землёй. Там, где были дома, теперь остались угли и обугленные кости. Ветер проходил сквозь сломанные доски, скрипел так, будто сам плакал. Воздух ещё хранил запах смерти — не той, к которой привыкают со временем, а свежей, горячей, будто деревня всё ещё истекала кровью. Я сидел на краю обгоревшего колодца, сжимая в руках его — Ена. Уже холодного. Уже не дышащего. Уже — не здесь. Лицо его было спокойным. Словно он просто заснул. Словно всё, что случилось, ему и не снилось. А может, он и правда не видел этого ада, который я устроил. — Прости, — выдохнул я. Голос хрипел, как ржавый нож. — Прости, что не сдержался. Что отпустил её. Что стал ей. Рядом, в пепле, лежала кукла. Кто-то из детей, наверное, уронил, когда пытался спастись. Я не знал, убил ли их всех. Не считал. Мне было плевать. Я выжиг это место. Чтобы стереть память. Или сохранить. Я уже не знал. Я провёл рукой по волосам Ена, медленно, аккуратно, будто он ещё мог почувствовать. Будто прикосновение могло вернуть его. — Теперь ты часть меня, — шепнул я. — Их кровь — это память. Твоя боль — мой обет. Я не забуду. Никогда. Слёзы не шли. Я иссяк. Вместо них — пустота. Огромная. Бездонная. Та, что пожирает, но не возвращает. Может, это и есть смерть — не когда сердце замирает, а когда оно живёт, но больше не чувствует. Вдалеке залаяла собака. Я поднял голову. На холме, в полусвете утреннего солнца, стояли двое. Они смотрели на меня. Не приближаясь. Не прячась. Я чувствовал их раньше. Не мог объяснить. Просто знал — кто-то наблюдает. Не с ненавистью. С ожиданием. С затаённым, тягучим вниманием. Как будто в лесу притаились два зверя, и только один из них — настоящий хищник. Они не вмешивались. Не подходили. Но были там — всегда. Я поднимал взгляд — и замечал силуэт вдалеке. Женская фигура, будто сотканная из чужой воли, и огромный волк, чёрный как ночь, чёрнее того, что пряталось во мне. Они были частью пейзажа — такой же неизбежной, как дождь или смерть. А теперь — вышли из тени. Неподвижные, как древние духи, наблюдающие за миром, который медленно сгорает. Женщина с волосами цвета шоколада. Вокруг неё будто клубилась не тьма, а притяжение — такая сила, от которой хочется либо пасть ниц, либо сбежать. Её глаза не светились — они поглощали свет. И волк рядом. Молча. Чёрный, как бездна, и всё же — живой. Слишком живой. Я не знал их. Но нутро узнавало. «Собирательница воли» — прошептала Тень внутри. «И тот, кто отдался ей добровольно».