Одиночество любви

      То утро было печальным и душным. Бессонная ночь оставила после себя слабость в теле и высохшие дорожки слёз на щеках. Я распахнула настежь окно, желая впустить в комнату хоть немного свежего воздуха. Вид открылся красивый, но совсем не радующий глаз. Всё вокруг казалось чужим, и этот день, в котором мне предстояло стать женой генерал-губернатора, должен был случиться не в моей жизни.       Перед усталым взором неслось молодое оголтелое лето, трещащее голосками неугомонных цикад, дышало в лицо густыми ароматами глициний и пионов.       Стало тошно и голова пошла кругом. То ли от знойной жары, то ли от самой себя... Воздух словно сжался и отказывался свободно проходить в лёгкие, которые так нуждались в кислороде. Вдох оказался болезненным.       Этот дивный сад, утопающий в мириадах цветов, — тысяче маленьких взрывов красок, — так жестоко напоминал другой… Тот, что остался в далёкой Калькутте, в родовом поместье Басу. Тот, где в дебрях вечерней тишины, среди благоухания цветов и потоков переливчатого света луны случился наш первый поцелуй.       Из всех цветов в моих руках оказался самый прекрасный. Сарасвати. Моя милая Сара. Её уста были мягче бархата, а в ворохе пушистых угольных ресниц и на кончиках длинных пальцев дрожала нежность, которой она так отчаянно стремилась меня одарить.       Робкие, несмелые касания, изучающие, вопрошающие и молящие. Первые тихие стоны, утонувшие в ответной ласке губ... Ладонь в ладони. Так приятно и так необходимо...       Прижавшись друг к другу лбами, мы пытались восстановить сбившееся дыхание — жаркое желание вовсю разбушевалось в молодых телах. Хотелось большего, но мы не торопили события, зная, что у нас ещё столько времени впереди.       Крепко скрепив замочек из рук, долго сидели, запрокинув головы, чтобы досыта надышаться свежестью вечерней прохлады и полюбоваться россыпью восходящих звёзд. Насыщались дурманящим ароматом цветов и близостью друг друга… И чувствовали себя такими счастливыми…       Где теперь та безоглядно влюблённая Деви с озорными искорками в глазах? Я не узнавала её в отражении в зеркале. Я не узнавала себя. Почти не моргая, на меня смотрела бледная девушка с иссиня-чёрными волосами, тонкими бровями того же оттенка и сжатыми бесцветными губами. Глаза блестели от недавних слёз, а взгляд стал потухшим, точно предсвадебная ночь выкачала из меня все остатки жизни. Так и было, ведь с этой свадьбой моей жизни пришёл конец. Больше не будет Дивии Шарма, её место займёт госпожа де Клер.       Тихий стук в дверь заставил встрепенуться. Сердце зашлось в груди, а к щекам прилил жар. Я знала, что это она. Узнала по одному лишь стуку.       — Уже не спишь? — Сара вошла, не дождавшись разрешения, прежде оно ей и не требовалось.       — Нет, не сплю…       Сложно было смотреть в её глаза, и не тонуть. Дивной красоты глаза, похожи на покрытые мхом камни, которые омывает лесной ручей туманным утром…       — Ничего мне не хочешь сказать?       Её взгляд, всегда мягкий и ласковый, теперь стал похож на клинок, холодный и острый, ранящий сердце.       Наш разговор был неизбежен, и Сара, всегда прямая и честная, решила не ходить вокруг да около.       Несколько долгих секунд в тишине я изучала её гордо расправленные смуглые плечи и тёмные волны слегка растрёпанных кос, мысленно очерчивала кончиками пальцев скулы и касалась полумесяца угольных ресниц.       — Что я должна тебе сказать? — мой голос скрипел, дрожал и сбоил.       Призрак улыбки тронул её уста, и эта улыбка показалась мне недоброй.       — Например, что между нами всё кончено. Не так ли, Деви?       Удар сердца — он пропал. Провалился в неё, как в тёплое море.       — Сара…       Её голос остался ровным, не повысился ни на полтона, но от ледяного холода, с которым она произносила слова, по позвоночнику пробежались мурашки:       — Могла бы хоть в известность меня поставить, прежде чем начать избегать. Но я догадливая, сама всё поняла, так что можешь не утруждаться.       Я сделала ей больно. И эта боль сейчас преобразовывалась в глухую ярость. В горле застрял комок от бессилия перед лицом чужих страданий — как бы ни хотелось кричать о том, что всё не так, я не могла себе этого позволить. Я просто не имела права давать Саре надежду, что сгубит её жизнь.       — Я хочу знать причину, — её голос прозвучал хлёстко и властно, напоминая, что передо мной истинная Басу. — Дело во мне?       — Нет, — ответ слетел с губ раньше, чем я успела это осознать.       Она не должна себя винить, это уничтожит её…       — Просто… я перегорела, Сара, — глупое, фальшивое оправдание. — Я не была готова к чему-то настоящему. Чувства — это всегда сложно, а в моей жизни и так предостаточно сложностей.       Ложь ядом жгла горло, перехватывала сердце болезненным спазмом. Я избегала встречаться с ней взглядом, знала, что не выдержу, брошусь к ногам и буду вопить о том, как безутешно её люблю. Невыносимо захотелось прикоснуться к ней, очертить острые скулы, линию губ и тяжёлые дуги густых бровей. Но я держала дистанцию, не позволяя себе приблизиться ни на дюйм.       — Перегорела значит… — шипящий полушёпот, точно змея готовилась ужалить. — Что же, тогда мне больше нечего делать на пепелище.       Повисшая тишина была громче крика. Сердце в груди сходило с ума, пульс оглушающе бился в висках, ладони холодели, а колени дрожали.       Это всё? Так закончится наша история любви? Оскорбительно и некрасиво?       Я понимала, что Сара сейчас уйдёт, но останавливать её было нельзя. Как бы ни истекало кровью сердце, дать волю чувствам я не могла. Пусть будет так, уж лучше она возненавидит меня как недостойную своей любви, чем будет и далее терзаться чувством, что изначально не имело права на существование.       Я до крови прикусила щёку изнутри, чувствуя, как её шаги к выходу отмеряют мой пульс. Сара замерла, потянувшись к ручке двери, не оглянувшись, бросила:       — Знаешь, Деви, я думала о тебе иначе. Считала тебя сильной, готовой бороться за нас… Но ты оказалась слабачкой. Драгоценная госпожа — лишь яркая обёртка, в которой трусливо пряталась пустышка.       Слова повисли в воздухе, проникая отравой в сознание.       Дверь захлопнулась за ней и сердце рухнуло, покатилось следом к её ногам.       — Прости меня, любовь моя…       Хотелось кричать от раздирающей душевной боли, но я себе не позволяла. Горячие слёзы щипали нос и горло, первая слеза скатилась по щеке. Тихий всхлип вырвался из груди. Я зажала рот рукой, прежде чем бессильно опуститься на колени, и дать волю рыданиям.       Я оплакивала нас. Скромно-тихих и трепетно-нежных. Нас, отчаянно-страстных и нетерпеливо-жаждущих.       Я оплакивала потерю ореола тепла, который Сара всегда оставляла после себя. Я оплакивала потерю её ласковой улыбки, её заливистого смеха, её изумрудно-голубых глаз и мягкого ощущения её волос между пальцами. Я оплакивала потерю её голоса, того, как томно им звучало моё имя, того, как она выглядела, когда млела от неги в моих руках, счастливая и самая любимая на свете.       Я знала, что отпускать её будет больно, но не предполагала, что настолько невыносимо. Всё твердила себе, что её счастье важнее, и она достойна гораздо большего, чем постыдная роль любовницы жены генерал-губернатора. Она королева, по крови и по своей сути, ей не годится оставаться в тени, она должна сиять. И она будет ярче всех звёзд на небосвобе, ярче всех драгоценных камней, я это точно знала. Кто-то непременно озарит её этим сиянием чистой любви, пусть даже это буду не я.

***

      Меня облачали в белое. Расшитое золотом подвенечное платье казалось погребальным саваном. Я хоронила саму себя. Дивия Шарма умирала тихо, с пугающим безмолвием в груди. В Дивии де Клер впредь не сыщут её черт — смех и улыбка будут натянуты, а спокойствие и сдержанность станут граничить с печалью, но едва ли кто сможет это заметить. Мне предстояло стать другой. Не сильной, нет. Просто иной: спасительно-лицемерной, холодно-вежливой, сдержанно-строгой.       Займёт ли кто-то место Сары в моей жизни? Сменятся ли небесно-изумрудные глаза на другие или навсегда будут преследовать меня во снах? Я знала, что её образ никогда не покинет моего сознания. Знала, что не смогу перестать её любить, ни завтра, ни через десяток лет. Но всё же выбирала её счастье, её свободу. Принося себя в жертву во имя долга, во имя наследия, во имя блага той, что стала всех дороже.       Впереди меня ждал алтарь, что оказался хуже эшафота...