Вместе с дождём приближается буря

Зычное, тянущееся и плотное молчание полуразрушенного Токио — аккомпанемент всепожирающего хаоса, вторая сторона медали, тень от шагающей вразвалку катастрофы по утопающей в крови земли. Она на вид безобидна и как будто бы смиренна, однако она, как тень, есть самая холодная бездна Пограничья, потому что она молчит. Тишина эта была страшнее изведённого голодом зверя, более ранящей, чем безудержные пули, и ощутимее, чем подкрадывающийся ужас в ночи. Она как холодное изваяние мертва: в ней не было дыхания жизни, но в ней созревали самые отчаянные альвеолы её стороны. В невысказанном падении исчезали трагедии. В невысказанном страдании мчались реки смерти; в этой тишине таилось даже больше разрушительного безумия, чем в грохочущей процессии хаоса. Между ними — тишиной и хаосом — было, несомненно, чёткое различие, назвать которое не составило бы труда так же, как сосчитать сколько у тебя глаз, ног или рук. Но и было между ними что-то такое родственное, такое…в значительной степени одинаковое, что заставляло их разжигать одно адское пламя и ненавидеть с одной сардонической силой. Тишина для Чишии не была ни отталкивающей, ни пугающей. Не претил ему и хаос. Ему, в общем то, не было дела и до того, с какой интенсивностью уничтожать или быть уничтоженным: это всё вопрос эстетических соображений, ответ на который в какой-то момент он бросил искать. Может отчаянно, может он сбился с пути, а может просто потерял всякий интерес. В интересе заключалась его самая большая трагедия. Чишия — белеющий парус, бесцельно плывущий в лазури человеческих жизней. Он одинок и обманчиво лёгок как лунный тюль, подгоняемый волнами с разных сторон, а сам, мятежник, не знает своё направление. Быть может приближающаяся буря — тот вожделенный покой? И, возможно, именно для этого странный каприз привёл его сегодняшней ночью на берег? Чтобы пуститься в вольное плавание и, если повезёт, не разбиться о рифы. Что умереть от лазера, что исчезнуть в тумане горизонта — испытания с неизвестной производной. Тогда как умирать разницы нет никакой. Шумный прибой наводил на разные мысли. Это место — промежуточное звено между хаосом и тишиной, словно чистилище, в котором души находят успокоение. Не тихо, но и нет грохотов в разнобой. Чишия не смог определить, в какой момент спустился по пологому оврагу вниз к воде. Он лениво возвращался с очередной игры, моргнул, открыл глаза и тут же встретился с видом тёмного неба и ещё более тёмной воды, в которой не отражался даже милостивый свет блюдца луны, немного застигнутый врасплох. Во времени будто произошла переменная, заставившая его сомневаться в исправности собственного рассудка, что было, и есть, неприемлемым. Однако вопреки всему теперь он просто стоит здесь и думает. Думает как заворожённый и не может остановиться. Шунтаро вовремя замечает странное колебание позади себя и оборачивается. В темноте, освещённой лишь звёздами и редким сиянием города, ему не сразу удаётся разглядеть в нескольких шагах от себя вылепленного из ночи бешеного пса, смотрящего бесцветно, но настораживающе пристально. — Почти попался, — Нираги срастается с образом, и губы его трогает злая улыбка. — Теряешь сноровку, господин загадка. Сломать тебе шею в таком положении легче, чем согнуть тростинку. Чишия молчит несколько мучительно долгих секунд, громко фыркает и снова устремляет взгляд в теряющийся горизонт. — Смешно. Обычно, когда зверь выходит на след жертвы, он загоняет её в угол и впивается зубами ей в шею. Ты этого не сделал. Когти и зубы уже не так остры, Нираги? — Шунтаро пользуется возможностью напомнить Нираги о его физическом состоянии. Этот «бешеный пёс» по общему признанию монстр. Жестокий, кровожадный, не знающий пощады и собственных пределов палач. И хотя Чишия пропитался к нему со временим извращённой лояльностью и снисходительностью, похожей на слабую форму принятия, он бы сжёг его ещё раз, если бы мог сгореть вместе с ним. Сжёг столько, сколько понадобится, запер бы их в аду и убедился бы, что Нираги не выйдет оттуда в форме яростно ищущего расплаты призрака. Но не потому что чувствует обязательство возложить на себя венец правосудия, а потому что Нираги — продолжение его самого, и он видит в нём слишком явно то, что не видят другие. Чишия ощущает на затылке тяжёлый взгляд. — Напуганная жертва — самая интересная. А ты, к сожалению, не боишься. — И зачем ты пришёл? — интересуется Шунтаро. Если их встреча случайна, то это можно легко назвать насмешкой судьбы: враги всегда сталкиваются на узкой тропинке. — Меня привело странное чувство, — признаётся он. — Я просто взглянул на луну и подумал, что здесь ненадолго получится забыть одиночество. А затем к стечению обстоятельств встретил тебя. Взгляд Чишии внезапно оторвался от горизонта. Ветер подбросил его волосы, застилая вид серебряными нитями, а Нираги тем временем уже поравнялся с ним плечом, странно задумчивый и ненасмешливый: его воинственный профиль смягчился, а по лицу растёкся лунный свет. — Так тебя провело ко мне сердце? Как банально. Сугуру прыскает со смеху. — А ты здесь откуда? — Возможно, — Чишия горько улыбается, — по похожей причине. Он рассеянно спускается на песок, поджимая к груди колени, и прячет лицо под капюшоном. Но не искушающим девичьим движением, за которым хочется угнаться и подловить его, как эхо обещаний, а тяжёлым, пристыженным, и, кажется, таким тёмным, что один взгляд на него способен ослепить своей гнустной ядостностью. Чишия не смог скрыть его от Сугуру, и он знал, что в любом случае не сможет, поэтому не старался. «Одиночество» выдаёт его с поличным, как будто говорит вместо него, даже если он молчит. И пусть для других людей это было загадкой, дверью, к которой нет ключа, Нираги не потребовалось ни разгадывать его, ни искать ключ. Он учуял знакомый запах и просто вошёл в эту дверь бесцеремонно, по-хозяйски, не зная границ собственного безумия и расширяя чужие, потому что сам беспросветно и болезненно «одинок». Сугуру нуждался в том чтобы заявить права на эту комнату больше, чем нуждался в глотке свежего воздуха, как и эта комната нуждалась в обывателе; он нуждался в обители, которую может назвать своей, даже если она станет его последним пристанищем. Тонкая нить, образовавшаяся между ними давным давно, заблестела, запылала праведным пламенем, и Нираги вдруг обожгло: он поймал себя на том что не может сдержать слова, вырывающиеся из самых недр его души: — Эй, ты же знаешь? — хищные глаза в необузданной ревности прилипают к Чишие, когда Нираги тянет его к себе за подбородок. — Мы похожи. Мы оба застряли в ловушке в нашем собственном аде, и мы оба ищем… смысл в обломках наших жизней. Сугуру падает на песок рядом. Когда их взгляды встречаются, летят мокрые искры, сотрясая дрожащий от натяжения воздух, словно капли дождя разбиваются о водную гладь. — В этом прогнившем мире, полном низкопробных душ, давно прогнил и я. Нет, я прогнил гораздо раньше. И этого мира, и этих душ. Я ничтожен и безобразен, но даже я… даже я надеюсь вцепиться во что-то, что сделает меня не одиноким в своём отличительном безобразии. Нираги наблюдал, как с каждым его словом опешившее лицо Чишии всё больше ожесточалось и холодело, пока в конце концов не стало совсем неприглядным. — Значит я безобразен? — тихо спрашивает он. — Я думаю, — был жаркий выдох в губы, — в самой совершенной степени. Шунтаро ныряет в сторону прочь от него, оставляя в опустевшей руке Нираги только зудящее воспоминание об ускользнувшем тепле, от которого его кончики пальцев неистово свело. — Это наивно. Даже я не цепляюсь за себя, ты пытаешься схватить воздух руками. Нираги упрямо качает головой и льнёт к нему снова в отчаянной потребности, похожей ни то на одержимость, ни то на безумие. Что-то окаянное завывало в нём при зуде от потерянного тепла и просилось броситься в снежную бурю, словно Чишия это путеводные звёзды в полярную ночь, которые он пытался сорвать ладонью с неба и навеки сплести с собой. — Но я цепляюсь и…ловлю, — заверяет он, не зная, кого больше: себя или Шунтаро. — Я поймаю тебя, даже если ты вырвешься из моих рук. Я поймаю тебя, даже если ты решишь бежать от себя, от…жизни или от судьбы. Если потребуется — я не боюсь смерти, Чишия, но я боюсь смерти. Ты подпитываешь моё желание жизни — а я не хочу жить, но я хочу жить. Чем мы хуже других в том чтобы жить? — Я могу дать тебе поймать меня, но не дам посадить себя в клетку. Чишия нахмурился, глаза его подёрнулись поволокой и забегали, желваки заходили на лице, но от близости он не отказался — руку Нираги не стряхивал. Всё выдавало в нём истинное сомнение в том, что Нираги говорит, а может и в том, что Чишия сам думает о его словах. В чём было истинное наслаждение… жить? В том, чтобы намотать цепь на собственную шею и в клятве верности отдать другой её конец? Нет. Чтобы склониться в мутном, грязном покаянии и дать теням облепить его целиком? Тоже нет. Чишия не святой, он грешник, изуродованный, неправильный, запятнанный чужими руками, как и Нираги, но он не пёс, и он не понимает ценность наслаждения жизнью. Сугуру запнулся. Его пробила крупная дрожь, и он уронил голову, страшась, что из глаз неподвластно ему повалит первобытная мгла — волна истинной, неподдельной уязвимости, кислая как оскомина, набившая рот. — Тогда как же мне сделать так, — сердце его вдруг опускается, и челюсть становится такой тяжёлой, что он с трудом подбирает слова, — чтобы ты был рядом? Нираги поднимает лицо с усилием, которое требуется для разжёвывания свинца — нетерпение было явным на нём. Тишина проникает под кожу и ощущается мертвенно долго, как будто он внезапно спасовал перед страхами, и душой, возможно, окунулся в долгожданную адскую изморозь, умер. Это лучшая участь, чем позорно и низко упасть для него. Однако эта — несомненно адская — изморозь огрела его улыбкой совсем не адской, а обетованной, немного скорбящей по ним, но покоряющей. Чишия хотел быть рядом, хотя глубоко запутался, он действительно хотел. — Импульсивность редко может быть полезна в этом мире, особенно когда это касается игр сердца, — прежде чем Нираги успеет обмозговать его слова, Чишия продолжает. — Но есть шанс быть, если мы проникнем друг в друга неспеша. Наши границы можно…испытать. Сугуру недоверчиво щурится. В уголках его глаз застыла растерянность, и он молчаливым приглашением, понятным лишь для них обоих, поторопил Чишию уточнить, что он имел в виду. — Испытать, — серебряные лучи луны катятся по его заиндевелым щекам, придавая ему божественной отрешённости и великодушия, — значит провести «эксперимент». Мы можем попробовать научиться осознавать пределы друг друга, касаясь или… разговаривая. Шунтаро томительным дуновением подался чуть вперёд, вбирая руку Нираги в свою ладонь, как будто так он может передать всю решимость собственных мыслей. Ни в лице его, ни во взгляде его не было ни тени обронённых эмоций, лишь робкая шаловливость, играющая на губах. Это не приглашение на одержимость, но и не холодный отказ в нём. Это сдержанный толчок, предложение, сделка — лишь их — хрупкая, как дневной сон. Её возможности заставили сердце Нираги в миг и волнительно затрепетать, и заплакать. Это значило, что они могут стать ближе, но только пробой, на установленном расстоянии. А у Нираги аллергия на расстояние, но ещё большая — на близость. Чишия — клапан в его сердце, разгоняющий кровь, но стравливающий её. Без него никак и с ним невозможно, и всё же лучше «невозможно» с ним, чем совсем без него… — Трогать и говорить… — вторит Сугуру, вкус слов обольщает его. — По разрешению? Чишия кивает. — Медленно проникая в границы друг друга, — подчёркивает он со строгостью, как будто спешка — запретное чаяние. — Это будет сложно. — Предельно, — усмехается Чишия. — Даже для меня. Нираги сильнее стискивает зардевшие пальцы Шунтаро в своей потёртой ладони, глаза его неистово метаются в поисках поддержки. — Ты хочешь приручить меня, — на этой догадке мысли судорожно обрываются, мир становится глухим для него и далёким. — Я неплох в решении непосильных задач, а это — больше, чем просто «приручить». Это… научиться. Вместе. Вместе. Нираги вдруг замирает, в неверии пялится на Чишию, затем отмирает, не найдя в нём буффонады. От засосавшего под ложечкой холодка его пробивает мелкая испарина: так хорошо, так интригующе, так опасно — ходить по этому тонкому льду вдвоём! Он срывается на смех, нет, на гогот, многослойный и многоголосый, пронизывающий до костей. Затем внезапно тушит оскал и устремляет на Чишию полный неподдельного, дремучего обожания взгляд с оттенком извращённой любви. — Хорошо… хорошо, Чишия! Свобода, определяющаяся длиной поводка — палка о двух концах. Я хочу испытать нас. Он накреняется непозволительно близко, взгляд его задерживается на губах Чишии, кажется, таких холодных, таких недоступных… — Так что можно мне… попробовать сделать первый шаг в этом «эксперименте»? Мантия обволакивающей интриги, душной, интимной, сильнее затянулась на шее как неподходящий по размеру ошейник. Чишия, еле дыша, выдержал паузу и снова кивнул, зачарованный глубиной мглы в глазах Нираги. Смесь предвкушения чего-то необратимого и неизведанного заставила его похолодеть всем телом. Канет ли их хрупкое мгновение, поделённое на два, или нет — решается здесь, внутри этого маленького, озябшего мира. Это их самая высокая ставка. Позорнейший провал или величайший выигрыш. Нираги просиял. — А поцеловать тебя? — прозвучало отчаянно, словно это мольба, а не просьба. — Можно? Чишия рвано вдохнул. — …Можно, — выдавил он. Сугуру не отдаёт себе отчёта, когда припадает к этим вольно раскрытым губам в изголодавшейся, влажной нужде. Что-то неясное вдруг лопается от подобострастного натяжения в воздухе с ласковой силой, а они оба никогда не были ласковы ни с кем и не ждали ласку ни от кого другого; они — или беглецы, или брошенные, ошпаренные суровостью мира и подделанные под его самые тёмные стороны одинокие монстры, созданные одной бездной. Чишия ловил губы Нираги слишком правильно, слишком точно, как будто всегда должен был целовать его, и, думая об этом, таял. Нираги думал о том же и испивал его. Этого поцелуя не должно было существовать, но он существует, он рождён в своём блистательном совершенстве, в правильности у неправильного. Только когда вдруг спёрло дыхание им удалось разъединиться. Шунтаро откинулся назад, чертыхаясь от удушья, а Нираги лишь нехотя соблюл черту между ними. Каждый на грани. Они разномастны: один — задыхающийся, другой — задыхающий; один — молчавший, другой — отмалчивающийся. И всё же они пришли к одному: ...Жизнь беспрекословно жестока! Но для каждой бури находится свой собственный благодатный дождь. — А можно ещё один поцелуй? Чишия лукаво скалится. — Уйми пыл, иначе тебе придётся поддаться дрессировке.