Проклятие Капистрано

Проснулся он от осторожного прикосновения к плечу. Голос над самым его ухом произнес очень тихо, но внятно: — Если хотите жить, сеньор, не издавайте ни звука. Дон Хоакин молча кивнул и почувствовал, как ослабли путы на ногах, словно их разрезали ножом. Он открыл глаза. Свечи в канделябре не горели, в комнате царил тусклый предрассветный полумрак. До восхода оставалось, наверное, около часа. Он попытался повернуть голову, чтобы увидеть своего спасителя, и это движение отдалось болью в затекшей шее. Сильная рука вздернула его на ноги, развернула к себе. Без удивления дон Хоакин увидел перед собой сеньора Зорро. Он был в своей черной одежде и при шпаге, но маски на его лице не было. Прижав палец к губам, он подтолкнул дона Хоакина к выходу. Осторожно переступая затекшими ногами (руки так и остались связанными за спиной, и взмахнуть ими для обретения равновесия было невозможно), дон Хоакин вышел наружу. Перед домом стояли две заседланные лошади: его собственный гнедой и вороной жеребец сеньора Зорро. Сеньор Зорро появился из дома вслед за ним. В руках он держал портупею со шпагой дона Хоакина. Убрав их за заднюю луку, он кивнул на гнедого и негромко спросил: — Вы сможете забраться в седло сами, дон Хоакин? — Попытаюсь, по крайней мере. — Дон Хоакин пожал плечами. — Хотя мне было бы куда удобней, если бы вы освободили мне руки. — Увы, дон Хоакин, это невозможно, — с сожалением откликнулся тот. — В каньоне мне придется ехать впереди вас, и я не могу рисковать таким образом. Если хотите, я подсажу вас в седло. Поджав губы, дон Хоакин не без труда взобрался на гнедого, стараясь не думать о том, что случится, если тот вдруг скакнет в сторону, испугавшись змеи или сломанной ветки. Сеньор Зорро, кивнув, запрыгнул на спину своего вороного и, свесившись с седла, подобрал повод гнедого. Они поехали шагом, но не на восток, к выходу из долины, а на юго-запад, к скалам, до которых были не более трех миль. — Раньше вам это не мешало, сеньор, — желчно произнес дон Хоакин и, когда тот обернулся к нему, вопросительно приподняв брови, пояснил: — Раньше вы не боялись поворачиваться ко мне спиной. Тогда, под Сан-Габриэль... — Тогда вы считали, что имеете дело с кабальеро, — отозвался сеньор Зорро. — Правила чести, увы, существуют только в отношениях между равными. Я без колебаний положился бы на ваше благородство, дон Хоакин, будь я одного с вами сословия, но так как я всего лишь безродный конюх, мне приходится принимать меры предосторожности. Не обижайтесь. — Сложно обижаться на того, кто вытаскивает мою голову из петли, будь он какого угодно сословия, — проворчал дон Хоакин. — Зачем вы это делаете, сеньор Зорро? Хотите провести наш поединок так, чтобы дон Диего не смог в него вмешаться? Сеньор Зорро, не оборачиваясь, покачал головой. — Я не собираюсь драться с вами, дон Хоакин. Я выведу вас из долины, а дальше действуйте так, как подсказывает вам ваша совесть. Дон Диего говорит, что вам нельзя верить. Я считаю иначе. Мне приходилось ошибаться в людях, дон Диего на моей памяти не ошибался в них никогда. И все же я собираюсь рискнуть. Все случается когда-то в первый раз. Дон Диего предвзят, он возненавидел вас с первого взгляда, дон Хоакин, потому что впервые увидел вас, когда вы ударили меня хлыстом на площади пуэбло. После этого у вас не было ни единого шанса. Вы могли переиграть меня, дон Хоакин, действуй я в одиночку, но даже вам не под силу было бы справиться с доном Диего. Он видит людей насквозь и всегда опережает противника на несколько шагов. Если вы играли с ним в шахматы, вы должны понимать, почему капитан Рамон вместе со всеми своими солдатами до сих пор не может поймать и тени сеньора Зорро. В каком-то смысле он сам и есть сеньор Зорро, неуловимый и хитроумный лис. Я лишь шпага в его руке, не больше. Разум, который направляет шпагу, принадлежит ему. — Но по крайней мере, сейчас вы действуете без его ведома, — заметил дон Хоакин. — Вы уверены, что это хорошая идея? Сеньор Зорро тяжело вздохнул. — Мне предстоит очень неприятный разговор с доном Диего, когда я вернусь, — проговорил он. — Но я не мог поступить иначе. Я разбойник, но не палач. Поединок не должен превращаться в убийство. Он дал мне слово, не собираясь его держать. — Я заметил это, — признался дон Хоакин. — Но я не думал, что это поняли вы. Сеньор Зорро приглушенно рассмеялся. — Если вы, посторонний человек, поняли это с первого взгляда, то как мог не увидеть этого я? Мы росли с ним вместе, я знаю его, словно родного брата. — Словно? Признаться, я подумал... Дон Хоакин прикусил язык. Сеньор Зорро обернулся к нему и вопросительно смотрел на него, ожидая продолжения, потом вдруг расхохотался: — Вы решили, что имеете дело с тайным грехом молодости дона Алехандро? Увы, должен вас разочаровать, дон Хоакин. Перед вами чистокровный дикарь. Мои родители уже умерли, но оба они, отец и мать, принадлежали к народу тонгва. Мне было четырнадцать, когда я поступил в услужение в дом Вега. Я ненавидел белых, дон Хоакин, как только может ненавидеть мальчишка-подросток, а они, поверьте, умеют ненавидеть. Мне хотелось отомстить белым за то, что они делают с моим народом, стереть их с лица земли, но что я мог в одиночку? Я понимал испанский, умел немного читать и писать, но этого было мало. Я решил изучить их жизнь изнутри, овладеть всеми их премудростями — и потом обратить их оружие против них! Чтобы проще было слышать то, что не предназначалось для моих ушей, я притворился глухонемым. Никто меня не заподозрил — так я тогда считал. Тогда еще я не знал, что провести молодого хозяина, дона Диего, невозможно. Он раскусил меня сразу же, в первую же неделю, но не подал виду. Несколько месяцев я работал на конюшне, и все шло хорошо. Потом кто-то из прислуги обвинил меня в краже, подбросив улики в мой соломенный тюфяк. Я-то знал, кто и почему это сделал, но, когда ты глухонемой и неграмотный к тому же, доказать свою невиновность очень сложно. Меня наказали, довольно сурово — воровство, даже самое мелкое, считалось тяжелым проступком. Я не придал этому большого значения — все равно я собирался расквитаться с ними позже, за все сразу, и что значила одна-единственная порка по сравнению с моей великой целью? Но молодой хозяин, узнав об этом, пришел в негодование. Он долго говорил с отцом, доном Алехандро, и результатом их разговора было то, что на следующий день управляющий выгнал тех двоих, что обвинили меня в краже. А дон Диего разыскал меня на конюшне, где я как раз чистил стойло. Я был без рубашки — грубое полотно натирало следы от кнута — и его лицо, когда он увидел мою спину, стало совершенно белым. Он молча смотрел на меня, сжав кулаки, потом очень тихо сказал: «Бернардо, я знаю, что ты меня слышишь. С тобой поступили очень жестоко и несправедливо, но больше этого не повторится». Я испугался, дон Хоакин. Я знал, что ждет меня, если он донесет отцу, что я лишь притворялся глухонемым. Я стоял, сжимая в руках вилы, и глядел на него, не зная, что делать — молчать? бежать? драться? Внезапно я понял, что он тоже боится — боится меня. Я был сильнее, крепче — и самое главное, я был отчаяннее. И все же он решился прийти ко мне с этими словами и показать, что знает мою тайну. Он решился довериться мне — неужели я окажусь трусливей, чем белый мальчишка? Я не сбежал, я предпочел поверить ему и остаться. Он сдержал слово, дон Хоакин. Больше никто никогда не наказывал меня. Дон Диего устроил так, что я стал его личным лакеем, и тщательно оберегал мою тайну. Учиться стало гораздо проще: я присутствовал на всех его занятиях с наставниками, а потом он давал мне уроки наедине, объясняя то, что было непонятно. Я мог брать любые книги из его библиотеки, некоторые он выписывал специально для меня. Он даже начал выказывать умеренный интерес к занятиям по фехтованию, которых на самом деле не выносил, чтобы дать мне возможность тайком обучаться этому искусству. В конце концов я достиг своей цели, дон Хоакин. Я получил прекрасное домашнее образование, не хуже, чем сам дон Диего. Я знал и умел все то, что умеют белые. Но я разучился их ненавидеть. Как я мог ненавидеть дона Диего, который стал мне братом? Как я мог ненавидеть Петрарку, над сонетами которого проливал слезы, Сервантеса, который заставлял меня смеяться и плакать одновременно? Я все еще хотел отомстить — но теперь я не знал, кому и как. Так появился на свет сеньор Зорро, дон Хоакин. Он не поднимет восстания, не возглавит войска и не построит на земле царствия небесного, но он может как следует проучить того, кто изобьет безобидного пеона, подведет под кнут почтенного монаха, оскорбит невинную девушку. Скучная и приземленная история, не правда ли? Никакой романтики, никаких титулованных аристократов, лишенных наследства, никаких благородных кабальеро, ведущих двойную жизнь... Но жизнь вообще скучна, дон Хоакин. По крайней мере, здесь, в нашей глухой провинции на краю света. Тем временем они подъехали к границе долины, и сеньор Зорро направил своего вороного прямо на отвесную скальную стену. На мгновение дону Хоакину показалось, что камень расступился и проглотил всадника вместе с лошадью, потом он заметил, что за скальным уступом прячется узкая расщелина — вход в каньон. Он последовал туда за сеньором Зорро и его вороным. Каньон оказался чудовищно узким, на одного всадника — если бы дон Хоакин мог раскинуть руки в стороны, он коснулся бы одновременно обеих его стен. Сеньор Зорро бросил повод гнедого и поехал вперед, предоставляя дону Хоакину следовать за ним. Путь по каньону прошел в полном молчании, но дон Хоакин был даже рад этому: теснота ущелья пугала, и казалось, что даже громкой человеческой речи достаточно для того, чтобы вызвать осыпь, которая превратится в обвал и похоронит их обоих под собой, полностью завалив каньон. Гнедой беспокойно прижимал уши — ему тоже было неуютно в этом странном месте — и дон Хоакин вздохнул с облегчением, когда стены каньона наконец расступились. Здесь сеньор Зорро перерезал веревку на его руках и протянул ему шпагу. Руки казались вырезанными из дерева, и дону Хоакину пришлось повозиться, прежде чем он сумел застегнуть пряжку портупеи. Все это время сеньор Зорро молча наблюдал за его действиями. Справившись наконец, дон Хоакин выпрямился и взглянул ему в лицо. — Не жалеете, сеньор Зорро? Тот покачал головой. — Нет. Я все еще думаю, что дон Диего ошибался на ваш счет. Он самый умный и проницательный человек из всех, кого я только видел в своей жизни, но некоторых вещей он все же не понимает. Я дрался с вами, я знаю, что вы деретесь честно. Вы не капитан Рамон. Дон Хоакин нахмурился. — Капитан Рамон будет переведен на другую должность, — сообщил он. — О повышении он может забыть. Командовать гарнизоном небольшого пресидио — увы, его потолок. Он отважен, ответственен и неглуп, но слишком несдержан и завистлив, чтобы ему можно было доверить сколько-нибудь серьезную власть и высокий чин. История с ложным доносом на Пулидо дорого обойдется ему. И вы можете не беспокоиться насчет дона Карлоса и его семьи, сеньор Зорро. Все обвинения с них будут сняты. Сеньор Зорро поднял брови. — Вы так уверены в своем влиянии на губернатора, дон Хоакин? — Губернатору повезет, если он сохранит свое кресло, — резко произнес дон Хоакин. — Я подчиняюсь не Сан-Франсиско, а Сьюдад-де-Мехико. В столице обеспокоены положением дел в провинциях, сеньор Зорро, и должен вам сказать, что ситуация в Калифорнии выглядит удручающе. Разбойники существовали всегда и всегда будут существовать, с этим ничего не поделать, но, когда они, вместо того чтобы грабить, начинают сражаться с властями, пользуясь при этом молчаливой поддержкой местного населения, это означает, что страна стоит на грани вооруженного мятежа, и губернатору придется ответить за это. Чего стоит одна история с миссиями! Он что, хочет рассорить корону с орденом францисканцев? С людьми, благодаря которым эта благословенная земля вошла в состав Новой Испании — и которые с легкостью смогут отторгнуть ее, задайся они такой целью? Сьюдад-де-Мехико может смотреть сквозь пальцы на определенные вещи, сеньор Зорро, но всему есть границы. Забота о собственном кошельке не должна становиться на пути у государственных интересов. Я буду рекомендовать снять его с должности, но, возможно, вице-король решит дать ему еще один шанс. В любом случае, порядка в Калифорнии в скором времени должно прибавиться. Сеньор Зорро разглядывал его с интересом. — Так вы, значит, прибыли к нам с инспекцией из самой столицы, дон Хоакин? — Да, через Сан-Франсиско. Губернатор был очень обеспокоен моим визитом, а такие вещи всегда говорят о том, что человеку есть что скрывать. Он попытался предупредить обо мне капитана Рамона в том же письме, в котором посылал ему ордер на арест Карлоса Пулидо, но не мог быть уверен, что я не вскрою конверт по дороге, и потому ограничился туманными намеками, которых капитан просто не понял. Он подумал, что я пользуюсь неограниченным доверием губернатора, и решил прибегнуть к моей помощи в аресте преступника, потому что положиться на кого-либо из своего окружения не мог. Я не возражал — все это входило в круг моих обязанностей. Но очень скоро выяснилось, что капитан таким образом просто-напросто сводит личные счеты с семьей сеньориты, отвергшей его ухаживания, поэтому я, пожалуй, был скорее рад, что вы вмешались. Мое собственное вмешательство потребовало бы куда больше времени, и дону Карлосу пришлось бы провести все это время в карселе, что, без сомнения, подорвало бы его здоровье и доставило бы много напрасных страданий его семье. — Скажите мне, дон Хоакин, сколько вам лет? Дон Хоакин, вспыхнув, подозрительно уставился на него. — При чем здесь это? — с вызовом осведомился он. — Значит, двадцать один. — Двадцать три. — Все равно немного. — Можно подумать, вы старше! — Так и есть. — На год? — На два. Почти. — Это, конечно же, все меняет, — проворчал дон Хоакин, подбирая повод. — Я не прощаюсь с вами, сеньор Зорро. У нас с вами осталось еще одно незаконченное дело, и после того, как я представлю свой отчет в Сьюдад-де-Мехико, я вернусь в Лос-Анхелес и разыщу вас. До встречи, сеньор Зорро, постарайтесь не сложить голову до моего возвращения. — Вы все еще надеетесь взять реванш? Что ж, я к вашим услугам, дон Хоакин. Хотя, говоря откровенно, — ну вы же знаете, что я сильней. Дон Хоакин надменно хмыкнул и, не удостаивая его ответом, дал шпоры коню. Гнедой сорвался в галоп по пологому склону холма, и лучи восходящего солнца, зажегшие темно-медовую шерсть янтарным пламенем, превратили его силуэт в комок расплавленной бронзы, летящий по золотистому лугу. Человек в черной одежде, вместе со своим вороным конем оставшийся в глухой тени скал, некоторое время с легкой усмешкой следил за удаляющимся всадником, а затем вынул из кармана сложенную шелковую маску, надел ее, поправил широкополую шляпу и развернул коня обратно в сторону каньона. Через несколько минут уже ни единый след человеческого присутствия не осквернял собой первозданную красоту рассветного пейзажа Верхней Калифорнии.