Underneath us

      «Чонгук, ты помнишь нашу первую встречу?..»

***

24 мая, Токио

      Вдыхаю свежий от прошедшего дождя воздух. Маленькие капли всё ещё опускаются на асфальт. На улице глухая ночь. Последний раз, когда я проверял время на телефоне, было около 02:49. Затягиваюсь и выдыхаю сигаретный дым. Как будто в моих действиях есть толк. Всегда найдётся кто-нибудь и спросит: «Почему ты куришь»? А я не люблю объясняться. Сигареты медленно убивают. Я это знаю. Потому до сих пор не бросил.       Во мне лишь выпитый шот текилы, хотя я обычно не пью. И таблетки. Которые, кстати, особо не помогают. Их не стоило бы смешивать с алкоголем. Но мне и без этого лучше не было. Ничего не помогает.       Номер, который я снимаю в гостинице недалеко от бара, был оставлен мною где-то полтора часа назад. И пока что ничего не изменилось. Я всё ещё не хочу спать. Ворочаться в кровати и слышать через тонкие стены чужой храп, который был одним из поводов уйти в оживлённый город посреди ночи.       Не первый и далеко не третий год я не могу спокойно уснуть, даже пусть не сразу, но хотя бы просто закрыть глаза ночью, расслабиться телом и головой. Мне предлагали разные таблетки, однако от них только побочные эффекты не самого приятного характера, не более. Сегодня я принял несколько, а всё равно оказался здесь. Ничего ведь не сможет помочь, когда причина кроется где-то внутри. Всё дело в моих мыслях.       Я ненавижу много думать, но это, к сожалению, кажется, единственное, что мне удаётся с успехом делать без труда. Кажется иногда, что сегодня я не буду поддаваться себе, стану размышлять о чём-то хорошем и усну. Только ничего хорошего мне вспомнить не получается, хотя наверняка есть что-то, но, даже если я это найду, то оно, вероятнее всего, будет связано с тем или кем, чего уже больше нет, а это в свою очередь принесёт боль. И опять по кругу.       Заново.       Честно. Я просто пытаюсь избавиться от назойливых мыслей, но это нелегко. Я слишком часто спрашиваю: «В порядке ли ты там?» Мне бы хотелось взглянуть в твои глаза и поговорить. Не смотреть в пустоту, когда солнце близится к восходу, а я и часа вздремнуть не смог. Не получается. И всё. Это для меня не впервой. Ждать ответа. Хотя бы какого-нибудь.       Просто ждать. Чего-то. В страхе.       Но иногда я бываю в порядке. Иногда.       Только всё, что когда-нибудь расцветёт, неизбежно завянет.       Когда кажется, что ты как все. Что ты нормальный. Оно всего лишь кажется.       Всё начинается с простых мелочей. С первых ступеней, ведущих не во взрослую жизнь, а в кипящий котёл саморазрушения и неуверенности в себе.       Ты приходишь в школу. Начинаешь наблюдать, анализировать, сравнивать. Смотреть на чужие лица, на их семейный бюджет и положение, на их возможности. Харизматичность и успеваемость, таланты и круг общения. Проводишь параллели с собой. Ты не такой.       А каковы твои баллы? Умения? Почему у тебя нет целей, когда вокруг каждый второй говорит тебе радостное: «Я пойду на…»       К чёрту, сходите на хуй.       А почему ты молчишь? Тебе сказали говорить громче, но ты неправильно понял команду — перестал озвучивать свои мысли вовсе. Они всё равно для них неправильные.       Стесняешься? Наверное, у тебя что-то случилось в детстве. Не может ведь человек себя вести столь скованно и неуверенно, когда ему уже переступило двадцать. Чушь. Ты боишься показаться неинтересным. Слиться с общей массой, где, как говорил Ремарк, люди и мир живут в век консервов. Всё и без того заранее продуманно и разжёвано. Получи да распишись. Кому какое дело, если ты по ночам зачитываешься книгами и не переносишь искусства без души? Продолжишь искать свой смысл, и тебе всё равно скажут, что ты делаешь это, чтобы выделиться.       А что насчёт чувств? Почему так сложно запомнить глагол «выразить»? Выучи, примени на практике. Попробуй говорить словами, что ощущаешь. Или там пусто? Оглянись.       И я оглядываясь. Но видно как-то плоховато. Большинство моих одногодок уже успели совершить неистово безрассудный акт — влюбиться. И не пожалеть. А, может, пожалеть. Но не это важно.       А я когда-нибудь думал о таком вообще? Я никогда не слышал в свой адрес признаний в чувствах. Лишь со стороны у знакомых мелькало нечто похожее, несуразное, однако отдалённое мне. Мне говорили, что я просто ещё не дорос, как цветок. Нет, каждый заслуживает того, чтобы быть любимым кем-то. Здесь не нужны ни причины, ни сомнения. Но мой цветок поздно дал свои корни, хоть и не потерял своей красоты и уникальности. К чему тратить время на пустые отношения? Может, я и правда слишком разборчивый, оттого и одинок? Вдруг были и признания, и чувства, которые одним умелым движением сдвинули назад? Ведь были проблемы значительнее. Приоритет был не туда.       Изоляция — мой способ выживания. И я давно уже опустил руки, пытаясь найти кого-то, способного понять правильно моё молчание. Никто не способен полностью понять нас, на самом деле, и это нормально, только если жизнь и без того тяжёлая, то я не хочу быть с кем-то, не способным сделать её немного легче для меня. Ведь разве я не прав? К чему что-то усложнять? Я хочу глядеть на звёзды и слушать морскую гладь в тишине, не чувствуя за это осуждения. Мне не хотелось бы сомневаться в чужих чувствах. Я хочу, чтобы меня любили так, что я перестал бы задаваться вопросом: «А любят ли меня вообще?» Хочу без доказательств. Хочу по аксиоме. Навсегда и без лишних разговоров.       Утеряли значение «друзья», вызывающие раздражение. Мы вроде понимали друг друга, но не на том глубоком уровне, на каком бы того хотелось.       Люди отчаянно ищут себе похожих, однако забывают о том, насколько нелегко оказаться в одной лодке с равным тебе человеком. С кем-то, сильно походящим на тебя самого.       Мне бы не хотелось столкнуться с собой. Я человек, проигравший абсолютно во всём. И в этом плане я чертовски завидую Чонгуку, у которого есть всё, чего никогда не будет уже у меня. По крайней мере, мне так казалось раньше.       «События, которые причинили тебе когда-то боль, сделали тебя сильным человеком».       Разве?       Что бы ни произошло, оно сломало меня. Разрушило всё, что я любил. Забрало всё, что у меня было. И я об этом не просил. Никто бы о таком просить не стал.       Моя травма заставила меня ощутить чувства, которые я никогда не хотел бы пережить. Она превратила меня в чрезмерно мыслящего человека. Я теперь много думаю, — а у моих мыслей есть прекрасное стремление к саморазрушению.       Ведь есть такие мысли, которые гложут нас большую часть времени. О них не принято говорить. От них страшно становится тебе самому. Но когда ты всё же решаешься озвучить, что тебе сердце разрывает, ты замираешь. Начинаешь сомневаться в значимости своей проблемы. В серьёзности собственных переживаний и чувств.       Раньше я имел привычку задаваться вопросом: «Разве то, что я чувствую, имеет значение?» Но, пожалуй, если это что-то, что я ощущаю, тогда оно значимо. Если бы нет, то я бы не чувствовал ничего, лишь пустоту, но эмоции-то есть.       Иногда мне казалось даже, словно определённых моментов и людей в моей жизни никогда не было. Настолько всё было сломанным, что мне было проще убедить себя, будто я сам придумал это, нежели поверить в потерю.       Но всё было. Не было рядом человека, который сказал бы мне, что горевать — это нормально. Испытывать боль, растерянность — тоже. Бояться показаться слабым и не знать, чего тебе хочется в будущем — это не так страшно. С этим можно справиться.       Ведь, если подумать, то что может быть по-настоящему больно?       Сродни ощущению разрубленных костей или пулевому ранению. Сокращающихся мышц и сочащейся из открытой раны крови. Как ожог, оставляющий некрасивый шрам. Клеймо. Что-то столь же болезненное, как вынужденная разлука с любимым человеком. Словно потеря родных и близких нам людей. Неспособность ответить взаимно тем, кто любит нас, — и страдать из-за тех, кого дотронуться хотим мы сами. Хотя бы на миг ощутить тёплое прикосновение желанных рук и нежных губ на своих.       Больно забывать самое важное для нашего сердца. Больно не чувствовать ничего на душе, когда, казалось бы, в ней всё постепенно разрушается, бушует. Страшно потерять над собой контроль и жизненный ориентир. До хрустящих рёбер боязно любить кого-то, полностью потеряв себя в человеке, — и ненавидеть тех, кто когда-то знал все наши сокровенные тайны.       Больно страшиться проявить слабость и ощущать себя никчёмно за собственное существование. Словно сделанный укол в незажившую до конца язву, сидеть рядом с кем-то близким сердцу и не говорить ни слова. Молчать, когда есть что сказать и за что попросить прощения. Последнее и единственное слово — шаг влево или вправо. Человек останется с тобой, либо ты потеряешь его навсегда.       Родиться в неблагополучной семье, заболеть тяжёлым заболеванием, проебать все возможности — это тоже больно. Но больше всё-таки несправедливо. Так что да — это ещё совсем не больно.       Потерпеть? Да, привыкнешь, не маленький. Похуй.       Всегда есть возможность стремиться к худшему. Гораздо худшему, чем кажется в данный момент.       Я чувствовал оцепенение от потери. Слабость. Не силу. Воспоминания, мысли ранят сердце и душу.       Я никогда не чувствовал себя сильным после.       Травма — она и есть травма. Она травмирует человека.       Сильным я могу сделать себя сам. Я столкнулся с этим, я ощутил эту боль, и я принял решение двигаться дальше.       Иначе работать не может.       Мне не нужен этот крепкий стержень внутри, если получить его можно, только пережив травмирующие события. Я не хочу быть сильным таким образом.       Я есть, был и буду единственным, кто сможет вытащить себя из тёмного царства угнетающих мыслей. Места, где нет света. Места, которое не отпустит тебя, пока ты сам не захочешь покинуть его.       Я возвращаюсь в бар, сегодня здесь играет живая музыка. И вокал исполнительницы больно режет мне уши. Проталкиваюсь через людей в сторону лестницы, ведущей вниз. Ступаю по коридору, ощущаю усиливающийся с каждым шагом звон в ушах, веки прикрываются. Я вижу расплывчато, но нужную дверь всё же нахожу. Дёргаю. Занято.       — Чёрт.       Иду дальше. В туалете мигает лампочка. Мне хочется выколоть себе глаза или разбить её. Пол грязный. В любом случае, здесь хотя бы не пахнет вонью. Кручу кран и пропускаю сквозь ладони ледяную воду. Она отмораживает мне пальцы, но я слабо это чувствую. Это ведь не должно быть так, да?       Опускаю ниже лицо, чтобы сполоснуть его. Растираю до покраснения кожу, щёки. Я не узнаю своё отражение в зеркале. Переключаю на горячую. Пытаюсь согреться. Пальцы трясутся, правая нога вторит им. Я часто дышу. Ощущение, словно пробежал двухметровую полосу. Горло саднит, но я не болен. Уголки глаз покалывают, оболочка украшается красными нитями. Всё болит. Мне нужно поспать. Нужно. Но я не могу уснуть. Достаю из кармана ещё одну таблетку. Снотворное. Оно давно меня уже не берёт.       Голова начинает раскалываться. Чувствую боль в животе. Сегодня из еды был только завтрак. Даже если меня будет тошнить, то просто нечем. Я прислоняюсь к плитке. Она холодная. Не самая чистая, но создаёт иллюзию, будто сможет мне чем-то помочь.       Единственное, что тревожит меня в данный момент — это состояние, в котором даже не вдохнёшь воздуха нормально, просто потому что его критически мало. И так тревожно, тошно. То ли от самого себя, то ли от помещения, в котором я нахожусь. Бывает, уровень истощения моего организма физически и разума морально доходит до предела, и ощущается некая тяжесть внутри. Где-то там, глубоко у сердца, засела и давит вниз. Настолько сильно сдавливается всё изнутри, что иногда кажется, будто лучше перетерпеть оглушающую и отдающую болью в душе пустоту, которая не покидает меня даже в самые худшие дни. Забавно, что хороших дней пока повстречать ещё не удавалось.       В последние два года я не ощущаю себя в своей жизни. Мне кажется, что она принадлежит кому-то другому, неизвестному мне человеку. Я не чувствую, что я это я. Такое ощущение, будто я со стороны наблюдаю за кем-то, кто раньше был мной. Но мы такие разные.       Психологи назовут это деперсонализацией. Люди скажут, что у меня экзистенциальный кризис. Однако я более чем уверен, что они будут не правы. Дело вовсе не в этом.       Многое изменилось в моей жизни и у людей вокруг меня. Изменились они сами и обстоятельства. Я к этому не был готов и просто застрял в прошлом, когда всё было хорошо и нормально. А теперь я часто задаюсь вопросом: «Что происходит?»       Место не то, люди не те, эмоции иные, мечты — а, собственно говоря, их и нет. Всё поменялось. А я такой человек, я не умею ладить с переменами.       Мозгом осознаю, что я не псих и жизнь эта — моя, но сердце беспокойно стучит, предупреждает. Мне не нравится, как всё теперь есть. Я этого не хотел, не просил. Тогда зачем и почему?       Порой еду в метро и на меня удивительными глазами глядят дети. Это они меня всё-таки видят, и я живой? Или они увидели только странную тень, смутно напоминающую то ли человека, то ли призрака?       Это немного страшно и приятно одновременно — быть в этой прострации, обособленности от себя и своей жизни. Может быть, мне нравится знать, что я виден, что дышу и могу просто быть здесь. Хотя бы в каком-то амплуа.       В эти дни, прогуливаясь по улицам Токио, я встречаю всё более несчастных людей. И задумываюсь. А чувствуют ли они себя сейчас на своём месте? В своей жизни. И если спросить у них, ответят ли они правду?       Каждый из нас прирождённый лжец.       «Я в порядке» — наш запрограммированный слоган.       Мы слышим чужое: «Поделись со мной, я постараюсь помочь».       Мы редко наблюдаем настоящее: «Скоро буду у тебя».       Но все мы хорошо знаем, что разговоры никогда не смогут избавить нас от боли, с которой приходится справляться один на один каждый день.       Способ есть. Людям известен его алгоритм — не всем он помогает.       В эту секунду у кого-то рушится жизнь, а кто-то обретает смысл продолжать её.       Мы никогда об этом не узнаем. Нам не скажут. Но всё это случается.       Проще обнадёживать себя. Верить, что ты не один. Каждый день приносит либо хорошие новости, либо плохие. А иногда бывает, что совсем ничего. Суть от этого не меняется. Люди теряют друг друга. Самые близкие могут смеяться с нами за утренней чашкой кофе, а вечером их сердце остановится, и мы никогда больше не услышим родного смеха вновь. И не понять ту боль, которую испытывает человек, ощущая потерю, пока с тобой не случится это.       В моей жизни есть лишь один человек, о котором говорить в прошедшем времени язык не поворачивается. Сколько бы лет ни прошло, пустоту, что он оставил, не сможет заполнить никто. Другого такого человека в мире нет. Даже близко похожего. Если бы она сейчас была рядом, позволила бы лечь под тёплые, хоть и шершавые от старости, но такие нежные мне руки, пальцы которых пропустила бы через мои волосы. Если бы она прошептала своё вечное: «Всё будет в порядке. Всё хорошо». Если бы поцеловала в лоб. Если бы, как в детстве, жмурилась, когда мы тёрлись кончиками носов, припевая выдуманные нами строчки короткого стишка. Если бы позвала посреди ночи выпить чай, который делала с любовью на больных ногах. Если бы просто, всего лишь, хотя бы ещё один раз назвала меня по имени, окликнула своим спокойным голосом, который я, кажется, уже позабыл.       «Если бы».       Если бы. Если бы. Если бы. Если бы. Если бы. Если бы. Если бы. Если…       Чёртово «если бы», от которого слёзы текут по щекам неконтролируемо, когда любая мелочь и новый вздох напоминают о ней. Это не излечить. Не стереть. Она всегда будет рядом, даже если я прекрасно знаю, что её больше нет. Этих возможных «если бы» много, но раньше я их не ценил, а сейчас воспоминания — единственное, что остаётся беречь.       Пожалуй, будь у меня возможность вновь, хотя бы на пару секунд дотронуться до неё, услышать родной голос, заглянуть в ясные, добрые и любящие глаза, поцеловать в щёку и сказать: «Я тебя так люблю», — которое я не говорил больше никому другому. Хотя бы что-то из этого, на чуть-чуть, и я готов поставить всё на то, что это бы мне помогло. Избавило бы от всех невзгод, переживаний. Дало бы сил двигаться дальше, преодолевать трудности и жаждать жизни.       Но я не могу. У меня больше нет, и не будет второго шанса. Только мне нельзя подводить её, однако, к сожалению, с каждым разом подниматься после падения становится труднее. И мне много раз снилось, что у меня есть всё, чего я втайне хотел. И она была рядом. И пока она была со мной, ничто не было способно меня ранить. Но это сон. Простой коварный сон.       Я всё же слабый. Задыхаюсь в своих слезах. Никому нет дела до этого. Никто бы и не заметил.       Кричи, говори — какая разница, если не слушают всё равно? Никогда не смогут услышать правильно.       Пытаюсь успокоиться. На себя в зеркале смотреть противно. Всё лицо опухло. Судорожно пытаюсь стереть и без того постепенно засыхающие дорожки от слёз так, словно сейчас кто-то зайдёт в эту комнату. Мне надо возвращаться. Меня всё ещё не отпускает, но я справлюсь. Я умею делать вид, что хорошо справляюсь.       Переждав минут пять и оценив свой внешний вид, я всё же покидаю уборную и снова поднимаюсь наверх, где за барной стойкой меня по-прежнему поджидают Чонгук и пожилой бармен — старик Бусуйима. Он владелец этого заведения, переехавший в Токио из Киото — городка в Японии. Его территория, за которую он держится и не передаёт в наследство никаким внукам — этот хиленький бар, ставший родным для знающих это место людей. По словам Чона, он принимает любого в свои уютные и веющие надеждой стены, не позволяя пройти мимо. Чонгук, походу, не первый раз здесь. Я могу это сказать, судя по тому, что на протяжении последнего получаса выслушивал его дискуссию с хозяином заведения, перешедшую в спор. О самом старике же известно мало. Проще говоря, ничего. Мужчина никогда не говорил о своём возрасте или о чём-то личном, но с удовольствием слушал проходимцев, которые за стакан виски изизливали ему всю свою душу, открывая её нараспашку.       — То, что является идеальным, априори не имеет право на существование, — выносит свой вердикт, сидящий за барной стойкой парень лет двадцати трёх. Но я могу ошибаться. Я знаю достаточно фактов о Чон Чонгуке, которого встретил только сегодня. Это странно, да?       Я выгляжу моложе, хотя старше его. Одетый в свободную, потрёпанную светлую майку и такие же, но тёмные джинсы, я кажусь лишним здесь. У меня разбиты костяшки из-за вчерашнего срыва. У меня такой вид лица, словно я закинулся чем-то, пока отлучался на время. А тот же Чонгук, он…       — А ты что думаешь? — разворачивается ко мне, обращаясь, как к давнему приятелю.       … он хоть и обучается в Токийском университете на факультете права, чтобы в дальнейшем пройти курсы в Академии Полиции, а проявляет особую наглость в общении со мной. Может, я могу списать ему это на текилу, которую он выпил побольше меня. На его запястье блестит циферблат подаренных отцом за хорошую учёбу часов, что демонстрируют свою стоимость. Брюнет одет в выглаженную форму, в которую необходимо переодеваться, когда после пар он уезжает на практику в участок. Его мама обеспечила ему место благодаря знакомым, что всё ещё не ушли со своей должности. Так что Чон, завершая последний курс, набирается опыта.       Я толком и не помню, о чём вёлся диалог до, только про искусство всплывают фразы в голове.              — Про что речь? — хриплым голосом пробую уточнить, откашливаясь под конец и принимая заинтересованный вид.       — Он совсем нас не слушал, — вскидывая руки, досадно протягивает парень, обращаясь к бармену, нежели чем ко мне.       — Не трогай его, — даёт дельный совет Бусуйима. — Он уставший пришёл сюда. Конечно, ему нет никакого сейчас дела до твоих пьяных рассуждений, — старик отчитывает своего знакомого, протирая бумажным полотенцем стакан от разводов.       — В мире нет ничего совершенного, — даю ответ, не обращая внимание на чужие слова. Мне есть дело до всего, что хотя бы как-то сможет отвлечь меня от самого себя. И, может, сегодня я смогу заснуть.       Чонгук отпивает из стакана, громко возвращая его на стойку, за что получает неодобрительный взгляд со стороны хозяина бара.       — С тобой скучно, — Пожалуй, он прав. — Ты, кажется, знаешь больше меня.       Не знаю. Мне самому интересно было бы понять, с чего такие выводы.       Мы после его слов продолжаем сидеть в тишине. Благо за время моего отсутствия певицу заменил простой джазовый коллектив, наигрывающий что-то знакомое и приятное слуху. Молчание мне привычно. Бармен отходит от нас, отвлекаясь на подошедших гостей, занявших его приготовлением напитков и утянувших в короткую беседу. У Чонгука в стакане пусто, у меня же есть просто бутылка воды из холодильника, что я попросил достать у стажёра, который крутился возле Бусуйимы.       — Ты был в курсе, что Бродский, к примеру, картавил? — неожиданно для нас двоих спрашиваю, поскольку в моей голове всплыли пару строчек из его трудов.       — Во мне три полных стакана текилы и отсутствие культурного познания, — мычит младший с прикрытыми веками глазами, касается разболевшейся головы рукой и пробует приподняться на локтях, что держали его, пока он разложился на поверхности барной стойки. — Я, по-твоему, ебу?       — Теперь да, — я отчего-то слабо смеюсь, подрагивая телом. Этот звук разносится по всему периметру помещения, завораживая Чонгука, что раскрывает глаза и просто смотрит, не сводя взгляда.       Что я в тебе вообще нашёл, Чимин? Это сущая нелепость — судьба. Непредвиденная — случайность. Мы оба были пьяны, но почему-то создалось ощущение, что ты всё же меньше. Если честно, я даже не знаю, пил ли ты что-то вовсе в ту ночь. Когда я только перешёл порог бара, ты уже был там. Ты легко умеешь играть, когда надо.       — По его мысли, жизнь — это холмы, символизирующие взлёты и падения, движение куда-либо. А смерть — это всегда равнина, где образ жестокого города и застоя. Чужеродная тебе суета, невозможность взглянуть выше, вперёд, жить трудом ради грошей и страдать, когда можно уединиться, остаться в покое и любить. Только какой ценой?       — А мы с тобой где, получается, тогда?       — Мы в баре, а ты нихуя, кажется, не понимаешь, — и я уже тоже. Глаза слипаются, а Чон зависает со своими мыслями. И мы снова оказываемся в тишине. Не знаю, так ли я рад ей теперь.       Мне надо уходить, либо продолжать вести разговор, чтобы не заснуть прямо здесь. Я поднимаюсь, оставляю деньги на стойке, киваю бармену и думаю задвинуть стул, как моей руки касаются.       — Уже уходишь?       — Хочу прогуляться, — почти не вру.       Без слов Чонгук поднимается следом, прощаясь с Бусуйимой после того, как расплачивается.       — Я могу пойти с тобой?       Со мной? Я мнусь. Впервые не могу выдавить из себя хотя бы что-то. Пробую прислушаться к своей голове, но в ответ слышу лишь молчание. Что мне лучше сделать? Сказать: «Да» или «Нет»?       И эти его глаза. В них по-хорошему бы не смотреть. Ещё бы было вернее ничего не ощущать после одного взгляда в них.       В любом случае мы оказываемся вдвоём на улице. Я не давал точного ответа, но как-то нелепо кивнул головой, сам не до конца сообразив, что бы это могло значить.       — Я многое уже рассказал тебе о себе. Не поделишься хотя бы тем, как тебя зовут?       И так всегда. Я отдаю, и ты тоже должен.       Я не просил ничего рассказывать мне. Меня ничего и не интересовало. Я не люблю открываться незнакомым мне людям. Не вижу смысла в нашем разговоре и сейчас. Пару пройденных улиц, и мы дойдём до моей гостиницы, так что завтра утром никто из нас не вспомнит о ком-то, кого мы могли узнать сегодня ночью.       Я не хочу, чтобы меня вспоминали.       — Какие цветы ты любишь?       Я не хочу это знать, но мне надо дать ему хоть что-то. Непрошенного разговора не избежать.       Чонгук заметно задумывается, глядя себе под ноги.       — Маргаритки или ромашки, наверное, — неуверенно отвечает. — А к чему это?       Любопытный будущий полицейский. Всё ему знать надо.       — Слащаво, но неплохо, — больше себе говорю, пока шагаю по дороге. — Дейзи.       — А? — не поспевая за мной, спрашивает Чон.       — Называй меня Дейзи. На английский манер.       — Ладно, — он не понимает, но ему и не надо. — Имя ты мне не скажешь?       Не скажу. Мог бы, но не хочу. Пусть я останусь в его памяти каким-то странным парнем, чем позволю прежде всего себе перейти грань. Мне не нужны знакомства в этом городе. Я только пытаюсь понять, как тут жить. Я не хочу нагружать себя ещё больше. Даже если понимаю, что это наша первая и последняя встреча, всё равно из своих глупых принципов не хочу ничего личного рассказывать кому-то, кого более не увижу. Кому-то, кого не знаю и знать не хотел.       — Если захочешь узнать, пробьёшь в базе данных, ты ведь полицейский, — не хотел звучать грубо, но вежливости в моём тоне не проскальзывает.       — Я такими полномочиями не обладаю. Это тебе не фильмы, — качает головой и убирает руки в карманы рабочего пиджака. — К тому же, хочу уважать твои личные границы, поэтому, если посчитаешь нужным, когда-нибудь скажешь сам.       — Ты так уверен в нашей повторной встречи? — удивляет, потому что я нет. Радует, что больше вопросов не поступает.       — Жизнь покажет, может быть.       — Может быть, — шумно выдыхаю. Меня эта перспектива пугает.       — Мне могло показаться, но что-то поменялось в твоём голосе, когда ты назвал меня полицейским. Это был какой-то камень в мой огород или я неправильно всё понял? — всё же не прошло мимо. — Прости, я выпил. Могу нести чушь.       — Терпеть не могу тех, кто работает в полиции, — говорю прямо, давая понять, что не показалось. Выставляю ту правду, которую могу позволить ему узнать.       Но я вижу, насколько моё заявление потрясло парня рядом. Он хоть и пытается звучать как можно терпеливее и сдержаннее, пока уточняет, однако у него это плохо получается:       — Почему?       — Личная неприязнь.       Чонгук невольно вспоминает о сегодняшнем рабочем дне. Работа в полиции с её коллективом — тот ещё убийственный аттракцион, потому что люди, с которыми приходится делить одно пространство и обязанности, бывают, мягко говоря, «неприятными». Сколько раз его с начала практики осмеивали за недостаток знаний, навыков и принадлежащих хорошему полицейскому качеств. Сколько раз его маму в молодости подставляли, что иногда чуть не доходило до увольнения, пока не раскрывалась правда, что была на её стороне. Чонгук всё это видел своими глазами, но всё равно пошёл по её стопам. Он пообещал себе стать компетентным, честным и добросовестным сотрудником, потому доводит себя до эмоционального и ресурсного истощения на учёбе, чтобы быть везде лучше других. Приходить в бар, чтобы снять напряжение и забыть хотя бы на несколько часов о трудностях, поджидающих его за закрытой дверью, вошло уже в привычку.       Быть в этой жизни — уже непосильная задача, потому что для него жизнь и подразумевается под этим самым «быть».       — Я тебя загрузил? — прерываю тишину, пока достаю из заднего кармана джинсов пачку сигарет и коробок спичек. — Не против? — интересуюсь у парня, который слабо кивает мне. Не было смысла спрашивать согласие, когда конец сигареты уже горит ярким и незначительным огоньком. Но Чонгук и правда сейчас будто где-то не со мной. Не знаю, это так его задели мои слова или у него самого что случилось. — Замечательно, — делаю первую затяжку и смотрю вдаль. Говорить с самим собой тоже замечательно.       — Просто… — было начинает Чон, но останавливается. — Я не уверен, что ты поймёшь меня.       — Попробуй выразить свои переживания честно и ясно. Вдруг выйдет более-менее удачно, — посматриваю на него в ожидании. Между нами разница всего в год. Сомневаюсь, что я не смогу его понять.       — У меня такое чувство, когда вроде… Нет, — осекается, втягивает побольше воздуха, подняв взгляд к тёмному небу. — Когда стараешься, идёшь к желаемому, совершенствуешь себя, пренебрегая здоровьем, часами сидишь над работой ради результата, а по итогу оказывается, что все твои старания были напрасны.       Я медлю и, внимательно выслушав, пробую дать ему ответ:       — Есть такое. Я раньше был таким, как ты. А потом услышал совет. «Относись к таким вещам проще, и они легче будут даваться прямиком тебе в руки», — бросаю под ноги окурок, затаптываю его. — И мне он помог. Не сразу, конечно. Но он рабочий.       — Но я не могу относиться безразлично и расслабленно по отношению к тому, что мне значимо, — мотает головой в несогласии со сказанным Чон.       — Наш мир несправедлив от и до, так к чему удивляться или расстраиваться этому? — говорю так, будто у самого не было подобных переживаний. — Сколько не делай ради цели и успеха, всегда найдётся тот, кто будет на шаг впереди тебя. Кто-то более образованный или способный, рождённый в семье с достатком и поддержкой, знающий себе цену и пробивающийся любыми доступными путями к желанному, относящийся равнодушно к тому, что для тебя самого значит так много, а он может получить это просто так. Просто, потому что «лучше», как ты будешь себе это внушать, губя собственный потенциал. И пока ты не научишься принимать эту несправедливость без каких-либо обид, жизнь будет казаться той ещё сукой.       Чонгук с вниманием и сосредоточенностью впитывал в себя всё сказанное столь размеренно нежным и немного тихим ему голосом, осмысливая суждения блондина.       — На самом деле, я понимаю, что ты прав, но мне тяжело смириться с очередным поражением. Я вроде уже повзрослел давно, а до сих пор хочу недовольно топнуть ногой, когда вижу, как кому-то абсолютно незаслуженно достаётся то, ради чего я не спал ночами, работал не покладая рук, — вздыхает раздосадовано в ответ.       — Почему ты пошёл в полицию?       — К чему это?       — Ответь, — не хочу объясняться, но мне нужно знать почему. — Это важно.              — Я ещё в баре рассказал про свою маму, которая сама прошла через всё это. Но и мне самому всегда хотелось выполнять интересную и полезную обществу работу. Как бы то банально ни было, а для работы в полиции нужно иметь цель достигать справедливости день изо дня, даже если не часто получается сделать это, — со стороны слышится моё хмыканье, сопровождающееся несогласием или больше осуждением. И Чону только гадать остаётся из-за чего. Банальный ответ или личная неприязнь?       — Отчего в нашем мире трудящиеся люди оказываются в проигрыше, так? — оба без лишних слов понимаем, что именно произнесённое только что задевает сильнее чего-либо другого. — «Маска, которую люди носят в обществе, всегда интереснее, чем лицо, скрывающееся за ней», — я не вывожу этот диалог, мне хочется поскорее оказаться в своём номере, и в то же время мне хочется успеть донести свою мысль до конца, потому что поднятая парнем тема когда-то задевала и меня самого. Я достаю вторую сигарету, стараясь не концентрироваться на том, что тремор в руках никуда не делся. — Многим людям приходится выставлять себя в лучшем свете. Притворность это или нет, значения не имеет. Обычный факт. Изворачиваться и прогибаться необходимо, если не хочешь оказаться задавленным чьими-то ногами. Выстрой свой образ нерушимым, чтобы нельзя было придраться, потому что он и есть всё, что так надо увидеть другим в тебе. Не позволяй кому-то обличить твой обман и укоренившуюся внутри тебя глупость. В обществе судить тебя будут лишь по определённым, въевшимся каждому критериям, которым ты «должен» соответствовать, если не можешь противостоять всеобщему осуждению.              — Ты правда так считаешь? — задумавшись, интересуется брюнет, пока откидывает носками ботинок лежащие на земле камушки.       — Более чем, — затягиваюсь и медленно выпускаю пар дыма. Я не считаю, а знаю. Я сам такой же. Жизнь порой вынуждает быть таким. И когда-нибудь люди вокруг тебя начнут это видеть. — Без какого-либо обмана в этом мире не выжить. Если бы я был полноценно честен со всеми, с кем говорю, то поверь, я бы до конца своей жизни так и остался бы гнить один. Иногда без маски и определённого образа в жизни никак не обойтись. Думаешь, кто-нибудь хочет знать о моих проблемах, тайнах в душе, о которых лучше молчать? Люди, откровенно говоря, обманывают себя, когда говорят, что желают узнать тебя «настоящего». Никто из них не стал бы тебе открываться сам. Порой нам не стоит знать всю правду, как бы того ни хотелось. Меньше знаешь — крепче спишь, ведь так? Большинство могут очароваться тобой. Той версией тебя, с которой ты сам не знаком. И тут уже, к сожалению, ничего не поделаешь, — стряхиваю пепел на асфальт, и понимаю, что далеко захожу своими словами, но меня слушают. Не перебивают. — Многое контролировать можем только мы. Не стоит давать обещаний, если знаешь, что никогда их не выполнишь. Не стоит раскрывать свою душу нараспашку, потому что тебя примут таким лишь единицы. Не стоит создавать в своей голове идеальный образ партнёра, делая его тем, кем он никогда не будет. Не надо быть философом или гением для понимания одной простой истины. «То, что является идеальным, априори не имеет право на существование». Твои слова, помнишь? — Что-то знакомое должно было всплыть в памяти брюнета. — Боже, как мы к этому вообще пришли? Не с того всё началось ведь, — у меня раскалывается голова. Я делаю последнюю затяжку и ощущаю сухость в горле.       — А я… Каким тебя сейчас узнал я? — судя по тону голоса, кое-кто явно успел протрезветь за время моих рассуждений.       — А сам как думаешь?              — Если бы я знал, то не стал бы спрашивать, не считаешь?       — Нет, — не соглашаюсь, — спросил бы, чтобы подтвердить свои домыслы.       Лучше не задавать вопросы, если не хочешь узнать ответы, которые в большинстве случаев не обрадуют.       Время заканчивается, мы уже прошли большую часть пути. В паре шагов виднеется автобусная остановка, недалеко от которой находится моя гостиница.       — Мне туда, — указываю в направлении места, где остановился. — Доброй ночи, что ли, — неловко топчусь на месте, желая попрощаться и уйти.       — Или утра, — исправляет Чонгук, наблюдая за постепенно светлеющим небом от приближающегося рассвета. На часах время близится к 4:07. — А мне туда, — парень указывает в сторону, от которой мы шли весь этот путь. Наступает неловкая пауза. Чону становится забавно от моего выражения лица. Парню через пару часов на учёбу, а после снова на работу. Зачем он пошёл за мной, если теперь ему возвращаться обратно?       — Ты… Боже, — я его не понимаю, и не хочу пытаться вообще понять, — иди уже, — киваю и отхожу от него, пока он провожает меня не менее уставшим взглядом.       — И как мне тебя искать потом? — вдогонку уходящему мне напоследок спрашивает негромко парень, осознав, что правда не знает ответа на заданный вопрос. Но я его слышу. Улица пустая, и его голос доносится до меня.       — Узнаешь меня по вскрытым венам, — посмеиваюсь, вспомнив фразу, которую где-то увидел когда-то, и удаляюсь всё дальше от него.       — Придурок, — бурчит себе под нос Чон, не оценив моего юмора. Он ещё какое-то время наблюдает за чужой спиной, после разворачивается и шагает обратно к району, где сможет свернуть к своему дому.       

***

      Но мы встретились ещё раз. Правильнее уточнить, что ещё несколько раз. Иными словами, если не скрывать, то общались мы уже около месяца, и владелец бара, в котором происходила половина наших встреч, смело называл нас приятелями.       Так я узнал, что учёбу Чонгук закончил ещё в конце марта, а семья помогла ему начать обучение раньше положенного в академии. Однако времени свободного больше ему это не дало. Этот год был последним, и он рассказал мне о своих дальнейших планах. Оказывается, жить в Токио дальше он не собирается. По его словам, этот город слишком оживлённый для него, и было бы лучше переехать куда-нибудь, где потише и поспокойнее. И я не могу не согласиться с ним, потому как сам приехал в Японию не для того, чтобы потратить все свои деньги на столичные развлечения. Быстрый темп жизни здесь высасывает из меня силы. У старика Бусуйимы мы узнали о различных префектурах, где можно поселиться. Получилось так, что за все годы обучения, Чонгук не видел почти ничего в стране, кроме стен своей съёмной однушки. Его родители остались в Корее, а парень переехал сюда, чтобы получить образование и иметь возможность навещать свою дальнюю родственницу, которая живёт на острове Хоккайдо. Только он к ней съездить не успел, её не стало три года назад, а домик, в котором она жила пустует. Отец Чонгука, что получил его по наследству, давно предлагал сыну съездить туда и посмотреть, в каком состоянии он находится. Его время от времени семья Чон сдавала в аренду туристам, думала продать, но сейчас он стоит понапрасну. И я понятия не имею как брюнету пришла в голову идея съездить на остров к этому домику летом.              «Ты можешь пожить у меня», — предложил тогда Чон, стараясь особо не смотреть в чужие глаза. Те порой замечают слишком много.       «У меня плохой сон, знаешь ли», — не понятно было, как расценивать полученный ответ.       «А… — не без удивления, — мы будем вместе спать?»              «М?.. — заминка в разговоре распространилась в обе стороны. — А у тебя больше одного спального места?»       «Где захочешь, там и будешь спать», — Чонгук не знал, радоваться или огорчаться тому, что да. Место не одно.       «Я подумаю».       Спать я не смогу. Жить? Мы друг другу горло перережем с большей вероятностью, чем найдём гармонию. И меня не могло не волновать, как быстро мы вообще пришли к этому разговору. Я знаю, что для себя ничего не потеряю, но Чонгук… Он хочет уехать отсюда тоже, но насколько? Что ему делать со своей учёбой и стажировкой? Как не отказаться от одного в пользу чего-то менее важного?       И я правда думал. Долгое время не давал ему ответ. Близился уже конец июля. Программа курса в академии должна была скоро закончиться. И тогда у него на руках будет уже два диплома, с которыми он может устроиться где угодно. Мне самому необходимо найти работу, потому что тех денег, что я получаю за ежедневную уборку бара, не хватает. А платить надо за своё спальное место и продукты. Хотя я особо не покупаю ничего в круглосуточных магазинах, есть не хочется, а если и хочется, то Бусуйима порой угощает чем-нибудь сытным. Потому выходит, что нас двоих в Токио особо ничего и не держит, так отчего я всё ещё медлю с ответом?       Чонгук приятный парень. Мы нашли с ним общий язык, и мне нравится проводить свои свободные минуты в его компании. У нас будет свой домик возле моря, возможность устроиться где-то рядышком на работу. И больше разговоров на темы, которых, кажется, слишком много. Так что даже если это будет ошибкой, я хотя бы не жалею сейчас, когда говорю ему: «Собирай свои вещи, и поехали уже скорее подальше отсюда».

***

      «…Ты же знаешь, что помню».       Я каждую мелкую деталь храню в своей памяти, потому что боюсь ответить когда-нибудь на твой вопрос отрицательно. Никогда бы не подумал, что в таких обстоятельствах случайно повстречаю тебя, перевернувшего мою жизнь. Того, ради кого я не остался жить в Токио. Ты был растерянным и покинутым, словно не понимал, где находишься. И мы нашли выход. Вместе, как казалось тогда.       Я тогда ещё не осознал, что ты приехал в Японию не для того, чтобы начать новую жизнь — ты хотел покончить со своей.       Непринуждённо ты делился со мной своими мыслями и желаниями. До сих пор не могу выкинуть из головы наш диалог, когда ты сказал:       «У меня была мечта. Мне, знаешь, хотелось отправиться в путешествие по разным странам, чтобы найти ответы на важные для меня вопросы, и я здесь, только те вещи, что раскрылись мне, больше не вызывают никаких чувств, кроме разочарования. И жизнью, и собой, — он много думал об этом. Не мог понять, где сделал неверный шаг. Пытался убедить себя, что если решил так и сделал, то никак иначе не могло бы и быть. — Пока мои одноклассники мечтали о поступлении в престижные вузы или о высокооплачиваемой работе в будущем, единственное, чего мне хотелось — это уехать сюда. Объездить всю Японию, завести кошку и трагично, хотя, по большей части, жалко покончить с собой где-нибудь в переулке с видом на море».       «Ты отбитый нахуй, знал об этом?»       «В моей голове это выглядело романтично», — пожимает плечами без улыбки с задумчивым видом.       Жаль, что тогда я не мог предвидеть ничего. Не смог распознать правду в твоих словах. Потому что тебе удалось исполнить свою мечту. Но стоило ли оно того?       Мы ведь оба знаем, что дело было не в ней. Дело было в том, что и кого ты оставил у себя дома. То, что ты так и не смог отпустить, смирившись. То, о чём ты так и не смог поговорить со мной. Всё то, что ты держал у себя внутри под тысячью замками.       И всё это так, блять, неправильно.       Это не жалко. Не романтично. Не трагично. Не глупо.       Это был твой выбор. Я не мог бы его изменить. Никто бы уже не смог.       И я мог бы сказать, что ты предусмотрел абсолютно всё, но кое-что ты всё-таки упустил. Кошка. Она осталась. Как и я. Что нам теперь делать? Эгоистично, однако ты не оставил выбора. Ты не рассчитывал, что найдёшь в Японии что-то, заставляющее тебя вернуть тягу к жизни. Кого-то, кто покажет тебе, что такое любовь и настоящая семья. Мне хотелось бы глупо верить, что это была случайность, несчастный случай, но на бумаге ясно пропечатано обратное. Сейчас я задаюсь лишь одним вопросом.       Если я пытался дать тебе всё возможное, то что могло сбить с пути? Всё, казалось, наладилось. Нет? Что по тебе пришлось так сильно и режуще, не оставив ни одной светлой мысли в голове?

***