по планетам до рассвета

Если бы перед Казухой положили лист в клетку и велели написать пару строк о своей жизни, он бы не справился. Без преувеличений — ему нечего сказать, кроме того, как все достало. В свои восемнадцать он знал только о царствующей несправедливости и о том, что собаки лучше людей. Наверное, все пошло по наклонной еще в день его рождения. А может, и раньше. Казуха был зол, но не обижен. Он научился находить в одиночестве хорошее и довольствовался этим. Даже когда его рюкзак снова и снова выбрасывали из окна, ломали все его ручки и карандаши аккурат перед важными контрольными, выливали на голову липкий сок, а в раздевалке перед физкультурой прятали сменную обувь. Иногда прятали обе пары — вот как сегодня. Домой он полз, обливаясь потом, и ступал босыми ногами по нагретому апрельским солнцем асфальту. В прибережных городах лето начиналось намного раньше, чем в других регионах. Его одноклассники порой перегибали палку, но Казуха не назвал бы это буллингом — так, подлянки подростковые. И пусть обидно до слез, он никогда не жаловался учителям, а бабуле, единственному живому родственнику, — тем более. Не хотел заставлять ее волноваться лишний раз. Стерпеть очередной плевок от жизни ему ничего не стоило. Он жил в маленьком прибрежном городке, бедно жил, но не горевал по этому поводу. Какой толк в деньгах, если за них он не сможет купить себе парочку верных друзей. Да даже одного с головой хватило бы. Пока Казуха шел и размышлял, жжение в ногах постепенно становилось невыносимым, нежная кожа пекла, словно он по лаве ступал, и каждый шаг сопровождался болью. Ему посчастливилось дойти до набережной, где прятался скрытый спуск к небольшому дикому пляжу — к воде. Мало кто знал об этом тайнике, поэтому Казуха частенько захаживал сюда после уроков, а летом так вообще чуть ли не ночевал. Берег был частично песчаным, деревьев росло много, и они создавали необходимый в жару тенек. Он бегом преодолел эти ужасные несколько десятков метров, забежал в воду и облегченно выдохнул. Кажется, придется ждать тут до вечера, пока дорога не остынет. До дома он просто не дойдет — ноги волдырями покроются. Здесь пахло морской водой, а обильная растительность помогала поддерживать какой-никакой холодок. Казуха обернулся в поисках места, куда можно было уронить зад, и неловко замер, обнаружив, что был не один. Лицо сидящего на песке парня показалось ему знакомым, и он решил подойти ближе. Ровный нос, щуплое длинное тело, впалые щеки и прическа горшок. Он сидел, сгорбившись, обнимал руками колени и смотрел куда-то вдаль. Если память не изменяет, парня звали Скарамуччей, и он был таким же аутсайдером в их школе, как Казуха. Только вот главное отличие между ними заключалось в том, что Скарамуччу не обижали — тот не позволял. Он мог ударить, мог напасть в ответ, мог громко сказать кому-угодно о дураках, позволяющих себе слишком много. У него был авторитет отшельника, но такого, какой мог дать сдачи, и поэтому к нему не лезли. Казуха позволил себе наглость сесть рядом и уложить голову на колени. Скарамучча даже не вздрогнул, не глянул в его сторону. Он редко видел Скарамуччу в стенах школы, но каждый из тех редких моментов оставлял странное впечатление. В его пустых синих глазах отражалась бесконечная скука — взгляд, который Казуха, казалось, видел каждое утро в зеркале. Он втайне грезил желанием поговорить с ним. Быть может, у них нашлось бы что-то общее. По крайней мере Казухе хотелось надеяться. — Жарко сегодня, — сказал он, просто чтобы разогнать тишину, но Скарамучча продолжал сидеть неподвижно. Единственное, что отличало его от восковой фигуры: он не таял на солнце. Казухе вмиг стало некомфортно, кожу обожгло стыдом. Он вытянул ноги, давая волнам мочить пульсирующие стопы и школьные брюки. Ну вот, даже в кругу своих клоуном оказался. Наверняка Скарамучча не просто так выбрал столь тихое место: может, случилось что, может, хотел сбежать ото всех, может, молчал потому, что не хотел говорить с бесхребетным человеком. А может, он вообще до этого момента не знал о его существовании — и тогда попытка заговорить выглядела еще более крипово. Казуха вздохнул и неуклюже поднялся на ноги. Он собирался пробыть здесь до вечера, но похоже планы поменялись. Теперь ему было слишком неловко оставаться здесь. Даже если на другой конец пляжа уйдет — легче не станет. Возвращаться на раскаленный асфальт не хотелось, но когда он вообще в последний раз поступал так, как хотелось ему. Пробежкой доберется до ближайшей тени, потом до следующей. И так снова и снова, пока до дома не дойдет. Исполнением мечты или закрытием гештальта эту позорную попытку поговорить назвать нельзя, и Казуха искренне надеялся, что Скарамучча просто забудет о ней. Уходя, он не увидел, но синяя макушка все же обернулась на него. Нахмуренных бровей тоже не заметил. Скарамучча задумчиво поджал губы. Как только тощая фигура Казухи скрылась, он вернулся к разглядыванию горизонта: — Ну и фрик. *** Когда Казуха снова приходит на набережную, он находит Скарамуччу в той же позе и на том же месте, что и пару дней назад. Ему на секунду кажется, будто тот и не уходил никуда, но быстро отметает эту глупость. Он видел его сегодня несколько раз в школьных стенах, да и одежда другая. В этот раз Казуха забрел сюда не по нужде: ноги все еще болели, он даже прихрамывал, но хотя бы в обуви был. Он здесь, чтобы потянуть время, потому что расцветающий синяк на щеке и скрывающие ожоги от сигаретных бычков бинты на руках объяснить сложно. Он здесь, чтобы сочинить байку для бабушки. И пусть Скарамучча его простит — сегодня в этом месте Казуха нуждался не меньше. Он выбрал себе место подальше, воткнул в уши наушники и начал перебирать идеи. Сказать, что упал? Может прокатить, но как объяснить тот млечный путь из ожогов на предплечьях? Списать на болячку или аллергию какую? Сказать, что комары погрызи, он перестарался и расчесал укусы в кровь? Все это такой абсурд. Ему оставалось дотерпеть до выпускного всего месяц, и сегодня одноклассники решили повысить планку: оставить следы издевок на видном месте. Казуха обнял руками колени и спрятался в них, прикрыв глаза. Из дешевых китайских наушников звучала мелодия, чудовищно жестоко искажая голос солистки из Paramore. Он вздохнул, поднимая голову, и боковым зрением заметил тело. От неожиданно появившегося справа Скарамуччи у него сердце в пятки ушло, а изо рта невольно вырвался короткий визг. Он шустро вынул из ушей наушники. — Не трясись, — Скарамучча медленно моргнул, — я спросить. Казуха кивнул. И опустил голову, чтобы спрятать синяк за длинной челкой. Он вопросительно промычал, и Скарамучча вдруг схватил его за шею. Грубо схватил — Казуха уже начал представлять, как тот тащит его на глубину, чтобы утопить, потому что он посмел посягнуть на его территорию. Казуха совсем забыл, что пляж ничьей собственностью не являлся — так страшно ему было. Но Скарамучча не стал его топить, даже затрещину не дал. Он просто смотрел на его пострадавшую щеку, игнорируя бегающий испуганный взгляд, а потом отпустил. — Нравится получать по лицу? — Что, прости? — Ты глухой? Меньше слушай сопливые песни на полной громкости, — Казуха покраснел щеками и поспешил нажать стоп на проигрывателе. — Ну? Тебе по приколу, когда тебя бьют? — Очевидно, что нет. — А почему тогда ты весь трясешься, а они нет? Его вопросы были странными. Казуха не знал, что сказать. Казалось, что любой ответ Скарамучча посчитает глупым и смехотворным. Он поежился — неуютно. Когда он видел Скарамуччу издалека, тот не казался таким угрюмым и резким, скорее отрешенным. Сейчас его ожидания безжалостно разбивались о нечитаемое лицо напротив, и он все отчетливее начинал понимать, почему к Скарамучче не только задиры, но и в целом никто не подходил. — Что я один могу против толпы? — все же спросил Казуха дрогнувшим голосом. — У меня одна ляжка, как бицепс любого из них. Давать сдачи заведомо провальная затея. — Логично, — Скарамучча цокнул, соглашаясь, и ногтями стал ковырять вавки на губах. — Но я не об этом. Мог бы пожаловаться и не позориться больше изо-дня в день. — У тебя все так просто, — Казуха фыркнул. — Думаешь, у всех глаза на заднице? Учителям просто дела нет. — Твоим родителям тоже? Казуха в полном шоке уставился на него. Скарамучча зевнул. — У меня только бабушка есть, и ей не плевать. Просто у нее проблемы с давлением и проверять, насколько быстро кондратий может хватить, не хочу. Скарамучча ничего ему не ответил. Он отвернулся, снова занимая себя разглядыванием горизонта. Солнце понемногу опускалось, пряталось за облаками и окрашивало небо в яркий янтарный. Казуха чувствовал себя странно после разговора с ним. Не тревожно и не испуганно, просто… Странно. И зачем только Скарамучча подходил? Тот не переставал жевать губы, и Казухе было больно на это смотреть. Он больше ни слова не произнес, поэтому минут через десять тупой тишины Казуха снова включил музыку и принялся размышлять о том, как будет оправдываться. Ничего, кроме «упал» в голову не лезло. Может, не такой уж это и плохой вариант. Еще через полчаса Скарамучча вдруг встал на ноги и поспешно удалился с пляжа, не потрудившись бросить ему что-нибудь на прощание. Удивительным для Казухи было то, что все это время единственным развлечением Скары был закат. Такое тухлое времяпровождение казалось ему пыткой, но Скарамучча не выглядел скучающим отнюдь. Ему было интересно, о чем тот размышлял, но спросить ни за что не осмелился бы. *** На следующий день никто из одноклассников его не трогал. Казухе казалось это странным, но тревогу он не бьет. Наверняка те просто ждали, пока пройдут его синяки, чтобы позже наделать новых. Но спустя неделю он все еще остается нетронутым, и вот это уже действительно странно. Ни одна его вещь не вылетела с окна, ни один раз его и пальцем не тронули. Он ловил их взгляды, хмурился, когда поспешно меняли угол обзора некогда пылающие злорадством зрачки. Казуха пока не понимал, как к этому относиться, и можно ли радоваться тому, что последние недели в школе он проведет спокойно. Ему было страшно рано радоваться, поэтому на всякий случай думал, что такое поведение — затишье перед бурей. В пятницу он снова решает пройтись к дикому пляжу. Казуха не знает почему и для чего, но хотел бы застать там Скарамуччу еще хоть раз, поэтому заглядывал каждый день после школы и не задерживался, когда нужной фигуры не находил. Сегодня удача улыбнулась ему: парень сидел практически у самого берега, неизменно разглядывая воду. Казуха поспешил спуститься к нему. — Тебе нравится море? Скарамучча от внезапного вопроса над головой вздрогнул. Казуха удивился: неужели не слышал его шаги? Он уселся рядом и пытливо обвел взглядом овал нахмуренного лица. Боковым зрением он зацепился за руку. Она была безбожно изодрана: костяшки в ранах и ссадинах кровоточили и еще не успели покрыться корочкой. Смотреть на это месиво было больно, поэтому Казуха отвернулся. — Что с руками? — Какая тебе разница? — Скарамучча невесело фыркнул, поворачиваясь к нему лицом. — А тебе какая разница была до моих синяков? Тот нахмурился и сдулся. Казуха уже второй раз наблюдал картину, где Скарамучча без боя принимал поражение. Обычно такие вредные люди как он еще и упертые страшно. В бублик свернутся, но чужой правоты не признают. Скара же просто корчил лицо недовольное, но не возникал. — Я упал. — Обычно на внутреннюю сторону ладоней падают, — хмыкнул Казуха. — Много ты о падениях знаешь, — его возмущение было похоже на ворчание кота. Казуха невпопад прыснул от смеха. Его плечи затряслись, а из рта вырывался тихий хохот. Скарамучча рядом напрягся, зыркая вопросительно, и он поспешил объяснить: — Прости, ты так забавно огрызаешься, — он прикрыл железки на зубах рукой. — Ну, знаешь, обычно на занудство отвечают пинком, а не ворчанием. — Эй, ты за кого меня держишь? — Скарамучча нахмурился еще сильнее. — Я не собираюсь становится частью этой тупой иерархии, где слабые пресмыкаются, а сильные правят. — Почему ты принимаешь это на свой счет? — Казуха склонил голову, как попугайчик. — Если бы я тебя боялся, изначально даже подходить не стал бы. Скарамучча не ответил ему. Казуха подобрал к себе колени и хотел было лечь на них, но вспыхнувшая в щеке боль заставила его громко зашипеть и выпрямиться. Скарамучча несколько секунд взирал на то, как Казуха корчится, прижимая руку к больному месту. — А я думал ты бедный. — Что? — У тебя брекеты стоят. Казуха округлил глаза и прикрыл рот рукой. Когда его ударили неделю назад, больше всего пострадала внутренняя часть щеки: она настолько сильно поцарапалась о железки на зубах, что приходилось подкладывать сооружения из марли. Сейчас раны практически затянулись, но самые глубокие царапины до сих пор давали о себе знать. — А к чему тут бедность? — Ты тупой? Стоматолог — это тебе не на маникюр за пару сотен сходить. — Мне делали их в кредит, — Казуха нахмурился. — У меня была диастема и прикус неправильный. — Круто. А покажи резиночки. Он растерялся, но зубы показал. Скара подвинулся ближе. Ровные нижний и верхний ряды были обтянуты красными резинками, и это привело его в восторг. — Завидую, блин, — Скарамучча вздохнул и упал задницей обратно на нагретое место. — У меня вот зубы с рождения ровные и брекеты ставить нет нужды. А я хотел бы. Выглядит мощно. Я бы синие резинки натянул. Или розовые по-приколу. — Ты шутишь сейчас? — Казуха в ужасе хлопал на него глазами. — Меня за эти железки прозвали нердом и начали издеваться. — Они все жалкие просто, — Скарамучча фыркнул и поднялся на ноги. — Ты тоже недалеко ушел, если хочешь знать. Но брекеты у тебя все равно зачетные. Казуха проследил, как тот сделал несколько шагов в сторону подъема и окликнул: — Ты так и не сказал, что с твоими руками! Скарамучча остановился, обернулся и вдруг оказался рядом с ним. Нагнувшись к его уху, он с ухмылкой произнес: — Готовил будущих пациентов для твоего ортодонта. А затем так же быстро удалился. *** Что значила та загадочная фраза Казуха понял только спустя пару дней. В среду было ужасно жарко, еще и две математики подряд. Он не назвал бы себя глупым, но гуманитарные науки заходили ему куда проще точных. А еще, да, там его учителя не держали за клоуна. Странно это, когда даже взрослые люди ведут себя не лучше озлобленной глупой детворы. В любом случае, сегодня их отпустили пораньше — не пришлось терпеть этот зверинец лишний час. Не успел он выйти из школы, как замер. На крыльце разворачивалась драка, и наблюдать за этим было странно. Странно, потому что Казуха, который обычно был жертвой, в этот раз наблюдал за избиением со стороны. Скарамуччу пинали руками и ногами, но он упрямо пытался дать сдачи трем окружавшим его подросткам, и у него это даже получалось. Правда, один против толпы побеждает разве что в глупых фильмах, а Скарамучча отнюдь не Мэри Сью. Если драка затянется, его попросту до смерти забьют волейбольной обувью. В голове всплыла одна-единственная мысль: нужно помочь. Нужно, однако ноги будто пригвоздило к полу. Казуха пребывал в шоке, потому что ранее свидетелем буллинга ему не доводилось быть. Всегда он был непосредственно участником и всегда исключительно грушей для битья. Он не подозревал, насколько ужасно это выглядит, насколько жестоко стоять и бездействовать, пока человеку отбивают печень. Внезапно Казуху ударило входной дверью, заставляя таки сдвинуться с места и вынырнуть из задумчивости. Возмущенные голоса выходящих девушек он пропустил мимо ушей, потому что резко сорвался с места в сторону эпицентра драки. Так вот оно что. Казуха действовал не как герой, нет. Он был тем еще трусом и, по природе своей, в жизни бы не полез бить лицо человеку, на голову выше его самого. Особенно, если таких три. Он выкрикнул имя Скарамуччи, привлекая внимание, и пока все на секунду зависли, воспользовался возможностью удрать. Вот, что имел в виду Скарамучча. Казуха на ходу схватил парня за предплечье и потянул прочь. Скарамучча не сопротивлялся, послушно бежал туда, куда вели чужие трусливые ноги. Он не отказал себе в удовольствии обернуться и показать задирам окровавленный фак. — Поделом вам, ссыкухи! Только слабаки лезут на одного втроем! — Скарамучча громко рассмеялся и позволил Казухе утянуть его прочь с территории школы. «Готовил будущих пациентов для твоего ортодонта». Да Скарамучча просто завуалировал битье рож о свой кулак этой загадочной фразой! Они пробежали еще несколько сотен метров, прежде чем дыхание сперло к чертям. Добрались аж до сквера, что прилегал к церкви. Скарамучча оглянулся в поисках места, куда можно присесть. Не найдя такового, он просто завалился на свежескошенную зеленую траву в белой футболке. Казуха упер руки в колени и пытался отдышаться. — Просто скажи, зачем? — он закашлялся и тоже свалился на газон, чтобы найти в рюкзаке бутылку воды. — Хотел показать им, что они только таких дохликов как ты бить горазды, — Скарамучча хмыкнул. Руки болели адски, но он не подавал виду. Этими кулаками он отпинал трех балбесов уже дважды, и, если потребуется, — пойдет на стрелу в третий раз. — Сказал, что теперь их очередь быть принимающими. Сделав несколько глотков воды, он предложил бутылку Скарамучче. Тот схватился за нее, но забрать не смог — Казуха вцепился в нее мертвой хваткой, с ужасом взирая на растрощенные в хлам руки. Скарамучча легонько хлопнул его ладонью, и он все же позволил ему смочить горло. — Мне кажется, тебе надо накладывать швы. — Что? Нет, не включай ипохондрика, — Скарамучча до дна осушил бутылку, смял ее и кинул в Казуху. — Это заживет через месяц. Главное матушке не показывать, а то снова запрет в четырех стенах. — Давай хотя бы промоем. Раны открытые, могут загноится, — Казуха умоляюще смотрел на безразличного парня, что прикрыл глаза и сложил руки на животе. Невооруженным взглядом было видно, как те мелко дрожали. — Тебе же больно. Пожалуйста. — Ладно, господи. Только прекрати ныть. — Я быстро. Тут аптека рядом. Честно, когда Казуха бежал к нужному зданию в паре жилых домов отсюда, он думал, что Скарамучча сбежит. Но по возвращении тот смирно лежал на своем месте, и если бы Казуха не был в курсе происходящего, принял бы Скару за пьяного в отключке или, на крайняк, мертвого. Он не стал его тормошить, просто взял руку и обильно залил хлоргексидином. — А почему не печет? — А должно? — Я однажды обоссался от боли. Без приколов, — Казуха выгнул бровь. Чем таким надо было обрабатывать, чтобы болело больше, чем сами раны. Уловив вопрос в его взгляде, Скарамучча поведал: — водка. Я подрался на какой-то тусовке, а из обеззараживающего там только коньяк и спиртяга была. Ну я и подумал: чем больше градус, тем лучше. — Глупости, — Казуха вздохнул и вернулся к промыванию рук. — Этим ты только больше травмировал себе кожу. — Зато шрамы зачетные остались, — Скарамучча довольно улыбнулся. — Моя собака тогда пыталась вылизывать мне костяшки, но я то знаю, чье дерьмо она подъедает в тихую. Занесла бы туда гадостей втрое больше. — У тебя есть собака? — Да, большой старый лабрадор, — его улыбка из самодовольной превратилась в теплую. — Лаки зовут. — Круто, — Казуха переступил через него, падая задницей около второй руки. Первую он уже засыпал ксероформом и замотал бинтом. — Всю жизнь мечтаю о собаке, но знаю, что не смогу оплатить лечение в случае чего. — Могу притащить тебе своего. Он от скуки подыхает в том дворце, — Скарамучча тяжело вздохнул. — И я вместе с ним. Казуха забавно поднял брови и наклонился к его умиротворенному лицу. — Ты живешь во дворце?! — Я образно, — забинтованной рукой он отстранил лицо Казухи подальше. — Но дом у нас реально большой. Мама постоянно пропадает на работе, она что-то типа бизнесвумен, а из развлечений только приставка да комп. Иногда еще фрисби погонять можно, но Лаки уже старая для таких игр. Ей бы только на ноги мне свою тушу положить да дрыхнуть целый день. Казуха представил. Плохо наверное это, когда есть все и в то же время — ничего. Раньше он думал, что такая шляпа, как одиночество, волновала бы его в последнюю очередь, будь у него деньги или хотя бы предки богатые. А позже пришел к выводу, что даже так без друзей все это не имело значения. Но у Скарамуччи все еще был пес, а это уже больше, чем ничего. Один безмолвный друг — тоже друг. У Казухи даже такого не было. — И когда покажешь ее? — Да хоть завтра, — Скарамучча поднял забинтованные руки над лицом и крепко сжал в кулаки — проверить хватку. Руки все еще дико дрожали от боли, а на белоснежных бинтах расплылись пятна крови. У Казухи явно был опыт в перевязке. — Спасибо. *** Они действительно встречаются следующим же вечером на набережной. Впервые не по воле случая, а по договоренности. А еще впервые не в школьной форме. Тканевые шорты, что едва доставали до середины бедра, делали Скарамуччу визуально длиннее, хотя разница в росте у них если и была, то совсем незначительная. А еще на нем была та же футболка, что и вчера — Казуха понял это по кровавым пятнам. Скарамучча в этот день впервые смеялся и улыбался ему без ехидства. Казухе это льстило, а еще заставляло трепетать что-то в груди. Обычно хмурый и нечитаемый, сегодня Скара превратился в самого обычного подростка. Он не побоялся залезть в воду по пояс и промокнуть до нитки, не щадил Казуху, когда они начали играть в войнушки, брызгаясь водой, дурачился со своим псом, обваливаясь в песке и грязи. А еще выяснилось, что Казуха был почти на год старше. Девять месяцев и двадцать шесть дней — они посчитали, делая вычисления на мокром песке пятками. Скарамучча впервые не поднимал тему издевательств над Казухой, хотя обычно только это его в нем и чесало. Вместо этого он хвалил его брекеты и заставлял открыть рот пошире, чтобы поглазеть. — А целоваться с ними не больно? — вдруг спросил он. — Без понятия, я никогда не пробовал, — Казуху этот вопрос немного смутил. Они вымотались и сейчас лежали на песке, головы уложив на такую же мокрую Лаки. Собака у Скарамуччи была потрясающей, она была доброй, и Казуха с первого прыжка нашел с ней общий язык. Солнце уже село, однако небо продолжало гореть ярко красным, отражаясь в неспокойной морской воде. Было довольно холодно, однако лежание бок о бок не позволяло зубам стучать. — А без брекетов? — Тоже не было, — Казуха стал ковырять ногти на руках. У него никогда не было девушки или хотя бы друга, чтобы обсуждать все эти штучки вроде объятий и поцелуев. Подобные темы его жутко смущали. — А я целовался, — Скарамучча зачесал мокрую челку назад, открывая лоб. Казуха подвис на этом. — Странное слюнявое нечто, но член от чего-то стоял. — Господи, не хочу слышать, — Казуха накрыл лицо руками и пнул хихикающего парня локтем. — Какая ты неженка, — Скарамучча расхохотался еще больше от того, как Казуха по-детски задергал ногами. Ночь неумолимо приближалась, домой бы топать, завтра отнюдь не суббота. Но как же не хотелось заканчивать эту идиллию. Хотелось лежать так на берегу, чувствовать, как вода омывает босые ноги, греться о чужой бок и болтать о глупостях. У Казухи никогда не было ничего подобного. Этим же занимаются друзья, да? Как назвать это чувство, что захлестывало по самые кончики пальцев? Веселье? Да, ему было весело, но это не то. Чувство тревожное и волнующее, оно воодушевило, грело, как тепло чужого тела, и вместе с тем душило пронизывающим холодом. Надежда для Казухи была относительно новым чувством. Он чувствовал себя пьяным, но кроме морской воды в рот сегодня ничего не попадало. — Казуха, — Скарамучча впервые звал его по имени. Кожа покрылась мурашками. Казуха списал это на холод и вопросительно промычал. — Будешь моим другом? — Мы что, в яслях? — он перевернулся на бок, сталкиваясь взглядом с бессовестными синими радужками. — Придурок, — Скарамучча фыркнул, заметив морщинки в уголках его глаз. Он уже выучил, когда Казуха улыбался не только губами, а по-настоящему. — Можешь угорать сколько влезет, но друзей я последний раз заводил в детсаду. В душе не чаю, как по-другому предлагают дружбу. — Я и сам понятия не имею, — Казуха перекатился на живот, оказываясь около мордашки Лаки. Она лизнула его соленую щеку. — Хорошая девочка, — и улыбнулся широко. Он продолжал чувствовать на себе выжидающий взгляд и вскоре закатил глаза. — Ну конечно же да. Скарамучча усмехнулся и отвернулся к морю. Где-то вдали волны разбивались о бетонные колонны моста, а небо начинало темнеть. Казуха почувствовал легкий толчок в бок — Лаки снова пыталась привлечь его внимание. Он улыбнулся и погладил собаку по голове. — Знаешь, — вдруг сказал Скарамучча. — Ты странный. Но не так уж плохо. Казуха не знал, что ответить — да и нужно ли? Вместо этого он просто смотрел на море и думал о том, что чувствовал себя в эту минуту всемогущим. — Да, — Скарамучча кивнул самому себе, — будешь покупать мне малиновое пиво. Так у Казухи появился первый друг. А у Скарамуччи первый человек, чье благополучие волновало больше собственных сбитых в кровь рук.