по планетам до рассвета

— Как он? — Мам, ну что за вопросы? — Скарамучча цокает. — Я просто переживаю. Он дулся и злился. По большей части из-за того, что оказался абсолютно бесполезным в сложившейся ситуации. За те два с хвостиком года, что они знакомы, возникали трудности и даже мелкие ссоры — без этого никуда. Но все они решались практически сразу и не приносили особых хлопот. То, что происходило сейчас — не было похоже на то, что уже случалось ранее. Тогда все зависело исключительно от них. Теперешние обстоятельства оказались слишком неуправляемыми, а Казуха никогда не был таким уж сильным. Сейчас ему было ужасно плохо. Скарамучча ломал голову над тем, что сделать, чтобы хоть немного облегчить его ношу. Он не умел поддерживать, не умел находить нужные слова — только молча оставался рядом и не давил, когда видел, что разговоры могут все усугубить. Казуха отказывался от прогулок, еды, чая, разговоров — от всего, что бы Скарамучча ни предложил. Это делало ему больно, потому что Казуха — последний, кто должен страдать. Он не мог предложить ничего, чтобы это исправить. Эи вдруг хватает телефон. Длинные ногти шустро стучат по экрану, набирая текст. — Что ты уже собираешься делать? — Ищу номер линии помощи грустным подросткам. Будь это обычный день, Скарамучча бы даже рассмеялся. Мама отлично умела обращаться с бизнесом, но вот с поиском подхода к детям у нее всегда были проблемы. — Мама, я тебя умоляю, — Скарамучча мнет переносицу. — Я сам. Все. Он встает со стула и идет к себе в комнату. Казуха ночевал у него уже два дня, и сейчас понемногу подкрадывались сумерки. Наверняка тот не захочет возвращаться домой и сегодня. В зимнее время заход солнца начинался на порядок раньше, чем летом, и за это Скарамучча больше всего не любил эту пору года. Даже природа отнимала последнюю радость. Ручка двери опускается вниз, дверь открывается, впуская свет из коридора в комнату. Единственным источником освещения внутри был слабенький ночник. Только благодаря нему он смог разглядеть кровать и скрутившееся на ней калачиком тело. — Казуха, — Скарамучча прикрыл дверь и аккуратно залез на одеяло, нападая с объятиями. — Пойдем поедим. Мама попросила кухарку приготовить рыбу в сливках и какой-то тортик. Я видел клубнику. Из одеял слышится приевшееся за почти три дня мычание и Скарамучча вздыхает. Он отстает от него, заваливаясь на спину рядом, и подкладывает под голову руки. — Я понятия не имею, что ты сейчас чувствуешь и не берусь представлять. Мона говорила я совсем плох в таком, — говорит он, что первое в голову придет. Он соскучился и отчаянно нуждался в чем-то, кроме отрицательного мычания. — Но, знаешь, если бы ты мне рассказал, что там у тебя за кипишь в голове сейчас, я, возможно, смог бы. Помочь вряд ли, но хотя бы понять. Казуха остается неподвижным. Скарамучча закрывает глаза, вздыхая. Что ж, по-серьезному он попробовал. Теперь можно переходить к тому, в чем он профи. — Арбуз хочешь? И, на удивление, это работает. — Где ты найдешь арбуз в январе? Он хочет вскочить и завизжать что-то вроде “ты разговариваешь!”, но заставляет себя лежать и не двигаться. Казуха наконец пошел на контакт. Важно его не потерять. — Какая разница. Если скажешь, что хочешь — буду ходить задалбывать всех, пока не найду тебе арбуз, — ко второму курсу колледжа серьезности он не научился ни на грамм. — Так ты хочешь? Казуха молчит какое-то время, а затем шуршит одеялом. Видимо, наконец высунул нос. — Не хочу, — фыркает. — Не хочу, чтобы ты заболел на морозе. Таким вредным становишься, аж жуть берет. — Только поэтому? Снова мычит. — Привезти тебе Ху Тао пока она еще в городе? — Им каникулы в университете продлили до конца месяца из-за погодных условий. Успеем еще встретиться. — Мону? — Я ее… Последнее слово Скарамучча не расслышал. Он двигается ближе и переспрашивает. — Боюсь, — звучит из одеял едва разборчиво. — Боишься? Мону? Она ж на приколе вечно, — он оскорбляется так, будто задели его лично. — Как Аякс, только с сиськами. — Она всегда полураздетая ходит. — Просто думай о том, что она собака. Они тоже голые ходят, по сути, — Скарамучча жмет плечами и лезет рукой к чужой голове. Когда его пятерня зарывается в волосы, Казуха довольно жмурится и двигается ближе к поглаживаниям. — Без прикола, я только так смог привыкнуть. — Все еще не понимаю, зачем ей в свои двадцать четыре возиться с нами. — Обязательно ее спросишь. О! Поехали к Моне на заправку? Казуха отрицательно мычит. Скарамучча хнычет. — Что ж ты ничего не хочешь-то. Казуха ему, само собой, не отвечает. Какое-то время они валяются так: Скарамучча хозяйничает в его волосах, Казуха лежит в полусонном состоянии. Возможно, в такого рода внимании он сейчас и нуждался. Не тот день, когда хочется изливать душу. — Подроч…? Скарамучча рушит эту идиллию одним словом. — Нет, — отрезает. — Услышал. Он вдруг вскакивает и оборачивается на Казуху. Тот зыркает на него из своего кокона и ждет. — А поехали на море? В этот раз тот не мычит и не ищет оправданий. Смотрит неотрывно, а затем испускает короткий вздох. — Ладно. Море — таблетка от любых невзгод. *** Перед тем, как завалиться на пляж, он хитростью заставляет Казуху поесть. Если со Скарамуччей тот не боялся вредничать, то Эи отказать не смог бы в любом случае. Он больше не боялся ее, но отчего-то не смел перечить. Возможно, из чувства стыда за то, что задержался в гостях так надолго. Возможно, потому что у него был дефицит материнской любви, а ее нелепая, искренняя забота идеально заполняла пустоту. Она грела не хуже химической грелки, которую сейчас Казуха сжимал в руках. Скарамучча врет о том, что случайно откопал ее в бардачке. — А перед этим случайно заехал в магазин и случайно купил? — от проницательности Казухи не спрячешься. Идти пешком к морю от дома Скарамуччи было не так уж далеко. Шел легкий снежок и даже не задувало. Идеальная погода для прогулки, но Казуха едва согласился на то, чтобы выйти из дома, поэтому Скарамучча даже предлагать не стал. Укутал его в шарф, застегнул повыше дутую куртку, помог одеть ботинки и подогнал машину как можно ближе к веранде. — Хорошо, я специально купил ее для тебя, потому что ты мерзляк, — Скарамучча фыркает и начинает глазами выискивать парковочное место. — И специально попросил машину мамы, потому что тут сидения с подогревом. — Спасибо, — Казуха улыбается краешками губ. Руки у него и правда сильно мерзли. — Не хочешь заехать за чаем, пока кофейни еще работают? — Казуха отрицательно мычит, и в ту же секунду у Скарамуччи возникает почти неуправляемое желание стукнуться лбом о руль. — Заедем на обратном пути за выпечкой? Хочу творожных булочек и какой-то штрудель, — предлагает Казуха, моментально рассеивая чужое отчаяние. — Могу сейчас позвонить знакомой оттуда, чтобы испекла свежие. — Позвони. Скарамучча наконец паркуется, но выходить из машины они не торопятся. В отличие от его красной старушки, в машине Эи был кондиционер и пахло цитрусами вместо фастфуда. Пока тот обзванивал кого-то, Казуха пытался разглядеть вдали свой дом. У него ни за что не вышло бы, но хотя бы представить, как в окнах горит свет, он мог. Бабушка умерла прошлой зимой. Это ударило по нему даже сильнее, чем он думал. Если бы не Скарамучча, он не уверен, что смог бы встать на ноги так быстро. Казуха думал, что эта зима не станет для него столь же травмирующей, но внезапно объявившиеся родители разрушили все надежды к чертям. Те приехали, чтобы договориться о продаже дома. Казуха сжимает губы. Обида бурлила в нем и не давала другим чувствам пробиться наружу. Он чувствовал вину перед Скарамуччей за свою отстраненность и в то же время был благодарен за терпимость и понимание. Жестоко — годами игнорировать собственного ребенка и родную мать. Родители наверняка долго ждали, когда бабушка отойдет на тот свет, но приехали только спустя год после ее смерти. Не потрудились явиться даже на похорон — ждали, когда Казуха войдет в право наследства, чтобы надоедать ему уже неделю с “продай”. Они не говорили продать и отдать им добрую часть выручки, но Казуха слышал это между строк. Хотя сколько там выйдет с дома в таком крошечном, далеком от центра городе? К тому же по закону он ничем им не обязан — ни один из родителей не был там прописан. Официальным опекуном считалась бабушка. Когда те приехали, он не устраивал сцен, не делал вид, что рад их видеть. Не после того, как они бросили его переживать смерть близкого человека в одиночку. Он молча стерпел и то, как по хозяйски те пользовались домом бабушки и рассуждали на тему того, за сколько выйдет продать ту или иную технику и мебель. Внутри все сворачивало тугим узлом, но он как мог держал себя в руках. У него не было надежд и ожиданий касательно их. Он был точной копией матери, но едва ли это имело значение. Неожиданная встреча сбила с ног, и встать у него до сих пор не получилось. Последней каплей стало осуждение того, что он встречался с парнем. Его мозги и без того съехали набекрень после недели жизни с ними под одной крышей. Когда Скарамучча приезжал к нему крайний раз, те зацепились за это, и больше Казуха не вернулся к ним. Ждал, пока стервятникам надоест и они наконец уедут. — Каз, — Скарамучча щелкает его по носу. — Ты чего завис. — Хочу домой. — Мама предлагала облаву за вторжение на частную собственность. — Чтобы потом весь город гудел об этом? — Ну… — Нет. — Как скажешь. — Прости, — Казуха зарывается пальцами в волосы и жмуриться до пятен в глазах. Он готов был расплакаться. Скарамучча из кожи вон лез ради него, а он ни капли благодарности не проявил за эти дни. — Может, позже так и поступим, но сперва я попробую сам. Скарамучча тянет его руку на себя и легонько сжимает. — Все будет хорошо. — Перестань, — Казуха прыскает. — Ты такой неловкий, когда пытаешься подбодрить. — Я сейчас обижусь. — Нет, — он перехватывает его руку и кладет в нее грелку, а после накрывает своей. — Вот такие мелочи значат намного больше, и я это ценю. — Придурок, — Скарамучча бубнит что-то о том, как Казуха умудряется даже в таком состоянии смущать его до чертиков, и параллельно вылезает из машины. — Двигаем. Море замерзло у берегов, но рисковать и вставать на лед они не стали. Волны бушевали вдалеке — там, где глубже. И даже так до пляжа доходил шум воды. — Прости, — Казуха опускается на корточки и подхватывает палочку, рисуя на притрушенном снегом песке грустную мордашку. — Я веду себя как ребенок. Сверху слышится вздох. Тот самый, который Скарамучча издает только в тех случаях, когда по его мнению люди говорят наитупейшую чушь. — Почему ты так любишь обесценивать свои проблемы, а? — этот вопрос он адресует скорее себе, потому что Казуха наверняка сам не в курсе. — Любому человеку на твоем месте было бы хреново. — Но это ведь не повод отталкивать тебя. — Ты и не отталкивал, просто… — он запинается. Они никогда не говорили в лоб “люблю”, но умели считывать это между строк. — Ты далеко не последний человек в моей жизни, и я знаю, что тебе не все равно на меня. По этой причине твои временные трудности мы будем решать вместе, ага? Казуха молчит, а потом тянет его за штанину. Скарамучча помогает ему встать на ноги и тут же оказывается зажатым в объятия. Он вздыхает с облегчением — вот и первые сдвиги — и обнимает в ответ. — Поедешь со мной поговорить с ними? — Конечно. — Хорошо, — Казуха кивает, — только завтра. Сегодня я хочу навалиться с тобой сладким под тру-крайм. Он согласно хмыкает и медленно раскачивает их из стороны в сторону. — И позвоним Моне, чтобы сделала расклад. Скарамуччу пробирает на тихий смех. Море и вправду — чудо таблетка от всего, что болит.