по планетам до рассвета

Дверь распахивается перед ним, являя взору мужицкое царство. Запах был чем-то средним между потниками, туалетной водой и пепельницей. Хейзо привычно задротил в комп, Аякс стоял перед ним полуголый и гостеприимно приглашал войти внутрь. Скарамучча был здесь последний раз пару недель назад в тот злополучный день, который перевернул его жизнь вверх дном. Кто ж знал, что поцелуи с друзьями все же могут влиять на отношения. Они все еще ходили в сомнительные места, ели остывшую пиццу в пустырях, валялись под фильмы в гостях друг у друга, он отвозил и забирал Казуху с работы, они поливали друг друга со шлангов на мойке и уже почти полностью прошлись по разнообразию напитков в кофейне около дикого пляжа: от лунго до милкшейка с дубайским шоколадом. Ничего не поменялось между ними. Но поменялось отношение Скарамуччи. Тот день, пожалуй, дал толчок в сторону чего-то нового и неизвестного. Думать он не умел и не пытался — загонять их в неловкие конфликты на почве недопонимания не хотелось. Поэтому сегодня ноги привели его в место, где, возможно, ему дадут ответ на вопрос о происходящем. Аякс так и не объяснился. Возможно, его слова помогут сложить пазл. Скарамучча заходит в комнату уже как к себе домой. — Приве.. — он не успевает договорить, закрывая предплечьями лицо. Через секунду выглядывает оттуда и недовольно смотрит на рыжего. — Какого хуя ты не сказал, что здесь еще кто-то есть. Еще и… Практически голый. На кровати Аякса лежала девушка. Без футболки или хотя бы майки, в одном только лифчике. Резинка ее трусов выглядывала из-под свободных спортивных шорт. Срамота и только. Чайлд смеется. Смешно ему. Девушка обращает на них внимание, отрываясь от телефона. Ее грудь привлекательно качается, когда она переворачивается на бок. Скарамучча снова прячет глаза. — Аякс, ты что, в няньки записался? — подает та голос. — Я уже выпустился, — тихо возражает Скарамучча. — Так че за подруга? — Девушка моя. Пришла под вентилятором поваляться. — Никогда бы не поверил, что у тебя есть девушка. — Да никто не верит! — ноет он. — Я ж классный. Зачем вы так со мной? — Я думал ты петух. Ну, по мужикам типа. Обескураженный Аякс роняет челюсть, а полуголая гостья усмехается. Скарамучча кидает на нее взгляд уже без смущения. Та даже и не думала прикрыться. Черты ее лица показались ему уж больно знакомыми. Полностью осознать кто перед ним он смог только после того, как девушка недовольно скривила лицо. — Что? Их город — сраное село. Хочешь не хочешь, а все рожи будут знакомы. — Да я ж тебя знаю! Ты на заправке работаешь. Та выгибает бровь и задумчиво прикладывает к губам палец. — Два маленьких капуча, два тоста и красный опель, — кивает в подтверждение. — Так бесишь меня, если честно, — она наконец улыбается. — Маменькин сынок. — Так ты ее знаешь? — удивляется Аякс. — Познакомишь? — Ты дебил? Ты ж только что сказал, что она девушка твоя. — Да я впервые в жизни ее вижу. Она пришла, сказала, что в курсе нашего вентилятора и останется тут полежать ненадолго. Буквально перед тобой зашла. — Я с пятого этажа, пятьдесят четвертая комната. Мона, — она закидывает ногу на ногу, подставляя стопы под поток воздуха. — Делаю расклады, отлиз и все такое. Хейдзо наконец отлипает от экрана и в замешательстве оглядывает комнату. — Аякс, сколько можно повторять — никаких обжиманий в моем присутствии. — Да я ее впервые вижу! — Так тем более! Скарамучча не слушает их дальнейший спор. План рождается на глазах. К черту Тарталью. Перед ним лежал таролог! Уж кто-кто, а в делах странных и необъяснимых те должны что-то да смыслить. Он смотрит на Мону и ощупывает карманы в поисках налички. Помятая, стиранная двадцатка выглядит как спасение. — У меня кое какие проблемы. Поможешь? — По поводу? — Когда вижу своего друга каждый раз, внутри все сжимается. Возможно, это какая-то порча? Мона подавила смешок и кивнула со всей серьезностью, на какую только способна. — Позже посмотрю, есть ли для тебя свободное окошко. — Я позже могу докинуть сколько попросишь. Когда будешь на заправке? Мона хватает из его рук купюру, разворачивает и проверяет на наличие водяного знака, поставив на свет. — По рукам. Влезешь без очереди. Завтра работаю до полуночи.

***

Доплатой за блат стало два ведерка мороженого. Скарамучча, если честно, думал, что она обойдется дороже. До конца смены Казухи оставался еще час. Он не видел его уже больше суток. Съедаемый тревогой, он чувствовал, как дыра внутри росла в геометрической прогрессии. Хотелось разобраться со всем поскорее и забыть это глупое недоразумение. Вернуться к дням, когда ничего не мешало им проводить время вместе. Заправка пустовала. Он забирается на барный стул и ждет, когда Мона выйдет к нему из комнаты персонала с колодой. Долго ждать не заставляет. — Знаешь, я даже удивилась, — она залезает на стул напротив него и лениво тасует карты. — Обычно ребята вроде тебя брезгуют ходить в места приземленные. — Чего это я брезговать должен? Она улыбается. — Забей, — карты стучат по столу. — Итак, что у тебя стряслось? — Это сложно и долго. — Я никуда не спешу. — Ну… Они сидели на крыше его дома. Солнце уже спряталось за горизонтом, а небо продолжало переливать багряно-желтым. Коробка с пиццей улетела с крыши еще минут двадцать назад, застряв в кустах спиреи. Скарамучча думает о том, как бы не забыть забрать ее оттуда, иначе садовник прибьет его даже раньше Эи. Казуха рядом не замолкал. Говорил о всякой ерунде: о дыре в заборе, которую они чинят уже который год и бестолку, о колонии муравьев перед школой сегодня утром, о клумбе с ромашками в тракторной шине и странном соседе с другой стороны улицы. Половину он пропускал мимо ушей, удивляясь тому, насколько же Казуху волновали бесполезные вещи. О таких обычно забываешь через минуту. Его выражение лица, смешно надутые губы, когда возмущался, и жестикуляция почему-то не раздражали. Наоборот, в тот вечер Скарамучче казалось милым все, что бы Казуха ни сделал. В какой-то момент ему показалось отличной идеей заткнуть его. Воротник поло с длинными рукавами оказывается сжатым в его кулаке. Казуха забавно охает, прежде чем оказывается втянутым в короткий поцелуй. Повисла тишина. Всего на секунду, но ее оказалось достаточно, чтобы паника наступила на пятки его красных кед. Казуха замер, и Скарамучча уж было испугался, что натворил херни. Тот быстро обрывает эту мысль, подаваясь навстречу. И вроде бы все в порядке. Разве что отдача Казухи кажется ему слишком… Просто слишком. Как будто сам он не дает ему столько же. Скарамучча отмахивается — незачем забивать голову глупостями. — Стоило уже тогда остановится, да? — он прерывает рассказ тяжелым вздохом. — Почему это? Потому что первым это делает Казуха. Он не выглядел раздраженным или недовольным тем, что его перебили, а потом еще и без спроса нарушили личные границы. Но он выглядел разочарованным. А чем именно — Скарамучча понять не мог. Казуха отстраняется. Не грубо, не толкает даже. Руки все еще держались за кромку его футболки. — Подожди. Он опустил взгляд и поджал губы так, словно сейчас расплачется. — Что-то случилось? — Наверное, — Казуха поднимает голову, но смотрит куда-то мимо сбитого с толку Скарамуччи. — Наверное, для меня это все таки имеет значение. Прям сильно. — Я не понимаю. Казуха кивает. Что это могло значить, Скарамучча уверен, не известно даже самому Казухе. — А то, что делаешь, понимаешь? — А что я делаю? — ляпает он искренне. Тот вздыхает и все же забирает руки к себе. Отворачивается, садясь лицом к краю крыши и обнимает колени, укладывая сверху голову. — Если для тебя это все же только “по приколу”, то не нужно, ладно? — Казуха с концами зарывается в коробку из рук и ног. — Не делай так больше. Скарамучча впервые в жизни почувствовал такую тяжесть в груди. — Он должен был остаться до утра, но мы в итоге глянули фильм и Казуха попросил отвезти его домой. Все это время мы почти не говорили, — сухо завершает свой рассказ Скарамучча. Ему снова становится капельку грустнее от того, что он напортачил, но не может понять, где именно. — А ты что? — Мона закидывает в рот ложку пломбира. — В смысле? — Для тебя это имеет какое значение? Скарамучча сдувается. Собственно, за этим он и обратился к ней. — Я бы сказал, что меня больше волнует сам Казуха, чем поцелуи с ним. Если он не хочет, я не буду лезть. Мне просто нужно, чтобы он перестал на меня злиться и вернулся. — Ты хочешь сказать, что полез его целовать, хотя он не привлекает тебя в романтическом плане, а ты его — да? И ты об этом знал. Ты что, придурок? — Я такого не говорил! — Так он тебе все же нравится? — Мона смотрит на то как он съезжает вниз по стулу все больше. Чужие щеки сверкали румянцем. Она прячет улыбку в кулаке. — Не знаю. Я пришел спросить об этом рыжего. Думал, он мне скажет, и я пойду мириться во всем разобравшись. — Чел, кончай ныть, — она кривит лицо. — Я впервые вижу настолько тугодоходящего. То, что ты тут сидишь и пытаешься докопаться до истины — и есть ответ на все твои вопросы. Даже карты нет смысла раскладывать, тут очевиднее некуда. — Да вы заебали говорить, что все очевидно. Ебучие взрослые, — он дуется, складывая руки на груди. — Ничего мне не очевидно. Нельзя прямо сказать? Без загадочных фраз. Мегистус срывается на смех. Ее стул опасно заносит. Если бы она не вцепилась руками в стол, свалилась бы на пол и сломала себе позвоночник. Наблюдать за ее припадком было совсем не смешно. Даже сейчас сложно понять: Мона насмехалась над его недалекостью или просто была дурой. Скарамучча угрюмо хмыкает и отворачивается. Пытаться понять, что именно “очевиднее некуда” все равно, что пытаться написать нормальное сообщение вусмерть пьяным. Вроде целишься по буквам, а на выходе все равно получается нечленораздельный бред. Казуха сказал ему, что все это не по приколу. Скарамучча хотел бы больше конкретики. Такой уж он уродился: прямой, требующий прямоты от других. Пытаясь докопаться до истины, прямо как до дна своего стакана с фантой, Скарамучча чувствовал лишь давление в черепной коробке. — Мне тебя жаль, — Мона протирает влагу с глаз, стараясь не растерять макияж. — Так уж и быть, побуду твоей феей крестной. Что конкретно тебе не понятно? — Что Казуха подразумевал под “имеет значение”. Для меня это тоже не просто мячик пинать, но почему он вел себя так, будто для нас это кардинально разные вещи. — Может, потому что ты нормально не объяснился перед ним? Он то сказал, что для него это не шутки. Само собой, Казухе будет обидно, когда ты лезешь к нему, будто это пустяк. — Но я не говорил, что мне все равно! — А то, что не все равно? Скарамучча умолк. — Это подразумевалось, — тихо буркнул с трубочкой в зубах спустя секунду. — Чел, так ты сам не изъясняешься прямо, а на других гонишь. Часы стремительно ползли к отметке в половину восьмого. Пора сворачиваться и идти к Казухе. Вот только приходить к нему с хаосом в голове не хотелось. Извиниться не было проблемой, но дальше что? — Скарамучча, — Мона тянет внимание на себя. — Ответь мне на вопрос: насколько тебе будет больно, если прямо сейчас твой друг исчезнет из твоей жизни? В голове моментально всплывает ответ, но чтобы не показаться чокнутым сталкером, он отвечает иначе: — Очень сильно. — Ну вот. Теперь пойди и скажи ему об этом, — она довольно улыбается. — А потом приезжайте ко мне вместе поднимать кассу на тостах. Он продолжает хмуриться. Просветление настигает не сразу. Молчанка затягивается, но скрип шестеренок в голове набирает обороты. Спустя еще какое-то время вместе с широко выпученными глазами его озаряет. Моне не должно быть так смешно, но чужая наивность и прямота срубили бы наповал любого. Скарамучча наконец понял: для него “нравишься” или “люблю” были слишком пресными и незначительными, чтобы описать спектр чувств к Казухе. “Я боюсь тебя потерять” — вот, что по настоящему имело значение. Его привязанность не была четко дружеской или романтической. Казуха стал для него настолько важен в целом, что подобные нюансы перестали волновать. Было эгоистично с его стороны полагать, что для Казухи это выглядело точно так же. Возможно если каждый выскажет свое виденье всей ситуации, то пазл сойдется. — Мона, — он всасывает последние крохи фанты и сползает со стула, решительно нахмурив брови. — Поставь размораживаться два тоста с курицей. И нагадай мне удачу. — Удачи, — чужой настрой ее смешит, — рыцарь на красном корыте. Скарамучча был уже у выхода, но все равно уловил последние слова. — У тебя даже вентилятора нет, бабка-нахлебница! — Пиздуй уже давай!

***

Детская площадка у школы игнорировала все правила безопасности. Тут тебе и горки с торчащими железками, и брусья с облезающей краской. Песочница с фекалиями собак, котов и, возможно, белок; качели, вырывающие землю вместе с куском бетона. На одной из таких Скарамучча сидел, легонько раскачиваясь, и ждал, когда дверь библиотеки наконец распахнется. Казуха опаздывал. Это тоже колит и без того ноющую совесть. Раньше тот спешил уйти с работы, потому что его ждали. Сейчас они, вроде как, были в ссоре, и наверняка Казуха не рассчитывал, что даже так его все равно преданно ожидали на привычном месте. Дверь открывается в пятнадцать минут девятого. Скарамучча впивается ладонями в ручки качель, чтобы не сорваться с места. Он даже не подозревал до этого момента, насколько сильно соскучился. Хотя, возможно, тут присутствовала вина тревожности. Казуха привычно прощается с Ху Тао, обмениваясь короткими объятиями. Он без задней мысли спускается вниз, скользя по пандусу и почти падает, когда видит сперва знакомую машину, а затем Скарамуччу одиноко скрипящего качелей. Сумка сползает с плеча, рука на автомате подхватывает ее и закидывает на капот с отпавшими кусками красной краски. Когда Казуха подходит ближе, Скарамучча тормозит и закусывает губу. Они не виделись всего чуть больше дня, но он физически мог чувствовать ту стену, что успела вырасти между ними. Или это была всего лишь его разыгравшаяся на фоне юношеского максимализма фантазия. — Привет, — Казуха садится рядом и опускает взгляд. — Привет. И все. Следующие минут двадцать они не говорят друг другу ни слова. Мелкий щебень под ногами вдруг становится интереснее всего происходящего. Сверчки в траве напоминали о том, что скоро совсем стемнеет. Скарамучча то и дело украдкой поглядывал на Казуху. Тот смотрел куда-то перед собой и выглядел максимально непринужденно. Как будто ничего не случилось, как будто им не предстояло выяснить, какого хрена между ними происходило. С каких пор их дружба перестала влезать в общепринятые рамки этого понятия? В какой момент эти стены начали трещать по швам? Он почти вздрагивает, когда Казуха наконец подает голос. Вопреки ожиданиям и страхам, начинает тот не с обвинения, а с воспоминания. — Помнишь, когда ты впервые пришел ко мне домой? — Казуха не смотрит на него. Его голос по прежнему мягкий и расслабленный, но Скарамучча все равно напрягается, хватаясь за каждый звук так, будто любой из них мог необратимо изменить его жизнь прямо в эту секунду. — Я тогда дал тебе тапки и сказал, что они для гостей, — он отталкивается кроссовком от земли, едва раскачиваясь. — Так вот, — Скарамучча уже в открытую пялился, пытаясь уловить все эмоции до единой. На спокойном лице мелькает едва заметный румянец. Будто Казуха рассказывал ему что-то тайное и постыдное. — Я купил их за день до этого и постирал, чтобы они выглядели хоть немного изношенными. Потому что до тебя у меня не было никаких гостей. Скарамучча выдохнул сквозь крепко сжатые зубы и зарылся пальцами в волосы, опуская локти на бедра. Из него рвется нервный смешок. Господи, какой он придурок. Это действие с дурацкими тапками, которое сейчас вдруг получило совсем иное значение. Оно насквозь пропитано отношением Казухи к нему. Буквально кричало: чувства были всегда. Просто сейчас они окрепли, стали больше, серьезнее, значимее. — Прости меня, — мямлит Скарамучча. Он все еще не может найти в себе силы посмотреть в глаза Казухе. — На самом деле мне никогда не было все равно или по приколу. Я просто не умею пользоваться ни ртом, ни мозгом. Сверху хмыкают. Казуха не отрицает, потому что отрицать нечего. — Сегодня девочка с заправки спросила, насколько мне будет больно, если ты пропадешь из моей жизни. Я соврал ей, когда сказал, что очень сильно. Скарамучча наконец поднимает голову. Казуха неотрывно смотрел в ожидании следующих слов. — Я тогда первое, о чем подумал это “да я лучше сдохну”, — он криво улыбается, потому что от подобных речей почему-то ком в горле застревал. — Я настолько боюсь разлуки с тобой, что готов заложить взрывчатку на всех выездах из города. Лишь бы не получилось уехать. Хотя теперь, когда Эи дала добро, в этом не было нужды. Из них двоих Казуха всегда был морально сильнее и осознаннее. Скарамучча еще надолго останется ребенком, который не готов смириться с потерей того, что ему дорого. Возможно, со временем эта глупая черта пройдет. Пока никто не просит его быть чуточку осознаннее, это можно спустить на тормозах. Он поднялся с качели и подошел к Казухе, наклонившись к лицу. В этот раз тот не возражал и не отталкивал, когда Скарамучча поцеловал его. Руки продолжали сжимать холодную металлическую цепь. Она содрогается, когда на нее падают еще две. Их чувства не были одинаковыми, но это не проблема, если в конце концов итог один. Ненужные фразы и бессмысленные признания тонут в поцелуях, теплый летний ветер греет щеки, сдувает волосы ко рту. Скарамучча смешно раздражается из-за этого и заправляет челку Казухи ему за уши. Когда он тянется к его губам снова, тот опускает голову, и слюнявый чмок приходится в переносицу. — У тебя руки воняют металлом, — объясняет Казуха. — А еще я голодный. — Я попросил Мону разморозить нам бутербродов. Она, кстати, нас ждет. — Что за Мона? — На заправке познакомитесь, — он улыбается и протягивает ему руку. — Когда-нибудь я узнаю твою тайну. — На вопросительный взгляд, Казуха беззлобно фыркает и спешит объяснить: — Ты очень легко заводишь новые знакомства, но при этом до меня у тебя не было ни одного друга. А сейчас прямо лопатой греби. Скарамучча не хочет говорить что-то вроде “ты вернул мне желание находиться в социуме и веру в людей”. Это слишком честно, слащаво и стыдно. Вместо этого он просто отшучивается. — Как выяснишь, и мне расскажи. Единственное, что навсегда останется тайной: расклад, который Мона сделала еще в день, когда они вдруг не приехали на заправку в привычное время. И, само собой, он проигрался.