S.T.A.L.K.E.R. Борьба за жизнь

      Прапорщик Мартеха сжал самокрутку толстыми пальцами, прищурился и выпустил в прохладный утренний воздух тонкую струю едкого дыма. Лицо у него было такое, будто Зона сама вырезала его из серого камня, потом прошлась по нему ножом, пеплом и временем. — Особенно с плохими, — повторил он, глядя на меня прямо, почти не моргая. — Здесь они чаще всего и исполняются. Мозг наш тут не дремлет, Максим Палыч. Он всё сканирует. Каждый шорох, каждый перекос, каждую дрянь, которая рядом вертится. Сон — это сигнал. Предупреждение. Проигнорировал — пеняй на себя. Караульный, молодой пацан с позывным «Штырь», нервно переступил с ноги на ногу. Вид у него стал такой, словно он уже пожалел, что вообще подошёл послушать старого прапора. — Ну, прапор, ты как всегда умеешь с утра настроение поднять, — сказал я, пытаясь разрядить воздух. Заодно машинально проверил разгрузку. Подсумки на месте. «Вепрь», шесть магазинов, аптечка, бинты, радиостанция. Всё там, где должно быть. В Зоне привычка проверять снаряжение становилась чем-то вроде молитвы. Не помогала от смерти, зато давала иллюзию порядка. — Я вас не веселю, Максим Палыч. Я предупреждаю, — Мартеха ткнул окурок в пепельницу, сколоченную из гильзы крупнокалиберного пулемёта. — Снится тебе побег, а кто-то догоняет? Это может быть не прошлое. Тут прошлое, будущее и всякая мутная хрень ходят рядом, за один рукав тянут. Зона никого просто так не отпускает. Даже на большой земле за тобой по пятам идёт. В голове сидит. Ждёт. Он тяжело поднялся с ящика, хрустнув коленями. — Ладно. Раз уж встали, хватит лясы точить. Завтрак уже прошёл, конечно, — он усмехнулся, глядя на меня исподлобья, — только для вас, офицерского состава, всегда что-нибудь оставляют. Не помрёте с голоду, пока Зона сама не решит. Я кивнул и пошёл к импровизированной полевой кухне. Воздух пах мокрой землёй, ржавым металлом и сладковатой гарью жжёного пластика. Вечная осень. Мартеха был прав: это чувство здесь не уходило никогда. За Периметром не существовало нормальных времён года. Здесь было одно состояние — ожидание. Ожидание выброса. Ожидание мутанта. Ожидание пули из тумана. Иногда — ожидание чуда, хотя в чудеса на заставе верили только новички и те, кто успел сойти с ума. Полевая столовая стояла в прорезиненной брезентовой палатке. Внутри — два ряда старых советских столов, деревянные лавки, закопчённая буржуйка и запах вчерашней каши, который намертво въелся в ткань. Дежурил там солдат-срочник, фамилию которого я, к своему стыду, так и не запомнил. Лицо знакомое, худое, бледное, с прыщами на скулах. Таких здесь было много. Слишком много. И многих ждал один финал — остаться на этой земле. Не обязательно в пасти мутанта. Твари, ходящие на четырёх лапах и рычащие из кустов, пугали меньше тех, кто ходил на двух ногах и умел разговаривать. Мародёры, беглые, фанатики, охотники за артефактами, наёмники без флага и совести. Кто-то приходил за деньгами, кто-то — прятаться от закона, кто-то тащился сюда по своей кривой идее, придуманной в горячечной голове. Человек вообще существо странное. Порой гораздо страшнее любой аномалии. Хотя аномалии тоже никуда не делись. Порождения силы, которой никто толком не понимал. Силы, способной за секунду свернуть человека в мокрый комок мяса или оставить от него только сапоги. С такими мыслями я подошёл к солдату. — Что у нас осталось на завтрак? Он вытянулся чуть ровнее, хотя глаза у него всё равно были сонные. — Смесь перловой каши с мясными и рыбными консервами. И кофе. Уже остыл, товарищ лейтенант. — Давай. — Один момент. Присаживайтесь, сейчас принесу. Я сел за крайний стол. Лавка скрипнула под весом. Пока солдат ковырялся у раздатки, разливая тёмную жижу в жестяную кружку, я снова поймал себя на той же мысли: сколько ему осталось? Неделя? Месяц? День? За последние три месяца на этой земле легли уже тридцать человек. Больше половины — срочники. Парни, которые ещё недавно спорили о девушках, телефонах, дембеле и сигаретах. Теперь их фамилии хранились в журналах, на фанерных бирках и в чужой памяти, которая тоже постепенно стиралась. Солдат поставил передо мной миску местного хрючева и кружку. — Спасибо. Он коротко кивнул и отошёл. Я принялся есть. Перловка была вязкая, с металлическим привкусом консервов и непонятным рыбным душком. После третьей ложки организм перестал сопротивляться. Здесь вообще быстро учишься не привередничать. Потягивая из жестяной кружки кофе, тёмный, как сама Зона, я вдруг понял, что прислушиваюсь к тишине. Хотя настоящей тишины здесь не бывало. Просто иногда Зона замирала, делая вид, что спит. Где-то далеко, со стороны Деревни, глухо бухнул взрыв. То ли ловушка, то ли мина, то ли очередной идиот решил проверить дорогу на удачу. Эхо прокатилось между редких деревьев и растворилось в сыром воздухе. Затем в сотне метров резко и истерично взвыла сирена. Почти сразу хлопнули первые выстрелы. Беспорядочно, торопливо. Потом раздался вопль — высокий, рваный, совершенно нечеловеческий. От него внутри всё сжалось, будто кто-то холодной рукой взялся за позвоночник. Я на автомате допил кофе одним глотком, едва не обжёгшись, вскочил и сорвал «Вепрь» с предохранителя. Адреналин выгнал из головы остатки сна вместе с утренней мутью. Реальность вернулась грубо, с ударом в дверь, с сиреной и стрельбой. Выбежав из столовой, я оглядел блокпост. Обычная предбоевая суматоха уже раскручивалась на полную. Люди выскакивали из казарм, кто-то на ходу застёгивал бронежилет, кто-то матерился, пытаясь вставить магазин непослушными пальцами. Мартеха стоял у бетонных блоков и орал так, что перекрывал сирену. — Быстрее, мать вашу! По местам! Не на прогулку вышли! Он заметил меня и бросил через плечо: — Ну вот, товарищ лейтенант. Ваш сон начинается. Говорил же — сбываются. Я не ответил. Уже бежал к вышке. «Штырь» на посту вжался в амбразуру с пулемётом и водил стволом из стороны в сторону. Лицо у него посерело, губы пересохли. — Что там? — крикнул я, подбегая. — Не вижу! Собаки, что ли? В тумане мелькает! Только вопль не собачий, товарищ лейтенант! Я взлетел на вышку, хватаясь за мокрые перила. Доски под сапогами дрожали от сирены и тяжёлых шагов. — Сектор «Альфа»! Две сотни метров! Цель движется к ограждению! Огонь на подавление! Голос вышел командным, резким, режущим гул тревоги. На периметре защёлкали затворы. Кто-то крикнул подтверждение. Кто-то выругался. Зона, только что дремавшая под серым небом, вздыбилась и показала зубы. Мой плохой сон стал явью. Бежать теперь было некуда. Оставалось держать оборону. Я прижал приклад к плечу и поймал в прицел мутное марево утреннего тумана. Оттуда, ломая кусты и хрипя, неслась неизвестная опасность. Охота началась. Только вот за кем? --- Как же всё это началось? В военном училище? Или ещё раньше? Наверное, раньше. Я с детства знал, что стану военным. В нашей семье это считалось не приказом, а традицией. Отец служил. Дед служил. Разговоры о форме, присяге, долге и войне звучали за столом так же естественно, как разговоры о погоде. Потому и поступление для меня не стало внезапным выбором. Скорее дорогой, на которую я вышел давно, ещё не понимая, куда она в итоге приведёт. Одесская военная академия давалась мне удивительно легко, особенно с учётом направления, которое я выбрал: управление действиями подразделений сил специальных операций. Поступать туда было тяжело. Учиться — ещё тяжелее. Тактика, огневая, уставы, языки, топография, работа в группе, выживание — всё это валилось на нас плотным потоком. Многие срывались, ломались, вылетали. Я держался. Больше того — схватывал быстро. Курсант Гуров числился среди лучших на потоке. Преподаватели прочили ему хорошую карьеру: элитные части, спецподразделения, может быть, потом академия и штабная работа. При нормальном характере дорога открывалась широкая. С характером как раз имелась проблема. Начальство называло её «вопиющей несдержанностью». Товарищи — «обострённым чувством справедливости». Звучало почти благородно, пока из-за этого не начинались неприятности. Максим Гуров плохо переносил подлость. Особенно когда сильный давил слабого, прикрываясь званием, должностью или старшинством. Он не лез в драку первым, не искал повода показать кулаки, не играл в героя перед строем. Зато становился тем, кто заканчивал драку, когда кто-то переходил черту. Его не раз разбирали на военно-политических собраниях. Пугали характеристикой. Грозили сорвать распределение. Вызывали к командирам, где сначала орали, потом устало объясняли, что армия держится на дисциплине, а не на личных представлениях курсанта Гурова о справедливости. Талант, однако, ценили. Ему давали шанс. Потом ещё один. Последний шанс сгорел в душный вечер накануне выпуска. В роту недавно прибыл офицер-воспитатель — старший лейтенант Зайцев, заместитель командира роты по общественно-государственной работе. Коллектив он ещё толком не знал, зато уже успел прославиться придирчивостью, любовью к вечерним работам и привычкой воспитывать людей так, словно перед ним не курсанты выпускного курса, а личные должники. В тот вечер ему попался Семёнов — тихий, сутулый парень с вечно виноватым взглядом. Повод нашёлся пустяковый: форма недостаточно выглажена. Для Зайцева этого хватило. Он вывел Семёнова перед строем и начал разносить. Сначала шла обычная армейская ругань. Потом пошли унижения. Потом оскорбления уже не только Семёнова, а всей роты. Зайцев распалялся, чувствуя власть, строй молчал. Курсанты стояли по стойке «смирно» и смотрели в пустоту, ожидая, когда начальственный приступ закончится. Гуров молчал тоже. Он стоял красный, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Смотрел в пол. Дышал ровно, через нос. Пытался удержаться. — Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться? — прозвучал его голос. Чёткий, спокойный, слишком ровный для такой минуты. Зайцев резко повернулся, будто только этого и ждал. — Не разрешаю, курсант! Стоять смирно! — Хватит уже этого блядства, — сказал Максим и вышел из строя. Реакция последовала мгновенно. Зайцев сорвался на крик и начал вываливать на Гурова всё: про выправку, мозги, будущее, дисциплину, грязь на сапогах армии. Он тыкал пальцем ему в грудь и с каждым словом подходил всё ближе. — Ты, мальчишка, никогда не станешь офицером! Ты понял? Никогда! В Максиме что-то щёлкнуло. Может, из-за слова «мальчишка». Может, из-за оскорблений семьи, которые Зайцев тоже успел приплести. Какая-то мелкая, грязная фраза, брошенная зарвавшимся уродом почти офицеру, стала последней каплей. В ту секунду Гуров видел перед собой уже не старшего лейтенанта. Он видел всю гниль системы, где должность даёт право топтать слабого. Удар вышел стремительным и точным. Корпус вперёд. Короткий выхлест кулака с доворотом. Всё так, как сотни раз отрабатывалось на мешке и в спаррингах. Зайцев не успел даже закрыться. Его голова дёрнулась, ноги подкосились, и он с глухим стуком рухнул на пол расположения. Тишина стала звенящей. Драка с офицером. Вернее, уже не драка — нападение. Крах. Разбор. Гауптвахта. Трибунал, который внезапно перестал быть страшилкой из воспитательных бесед. Скандал всё же замяли. Полностью утопить талантливого Гурова начальство не захотело, а Зайцев, придя в себя, не горел желанием рассказывать, как курсант уложил его одним ударом. Связи отца и деда тоже помогли. Слишком много людей понимало: дело неприятное, шумное, пачкающее всех. До конца спустить случившееся на тормозах не вышло. Показать, что подобное недопустимо, требовалось обязательно. Гурова выпустили. Лейтенантские погоны он получил. На построении всё было красиво: оркестр, речи, улыбки, рукопожатия, фотографии, запах нагретого плаца. Только внутри уже сидело холодное понимание — хорошего распределения не будет. Потом его вызвали к начальнику училища. Генерал сидел за массивным столом и долго смотрел на личное дело. На лице у него не было ни злости, ни сочувствия. Одна усталость человека, который за годы службы видел сотни таких историй. — Гуров, вы талант, — сказал он наконец. — И одновременно обуза. Максим стоял перед столом и молчал. — В обычной части ваша строптивость навредит не только вам. Армии нужны офицеры дисциплинированные. Подчиняющиеся старшим. Думающие, конечно, тоже. Бездумных баранов хватает. Но вы, лейтенант, слишком часто путаете принципиальность с правом решать кулаками. Генерал закрыл папку. — Вам нужна школа. Жёсткая. Место, где каждое решение стоит жизни, а не выговора в личное дело. Там ваша принципиальность либо сломает вас, либо станет вашим главным козырем. Так лейтенант Гуров получил назначение командиром взвода на заставу «Южная-1» у границы с Зоной Отчуждения. Это не было разжалованием в стройбат. И трибунала тоже удалось избежать. Формально — служба, должность, передний край, доверие. По сути — изгнание. Отправка туда, где шла тихая необъявленная война с аномалиями, мутантами, мародёрами и всеми прочими порождениями этой проклятой территории. Место, куда ссылали тех, кого хотели списать, и тех, кому не нашлось места в нормальной армии. Отец знал про эту заставу. Знал много, слишком много. Откуда — не говорил. Просто выслушал меня, долго курил у окна, потом сказал: — Выбор у тебя был маленький, сын. Сюда — или увольнение с позором. При худшем раскладе — трибунал. Там хотя бы выживешь, может, человеком станешь. Так я оказался в подчинении Андрея Ткаченко, недавно получившего майора. Он командовал блокпостом и занял место предыдущего начальника после странного перевода. Про того переводчика на заставе говорили мало. В Зоне вообще быстро учишься не задавать лишних вопросов. --- Мой приказ повис в воздухе всего на мгновение. Затем периметр заставы взорвался огнём. Из тумана, ломая чахлые кусты и выбивая влажную землю копытами и лапами, вывалилось нечто живое, злое, бесформенное. Клыки, щетина, когти, мокрые хребты, рваные уши, блеск слюны. Псы и плоти, обычно готовые рвать друг друга за падаль, теперь неслись вместе, как единая волна. И кабаны среди них шли тяжёлыми тёмными глыбами, разгоняя мелких тварей плечами. Глаза у всех были одинаковые — мутные, налитые кровью и безумием. — Огонь! Не подпускать! — заорал Мартеха. Его автомат застучал короткими, точными очередями. Старый прапор стрелял спокойно, будто не туманные твари мчались к проволоке, а учебные мишени поднимались на полигоне. «Штырь» рядом со мной ударил из пулемёта длинной очередью. Почти без прицеливания, на страхе и рефлексах. Свинцовый ливень встретил первую волну. Две плоти рухнули, завизжав, но по их телам тут же прошли другие. Кабаны продолжали переть тараном, принимая пули в бронированные бока. — По кабанам! По ногам! — скомандовал я, переводя ствол «Вепря» на массивного секача. Тот уже врезался в колючую проволоку. Металл застонал, колья дрогнули, земля под ними пошла трещинами. Я выстрелил. Потом ещё раз. Пуля ударила в плечевую пластину и ушла рикошетом. Третья нашла мягкое место под шеей. Кабан мотнул башкой, зарычал, но продолжил давить ограждение, будто боль только разозлила его сильнее. Грохот выстрелов слился в плотный, непрерывный гул. Воздух набился пороховой гарью, медной вонью гильз и звериным смрадом. Пули звенели о кабаньи пластины, рвали мясо, выбивали из мутантов тёмную кровь, похожую на отработанное масло. Слева, где проволока и без того держалась на честном слове, прорвалась стая слепых псов. Быстрые, жилистые, с ободранными боками, они летели к мешкам с песком, плюясь слюной. Один, обгорелый почти до мяса, прыгнул на солдата у бетонного блока. — Назад! — рванул его за разгрузку напарник. Солдат упал на спину. Его товарищ шагнул вперёд и всадил в мутанта очередь почти в упор. Пса разорвало, брызги крови и ошмётки шерсти ударили по мешкам. С вышки наконец полноценно заговорил пулемёт. Тяжёлые свинцовые строчки пошли по толпе мутантов, кромсая её, сминая, укладывая тварей одну за другой. Периметр получил несколько драгоценных секунд. Очень мало секунд. — Боезапас! У кого лишние рожки? — крикнул кто-то за бетонным блоком. — Мартеха! Они не кончаются! Их что, миллион?! — голос другого бойца сорвался почти на визг. Прапорщик перезарядился одним привычным движением и хрипло бросил, даже не оборачиваясь: — Зона проснулась, сынок. Решай быстрее: ты её пережуёшь или она тебя. И тут я увидел фланг. Из тумана шла ещё одна волна. Больше первой. Шире. Гуще. Твари неслись не от голода. Они не выбирали жертву, не кружили, не искали слабое место. Их гнало что-то за спинами. Страх. Настоящий, животный, безумный. Такой, что мутанты сами бросались под пули, лишь бы уйти от источника ужаса. Гон. Вот что это было. --- Последняя туша слепого пса, сумевшая добежать до мешков с песком, рухнула, прошитая очередью. После этого на заставу навалилась тишина. Оглушительная, давящая. Где-то стонал раненый. Шипели перегретые стволы. С земли поднимался пар. Над тушами мутантов висел тяжёлый запах крови, пороха и мокрой шерсти. На самом краю слуха зарождался низкий, неземной гул. Сначала его можно было принять за далёкую технику или грозу. Потом он стал глубже. Словно под землёй натягивалась гигантская струна, готовая лопнуть и разорвать мир пополам. Первым сорвался с места один из солдат, весь в копоти и чужой крови. — Выброс! Следом заорал командир блокпоста: — Все по укрытиям! Броневик, подземка, здание — куда успеете! Двигайте задницы, жить захотели! Его крик почти сразу подхватила сирена. Уже другая — не боевая, а та, от которой кровь холодела сильнее. Сигнал скорого Выброса. Люди рванули с позиций как ошпаренные. Адреналин придавал ногам скорость, на которую в обычном состоянии организм не способен. Бойцы, бледные, перепачканные, с пустыми глазами, мчались к укрытиям. Кто-то тащил раненого. Кто-то споткнулся, поднялся и побежал дальше, даже не заметив разбитого колена. У проржавевших кунгов КамАЗов, вкопанных в землю, уже толпились солдаты. В одном из таких я недавно видел свой кошмар. Теперь ржавое железное корыто было для кого-то единственным шансом выжить. Воздух загустел и заколебался. Давление ударило по ушам. С чахлых деревьев посыпалась сухая хвоя, хотя ветра не было. Пыль поднялась сама по себе, закрутилась мелкими смерчами и полезла в глаза. Я сбежал с вышки и влетел в кирпичное здание первого этажа. Оно служило всем сразу: классом, местом совещаний, кабинетом для разбора с офицерами и прапорщиками. Солдаты внутри уже захлопывали окна специальными ставнями — армированными свинцом, обитыми резиной, тяжёлыми настолько, что каждый щит приходилось двигать вдвоём. — Сержант, быстрее! — сипло крикнул старший лейтенант Цыбульский, исчезая в тёмном провале люка на позиции. Мы выждали ещё несколько секунд. Достаточно, чтобы добежали те, кто ещё мог добежать. Потом всей толпой навалились на бронедверь. Металл пошёл с тяжёлым скрежетом. Засовы встали на место с глухими щелчками. Внутри стало темно. Только дыхание. Чужое и своё. Рваное, горячее. Бешеный стук сердца отдавался в ушах. Затем началось. Гул перешёл в рев. Будто прямо мимо здания на полной скорости пронёсся невидимый поезд, таща за собой ржавые вагоны, мёртвый лес и куски неба. Стены затряслись. Где-то в кладке хрустнул кирпич. Снаружи рухнуло что-то тяжёлое — возможно, одна из вышек. Потом пришёл свет. Даже сквозь щели в ставнях и закрашенные чёрной краской стёкла в помещение ворвались ядовито-фиолетовые вспышки. Они били по глазам через закрытые веки. Казалось, свет не освещает, а прожигает. Воздух внутри сгустился. Дышать стало трудно. Пахло озоном, пеплом и чем-то чужим, для чего у человеческого языка просто не было нормального слова. Реальность вокруг будто пошла трещинами. В висках поднялась знакомая сдавливающая боль. Кто-то кричал совсем рядом. Я видел раскрытый рот, напряжённую шею, побелевшие глаза. Слов не слышал. Рев Выброса пожирал всё. Я вжался плечом в холодную кирпичную стену и чувствовал, как она вибрирует, передавая телу мощь этого абсолютного уничтожения. В голове вспыхнули обрывки сна. Бегство. Преследование. Чужое дыхание за спиной. И только сейчас я понял: во сне бежал не я. Бежала сама Зона. Бежала от собственного безумия, от очищающей силы Выброса, от того, что рождалось в её глубине и выжигало всё лишнее. Мы, маленькие, жалкие, вооружённые автоматы и уставами муравьи, просто оказались у неё на пути. Казалось, это длилось вечность. Постепенно рев стал оседать. Сначала до грохота, потом до гула, потом до далёкого дрожания земли. И наконец всё оборвалось. Абсолютная тишина оказалась страшнее шума. Её нарушил скрежет засова. Бронедверь с трудом отъехала, впуская мутный серый свет и клубы едкой пыли. Я вышел на улицу одним из первых. Небо над заставой было сине-фиолетовым. Красивым до боли. Так и не скажешь, что несколько минут назад оно раскалялось красным маревом силы, убивающей всё на своём пути. После Выброса тишина стояла оглушительная, неправильная. Даже ветра не осталось. Воздух был густой, набитый пылью и гарью; каждый вдох царапал лёгкие. Люди выбирались из укрытий медленно, как призраки после бомбёжки. Ослепшие от света. Оглохшие от рева. Живые — и потому пока не верящие в это. Картина вокруг была апокалиптической. Колючка по периметру висела рваными клочьями. Местами проволока будто испарилась, словно её полили кислотой. Одна вышка лежала на боку; металлические опоры скрутило в узел, невозможный для обычной силы. Земля была усеяна тушами мутантов. Теперь они выглядели иначе: одни покрылись странным кристаллическим налётом, другие спеклись в уродливые комки, где лапы, морды и рёбра слились в одно месиво. Первым пришёл в себя командир. — Проверка личного состава! По отделениям! Быстро! Голоса начали отзываться один за другим. Хриплые, сиплые, усталые. С каждым ответом напряжение немного отпускало. В этот раз отделались контузиями, порезами и царапинами. Повезло. Невероятно повезло, хотя двое всё ещё лежали неподвижно у дороги, накрытые плащ-палатками. — Раненых в казарму, обработать, — скомандовал майор. — Погибших — в линию вдоль дороги. Остальные — оцепление. Выброс прошёл, аномалии могли сменить места. Мутанты тоже ещё не все очухались. Бойцы молча взялись за работу. Без лишних слов, почти механически. Здесь любые переживания откладывались на потом. Сначала — порядок, оружие, раненые, периметр. Душа подождёт. Приказ важнее. Я подошёл к разрыву в заграждении. Края проволоки были оплавлены, на концах застыл тёмный стекловидный налёт. Рядом остановился Мартеха. Он посмотрел на проволоку, потом на поле за периметром. — Смотри, — сказал я, кивая на край разрыва. — Её не просто порвало. Тут энергия прошла. — Ага, — буркнул прапор. Он пнул сапогом тушку пса, покрытую синеватыми кристаллами. От удара по налёту пошёл тонкий звенящий звук. — Веселуха. Теперь эти твари ещё и в темноте светиться будут. Красота, мать её. --- Разбор полётов у майора начался через час. Мы стояли по стойке «смирно» в тесной, душной казёнке Ткаченко. Окно было закрыто, ставни ещё не сняли, потому в помещении держался полумрак. На столе лежали карты, рапорты, пустая кружка, пачка сигарет и тёмный осколок, найденный после Выброса. Майор водил им по столешнице, словно шахматной фигурой, хотя сам, кажется, этого не замечал. Воздух был густой от табачного дыма и напряжения. Ткаченко выглядел старше, чем утром. Лицо серое, жёсткое. Под глазами залегли тени. Он долго молчал, перелистывая записи, потом отложил карандаш. — Потери. Он не произнёс это слово, скорее выдохнул. Мы замерли. — Двое погибших. Рядовой Семёнов и рядовой Базалов. Ранения получили во время гона. Рваные раны, множественные переломы, контузии. Умерли либо от болевого шока, либо уже во время Выброса. Практической разницы теперь нет. Майор поднял глаза и посмотрел на нас по очереди. На каждом задержался отдельно, будто хотел, чтобы фамилии погибших отпечатались у нас в голове. — Шестеро раненых. Тяжёлых нет. Порезы, осколки, ушибы, лёгкая контузия. Потери в технике и укреплениях считаем. Предварительно — одна вышка, участок ограждения, часть датчиков. Боезапас… Он взглянул в записи и поморщился. — Боезапас израсходован почти подчистую. Автономная защита периметра тоже сожрана полностью. Осколок снова оказался у него в пальцах. Ткаченко медленно повернул его, рассматривая матовую поверхность. — Решения на месте принимались быстро. Координация была. Периметр удержали. Выброс пережили. Это зачтём в плюс. Он сделал паузу. В тишине за стеной кто-то кашлянул. — Но у нас двое мёртвых, товарищи. И этот факт останется с нами, сколько бы правильных слов мы сейчас ни сказали. Угрозу гона вы недооценили. Взгляд майора остановился на мне. — Вы командиры. Ваша задача — сохранять личный состав, а потом уже считать, сколько тварей легло перед проволокой. Периметр мы отстроим. Железо заменим. Людей — нет. Понятно? — Так точно, товарищ майор. Понятно. — «Сова», — Ткаченко повернулся к другому офицеру. — Ваши люди дрались нормально. Молодцы. Радиодисциплина хромает на обе ноги. В эфире бардак. К вечеру — порядок и рапорт. — Есть! Майор тяжело вздохнул, положил осколок на стол и провёл ладонью по лицу. — Все свободны. Лейтенант, задержитесь. Остальные вышли. Дверь закрылась, оставив меня один на один с командиром. Ткаченко некоторое время молчал. Потом указал на стул. — Садитесь. Я сел. — Формальности закончились, — сказал он уже тише. — Те двое… Это не ваша вина. Я поднял глаза. Майор смотрел прямо. Без злости. Хуже — с усталой честностью. — Это вина Зоны. Гона. Выброса. Всей этой проклятой мясорубки. Но ответственность ваша. Как командира взвода. Они были вашими людьми. За них теперь вы отвечаете. Перед документами, перед их семьями, перед собой. Поняли меня? Горло пересохло. — Понял, товарищ майор. — Хорошо. Он откинулся на спинку стула. На секунду показалось, что сил в нём осталось меньше, чем во всех нас после боя. — Идите. Составьте опись уничтоженного имущества. Потом наведите порядок на посту «Дальний». Там после Выброса чёрт знает что. Приберите. — Есть. Я поднялся, отдал честь и вышел. В коридоре было прохладнее. Я прислонился спиной к стене и на несколько секунд закрыл глаза. Из кабинета донеслись тихие, мерные постукивания. Ткаченко снова водил тёмным осколком по столу. Он остался там один — со своими картами, рапортами, мёртвыми бойцами и грузом решений, который всегда тяжелее груза вины.