S.T.A.L.K.E.R. Борьба за жизнь

      Пост «Дальний» стоял в двухстах метрах от основной заставы — за переломанной полосой колючки, бетонными надолбами и просевшей дорогой, которую после дождей размывало до состояния жижи. До Выброса это была обычная наблюдательная точка: мешки с песком, будка, сваренная из рельс и листового железа, прожектор на треноге, ящик с сигнальными ракетами и узкий окоп, уходящий к старому дренажному каналу. После Выброса пост выглядел так, будто его долго жевали огромными челюстями, а потом выплюнули обратно на землю. Под сапогами хрустело. Не сухие ветки и не щебёнка — тонкая стеклянная корка, покрывшая грязь неровными пятнами. Каждый шаг отдавался неприятным звоном, будто я шёл по замёрзшей луже, хотя морозов здесь давно никто не видел. Зона не нуждалась в нормальной погоде, чтобы делать с землёй что вздумается. — Не нравится мне это, Максим Палыч, — пробормотал Мартеха за спиной. Он шёл следом, держа автомат на груди. Палец лежал рядом со спуском, не касаясь его. В Зоне старики редко нервничали открыто. Просто начинали говорить тише, оглядываться чаще и переставали шутить. — Что именно? — Да всё, — прапорщик плюнул в сторону, тут же поморщился и посмотрел на тёмное пятно у сапога, будто и плевок мог кого-то позвать. — Гон перед самым Выбросом. Мутанты вперемешку. Псы, плоти, кабаны. В одной каше. Такого порядка у этой падали не бывает. — Когда их что-то гонит, бывает. — Вот именно. Он произнёс это без нажима. Оттого слова прозвучали хуже. Мы дошли до первого тела. Рядовой Базалов лежал возле разбитого прожектора. Треногу скрутило, стекло прожектора расплавилось и застыло мутной каплей на земле. Шинель на погибшем почернела и стала жёсткой, будто её вымазали смолой, а потом подержали над огнём. Лицо почти не изменилось. Только губы растрескались, а глаза остались широко открытыми. Смотрели они не в небо. В сторону Периметра. Туда, откуда пришли твари. Мартеха молча снял шапку. Я сделал то же самое. Несколько секунд мы стояли рядом и не говорили. В таких минутах любые слова казались дешёвыми. Зона умела заставить человека замолчать лучше любого командира. — Двадцать лет, — сказал наконец прапорщик. — Вчера матерился, что каша рыбным паштетом воняет. Сегодня вот он. Лежит. Я присел рядом, стараясь не смотреть Базалову в глаза. Проверил жетон, подсумки, карманы. Всё по инструкции. Всё как положено. Только пальцы плохо слушались, цеплялись за ткань, путались в ремнях, словно тело передо мной было не очередной потерей в рапорте, а чем-то личным. В левом кулаке Базалов что-то сжимал. Я осторожно разжал его пальцы. Кожа была холодной, твёрдой. Суставы поддавались с неприятным сухим хрустом. На ладонь выпал маленький кусок тёмного стекла — неровный, похожий на осколок бутылки, только внутри него шевелилось слабое синеватое свечение. Не отблеск неба. Не отражение. Свечение жило само по себе. — Артефакт? — тихо спросил я. Мартеха наклонился, глянул и сразу отступил на шаг. — Голой рукой не трогайте. — Уже тронул. Прапорщик посмотрел на меня так, будто я только что объявил о намерении закурить на складе боеприпасов. — И как? Я прислушался к себе. Жара не было. Холода тоже. Боли, звона в ушах, дурноты — ничего. Только под рёбрами появилась слабая тяжесть. Точно такая же, как после того сна. — Нормально. — Вот это мне и не нравится, — мрачно сказал Мартеха. Я положил осколок на землю и достал из подсумка контейнер. Обычный свинцовый стакан для подозрительной дряни, которую по уставу следовало не разглядывать, не нюхать, не щупать, а передавать учёным через штаб. Такие контейнеры у нас носили все, хотя большинство бойцов относилось к ним как к суеверному оберегу: вроде положено иметь, но лучше бы ни разу не пригодился. Осколок лёг внутрь с тихим щелчком. В тот же миг где-то рядом коротко пискнул детектор аномалий. Один раз. Потом второй. Затем прибор захлебнулся частым треском. — Лейтенант, назад, — сказал Мартеха. Я уже видел сам. Воздух над телом Базалова дрогнул. Сначала едва заметно, как над раскалённым асфальтом летом. Потом сильнее. Пространство выгнулось пузырём, будто кто-то давил на него изнутри прозрачной ладонью. — Отходим! Мы рванули назад. За спиной хлопнуло так, что воздушная волна ударила между лопаток. Я упал на колено, перекатился за бетонный блок и лишь там обернулся. Там, где секунду назад лежал Базалов, крутилась маленькая гравитационная ловушка. До полноценной «воронки» ей было далеко. Слабая, новорождённая, ещё не набравшая силы. Она тянула к себе пыль, стеклянные крошки, обрывки травы, мелкие камни. Тело солдата медленно, рывками, поползло к центру. — Твою мать, — выдохнул Мартеха. Я смотрел и не мог отвести взгляд. Аномалия родилась рядом с ним. Из него. Или из того, что он держал в руке перед смертью. — Видели? — спросил я. — Хотел бы не видеть. Рация на плече зашипела. — «Дальний», доложить обстановку. Я нажал кнопку передачи. — Обнаружено новое аномальное образование. Один погибший затянут в зону действия. Требуется группа изоляции. Без детекторов и щупов не подходить. В эфире повисла пауза. Потом ответил майор: — Повторите. Я сглотнул. — Товарищ майор, на посту появилась аномалия. После контакта с неизвестным объектом. Снова пауза. Длиннее прежней. — Объект у вас? — В контейнере. — Немедленно доставить ко мне. Двигайтесь строго по своей тропе. Мартеха с вами? — Так точно. — Прапор идёт первым. Мартеха усмехнулся без радости. — Вот спасибо, командир. Ценит, зараза. Обратно мы пошли медленно. Очень медленно. Прапорщик кидал вперёд гайки на верёвке, как сталкерский болт, проверяя каждый метр. Гайка звякала о землю, иногда подпрыгивала, иногда каталась по стеклянной корке, оставляя тонкие царапины. Я держал контейнер в левой руке и почему-то чувствовал его даже сквозь свинец. Будто внутри стакана сидело что-то живое. Тихое. Терпеливое. Ожидающее момента, когда я снова останусь один. Когда мы вернулись, майор орать не стал. От этого стало только хуже. Он молча поставил контейнер на стол, отодвинул карты, рапорты и кружку с остывшим чаем. Долго смотрел на свинцовую крышку. Затем вытащил из нижнего ящика небольшой прибор, похожий на старый дозиметр, только с самодельной антенной и экраном, кое-как перемотанным изолентой. Стоило прибору затрещать, майор сразу выключил его. — Кто ещё видел? — Я и прапорщик Мартеха. — Солдаты? — Нет. Приказал не подходить. Ткаченко кивнул. — Правильно. Он сел, потёр лицо ладонями и впервые за всё время показался не командиром блокпоста, а просто уставшим человеком, которого очень давно не отпускали поспать больше трёх часов подряд. — Лейтенант, слушайте внимательно. Этого объекта официально нет. Аномалии на территории заставы официально не появлялись. Рядовой Базалов погиб во время атаки мутантов и последующего Выброса. Понятно? — Никак нет. Майор медленно поднял глаза. — Что именно вам непонятно? — Товарищ майор, появление аномалий внутри укреплений — угроза всему личному составу. Об этом надо немедленно докладывать выше. — А вы думаете, я не доложу? — Тогда зачем скрывать? Ткаченко усмехнулся. Коротко, зло, без веселья. — Потому что «выше» бывают разные, лейтенант. Есть штаб. Есть учёные. Есть особисты. Есть люди, которые приедут, оцепят заставу, заберут объект, заберут свидетелей, а остальных оставят здесь до выяснения. Вам хочется, чтобы ваших срочников закрыли на карантин в месте, где только что родилась аномалия? Я промолчал. — Вот и я не хочу, — сказал майор. — Поэтому сначала мы поймём, с чем столкнулись. Потом решим, кому докладывать и какими словами. Он снова посмотрел на контейнер. — После контакта что-нибудь беспокоит? Я хотел сказать «нет». Вместо этого вспомнил сон. Квартиру. Выброс, рождающийся внутри грудной клетки. Людей, падающих на улицах. — Перед атакой был плохой сон, — сказал я. — Очень похожий на то, что случилось потом. Только хуже. Майор не удивился. И это тоже было хуже. — Подробно расскажете. С самого начала. Ничего не пропуская. — Думаете, связано? Ткаченко убрал контейнер в нижний сейф, закрыл дверцу, провернул ключ и лишь после этого ответил: — Лейтенант, в Зоне всё связано. Просто обычно мы узнаём об этом последними. Так что начинайте. Майор дослушал меня до конца. Всё это время он почти не перебивал. Только изредка задавал короткие уточнения: где стоял, что чувствовал, какой был свет, с какого места во сне начался гул. Потом замолчал, постукивая пальцами по краю стола. Наконец достал из смятой пачки сигарету, прикурил и, глубоко затянувшись, протянул пачку мне. Я покачал головой. — Не курю. — Правильно, — хмыкнул он, выпуская дым к потолку. — Тут и без табака лёгкие найдёшь чем угробить. Говорил он спокойно, почти лениво, но я видел: рассказ зацепил его. Не испугал. Таких, как Ткаченко, напугать трудно. Скорее я случайно назвал пароль к двери, о существовании которой сам не подозревал. — Сны в Зоне, лейтенант, — это не просто сны, — сказал он наконец, глядя на огонёк сигареты. — У старых служак бывало. Одному перед Выбросом снилось, что у него кожа с рук слезает. Через день его напарника «жарка» взяла. Другому мать за колючкой привиделась. Утром он пошёл в караул и нашёл товарища, тот уже почти через проволоку полез — слышал, будто жена зовёт. Третьему снилась смерть отделения. Через неделю половина и правда легла на маршруте. Майор стряхнул пепел в консервную банку, приспособленную под пепельницу. — Только не надо сразу лепить мистику. Мозг здесь работает иначе. Слышит то, что уши не ловят. Видит то, что глаза пропускают. Складывает куски в одну картину, а ночью подсовывает её тебе в виде кошмара. Так что паника нам не нужна. Наблюдать. Запоминать. Докладывать. — Значит, волноваться не надо? Ткаченко усмехнулся. — Волноваться надо всегда. Просто без истерики. --- Прошло две недели. Две недели командования взводом на заставе «Южная-1». Две недели промозглых рассветов, мокрой земли, караулов вдоль Периметра и постоянного въедливого ощущения, будто сама Зона смотрит тебе в затылок. Терпеливо, внимательно, без спешки. Ждёт, когда ты оступишься. За это время я выучил не только маршруты патрулей, слабые места ограждения и характер каждого бойца. Постепенно стали понятны мелкие, почти незаметные признаки, по которым здешние старожилы отличали обычный день от скверного. Птицы внезапно замолкали — старики проверяли магазины. Собаки в ближайшей деревне выли слишком долго — никто уже не смеялся. Детектор начинал потрескивать там, где вчера было чисто, — маршрут меняли без обсуждений. Болото начинало пахнуть железом — патруль шёл шире. На проводах собирались вороны — Мартеха ругался и заставлял бойцов смотреть под ноги внимательнее. Мы охраняли Периметр, пытаясь защитить людей сразу с двух сторон. Снаружи — тех, кто по глупости, жадности, отчаянию или чужому приказу пытался пролезть внутрь. Внутри — тех, кто служил рядом со мной и постепенно привыкал к мысли, что смерть в Зоне не обязана приходить с клыками, когтями или аномальным свечением. Иногда её приносили сами люди. Сталкеры лезли почти каждую ночь. Одни шли тихо, зная тропы лучше некоторых наших патрулей. Другие перли напролом, надеясь на темноту, водку и удачу. Третьи, пойманные у самой колючки, начинали клясться больной матерью, кредитами, детьми, пропавшими братьями и всем святым, лишь бы их не отправляли обратно с пустыми руками. Хуже всего было то, что врали не все. У одного действительно лежала в районной больнице мать. У другого младший брат ушёл в Зону и не вернулся. Третий задолжал таким людям, от которых за колючкой, наверное, было даже спокойнее. Я слушал их объяснения и с каждым днём всё яснее понимал: Зона не только жрала людей. Перед этим она умела их звать. Сегодня на заставу должна была прибыть группа из штаба. Формально — проверка боеготовности после недавнего гона и Выброса. Проверка укреплений, состояния личного состава, расхода боезапаса, порядка несения службы и всего того, что красиво смотрится в бумагах. На деле — расследование слухов, которые уже несколько недель ползли по соседним постам. С каждым пересказом они обрастали подробностями, фамилиями, суммами и такими мелочами, которые редко рождаются на пустом месте. Говорили, что наш блокпост торгует на сторону. Патронами. Бронёй. Медикаментами. Запчастями. Иногда даже армейскими приборами, списанными после Выбросов как повреждённые. Взамен, по слухам, кто-то получал артефакты. Потом они уходили дальше — через посредников, перекупщиков, учёных без погон и людей в дорогих машинах, которые никогда не подъезжали к Периметру ближе чем на двадцать километров. Я хотел считать всё это обычной грязью. Вокруг любого места, где есть оружие, страх и деньги, слухи плодятся сами. Достаточно одному задержанному сталкеру соврать, второму подхватить, третьему добавить фамилию, и вот уже ползёт история о продажных военных, тайных складах и чемоданах, набитых артефактами. Только Зона быстро отучала от удобных объяснений. Здесь слишком часто оказывалось, что самая дикая сплетня — всего лишь плохо пересказанная правда.