S.T.A.L.K.E.R. Борьба за жизнь

Моральное состояние в части просело не просто заметно — оно рухнуло, как та вышка после Выброса, которую мы потом так и не стали восстанавливать, ограничившись временной конструкцией из рельс и сваренных балок. Люди говорили вполголоса, избегали лишних взглядов и, что было куда хуже, перестали шутить даже в самых безопасных, казалось бы, ситуациях. Потому что они приехали. Не военные. Не такие, как мы. Люди в аккуратной, почти стерильной форме, больше похожей на офисный костюм, с чистыми руками, не знавшими ни ржавчины затвора, ни липкой крови мутанта, ни мокрой земли, в которую лицом падаешь под сирену Выброса. Для них Зона оставалась участком на карте, закрашенным серым цветом и отмеченным пометкой «особый режим». Потери — сухими строчками в отчётах, аккуратно подшитыми в папки. Они вошли на заставу не как гости и даже не как проверяющие. Они вошли как палачи, заранее уверенные, что вина уже есть. Осталось только найти, на кого её повесить. Допросы начались почти сразу. Нас вызывали по одному, по двое, иногда группами. Заставляли по нескольку раз пересказывать одно и то же, ловили на несостыковках, на интонациях, на лишних паузах. Вопросы сыпались бесконечно: маршруты патрулей, расход боеприпасов, кто последним касался ящиков после Выброса, кто имел доступ к складу, кто видел задержанных сталкеров, кто оформлял списание повреждённых приборов. Они листали книги учёта с почти болезненной тщательностью, будто в этих цифрах был спрятан ключ к чему-то большему. Считали настрел пулемётов, сопоставляли его с израсходованными лентами, проверяли гранатомёты, задавали вопросы, почему одна позиция стреляла чаще другой, хотя сектор ответственности был примерно таким же. Копались в деталях с таким усердием, что даже самые чистые начинали сомневаться в собственной памяти. И именно тогда я начал замечать странное. Старший лейтенант Цыбульский, «Сова», обычно сдержанный и немного отстранённый, вдруг стал слишком внимателен ко всему происходящему. Он чаще обычного появлялся рядом с представителями комиссии, ловил их взгляды, кивал, будто подтверждал мысли, которые вслух ещё не прозвучали. Майор Ткаченко, напротив, держался подчеркнуто спокойно. Только в этой спокойности появилась тугая, едва заметная натяжка. Несколько раз я видел, как он о чём-то говорил с главой комиссии — тихо, почти шёпотом, отводя его в сторону, подальше от чужих ушей. После таких разговоров лица у обоих становились одинаково тяжёлыми. Что-то там было. Мутное. Неправильное. Я решил понаблюдать. На третий день проверки ко мне подошёл «Вист». Он был из тех бойцов, которые редко жалуются и почти никогда не преувеличивают. Спокойный, немногословный, с привычкой сначала смотреть, потом говорить. Поэтому, когда он переминался с ноги на ногу и попросил поговорить наедине, я сразу понял — дело не пустяковое. — Товарищ лейтенант… — начал он, понизив голос. — Я тут начал замечать странности. — Какие именно? Он оглянулся. Даже стены на заставе в эти дни казались ненадёжными. — По ночам вдоль ограды кто-то ходит. Не мутант. Человек. — Почему так решил? — Слишком аккуратно. Профессионально. Сталкер бы уже три раза не выдержал: полез бы, дёрнулся, зашумел, начал бы искать дыру. А этот выжидает. Сектор проверяет. Словно знает, когда у нас смена внимания, и двигается только тогда. — Тепловизором засветить пробовал? — Не успеваю. Только навожу — пусто. Будто и не было никого. Следы тёплые иногда остаются, но быстро остывают. Я некоторое время молчал, прокручивая услышанное. В другое время списал бы на нервы. На усталость. На Зону, которая умеет играть с восприятием так, что человек сам себе перестаёт верить. Но сейчас всё складывалось слишком удачно, чтобы быть случайностью. — Ты никому не говорил? — Только вам. Я кивнул. — Правильно сделал. --- Вечером я нашёл Мартеху. Прапорщик, как обычно, сидел у своего любимого ящика, неторопливо сворачивая самокрутку. Казалось, он ничуть не удивился, когда я предложил устроить засаду. — Давно пора, — буркнул он. — А то у нас тут то комиссия, то призраки по периметру шастают. Непорядок. Мы выбрали участок, где ограда подходила ближе всего к старому дренажному каналу. Место удобное для скрытого подхода: низина, заросли сухого камыша, просевшая земля, несколько бетонных блоков, оставшихся после старого укрепления. Днём там всё просматривалось плохо. Ночью — ещё хуже. Для того, кто хотел остаться незамеченным, лучше места было не найти. Ночь выдалась тихой. Слишком тихой. Такая тишина в Зоне никогда не успокаивала. Она не означала покой. Скорее паузу перед тем, как кто-то или что-то снова покажет зубы. Мы заняли позиции в тени разрушенного бетонного блока. У меня был тепловизор. У Мартехи — старый, побитый, но надёжный ПНВ, который он называл «кривым глазом». Договорились говорить только при необходимости, остальное — жестами. Время тянулось вязко, как смола. Час. Полтора. Два. Ветер тащил по земле сухую траву. Где-то далеко скрипела проволока. Иногда щёлкал остывающий металл на одной из временных опор. Больше ничего. Я уже начал думать, что «Вист» ошибся или наш ночной гость почуял засаду, когда в наушнике коротко треснул слабый, едва различимый шум. Не впереди. Сзади. Я успел только повернуть голову. Из темноты на меня налетело что-то тяжёлое и чёрное. Удар пришёлся в плечо и грудь, выбив из лёгких воздух. Мир дёрнулся, небо ушло вбок, земля ударила по спине. Тепловизор сорвало с руки. Я не услышал собственного выдоха — только глухой хрип, застрявший где-то в горле. Нападавший не дал мне подняться. Он сразу навалился сверху, жёстко, плотно, будто заранее знал, где окажется моё тело после падения. Чёрный маскировочный костюм, закрытое лицо, запах сырой ткани, металла и чужого пота. Движения короткие, злые, без суеты. Не сталкер. Не мародёр. Не случайный ходок за артефактами. Подготовленный. Очень подготовленный. Я попытался ударить его прикладом, но он уже сместился, вдавив мою руку локтем в землю. В плечо вспыхнула боль. Следом кулак скользнул рядом с лицом и ударил в грунт — чуть правее виска. Земля брызнула в глаза. Я вслепую рванул корпусом, пытаясь сбросить его вес. Он удержался. Давил коленом в бедро, второй рукой искал шею, работал молча, без единого звука. Даже дышал ровно. От этого становилось страшнее, чем от любого мата или рыка. Он не хотел напугать. Он хотел быстро закончить. Я поймал его запястье обеими руками, не дал пальцам сомкнуться на горле. Мы на секунду застыли в этом тупом, зверином усилии. Его рука давила вниз. Мои пальцы скользили по мокрой ткани перчатки. Где-то рядом хрустнула стеклянная корка земли. Потом он резко ударил лбом. Вспышка боли взорвалась перед глазами. Нос залило горячим. Я потерял хватку, и его предплечье тут же легло мне на горло. Воздух исчез. Не постепенно. Сразу. Я дёрнулся, ударил его коленом в бок. Попал плохо, вскользь. Он лишь сильнее прижал меня к земле. В ушах загудело. Темнота по краям зрения стала гуще. Я видел только его маску, чёрную, безликую, и узкую полоску глаз — спокойных, злых, сосредоточенных. Рядом должен был быть Мартеха. Почему он молчит? Мысль мелькнула и пропала, потому что воздуха не осталось совсем. Я начал действовать уже не головой. Телом. Паникой. Тем самым животным упрямством, которое не даёт умереть, пока руки ещё могут шевелиться. Пальцы нащупали рукоять ножа. Не сразу. Сначала ремень. Потом край подсумка. Потом холодный пластик. Нападавший понял. Он попытался перехватить руку, но на долю секунды ослабил давление на горло. Этого хватило. Я рванулся вбок, не поднимаясь, почти выворачивая себе плечо, выдернул нож и ударил куда пришлось. Глухой толчок. Тело над мной напряглось. Я ударил ещё раз. Теперь он издал звук. Короткий, сдавленный, почти удивлённый. Его хватка ослабла, но не исчезла. Он всё ещё пытался удержать меня, всё ещё тянулся к моему лицу, пальцы скребли по щеке, оставляя жгучие полосы. Я ударил в третий раз. Он дёрнулся, завалился набок, тяжело оседая всем весом. Я оттолкнул его обеими ногами и отполз, хватая ртом воздух. Мир качался. В горле стоял металлический привкус. Каждый вдох резал изнутри, как наждаком. Несколько секунд я просто лежал на спине и смотрел в тёмное небо. Сердце било так, будто пыталось проломить рёбра. Потом память рывком вернулась. Мартеха. Я схватился за рацию. Пластик треснул под пальцами. Корпус был разбит, антенна висела на жиле. Видимо, досталось во время падения. — Чёрт… Я поднялся не сразу. Сначала сел, потом встал на одно колено, потом заставил себя подняться полностью. Ноги были ватные. Плечо горело. На лице липла кровь — моя или чужая, я не понял. Тело в чёрном лежало неподвижно. Я подошёл, пнул его ботинком в бедро. Никакой реакции. Перевернул, сдёрнул маску. Обычное лицо мужчины средних лет. Серое, ничем не примечательное. Такое можно забыть через пять минут после встречи. Именно такие лица удобнее всего носят люди, которым нельзя запоминаться. Я быстро обыскал его. Пистолет Р-99 с парой магазинов. Нож. Разбитый КПК. Никаких документов, жетонов, нашивок, меток. Чисто. Слишком чисто. Один, подумал я. Но сам себе не поверил. Осматриваясь, я заметил в стороне баул. Обычный, грязный, неприметный. Такие таскали все: военные, сталкеры, снабженцы, контрабандисты. Именно поэтому на него не обратили бы внимания. Я подошёл, присел и расстегнул молнию. Внутри лежали контейнеры для артефактов. Несколько штук. Судя по активной индикации — полные. Они светились ровно и глухо, будто внутри каждого билось что-то чужое. Не живое в привычном смысле. Хуже. Терпеливое, холодное, не нуждающееся в дыхании. Рядом аккуратно лежали пачки денег. Много. Очень много. Не меньше двадцати. Я медленно закрыл баул. В голове не осталось ни одной цельной мысли. Только обрывки, бьющиеся друг о друга: комиссия, «Сова», Ткаченко, ночные тени, артефакты, деньги, мёртвый человек без документов. И Мартеха, который всё ещё не ответил. Я оставил баул на месте и пошёл искать прапорщика. Нашёл его недалеко от позиции. Мартеха лежал на спине, раскинув руки, словно просто прилёг отдохнуть после долгого дежурства. Шапка валялась рядом. Автомат — в двух шагах, стволом в землю. Только отдыхать ему теперь предстояло вечно. Горло было перерезано почти до позвоночника. Кровь впиталась в землю и потемнела до черноты, влажно поблёскивая в слабом лунном свете. Я остановился. Не подошёл сразу. Сначала просто стоял и смотрел, пытаясь принять увиденное. Прапорщик Мартеха, переживший столько Выбросов, гонов и всякого дерьма, которое Зона щедро раздавала всем подряд, лежал вот так. Тихо. Без последней шутки. Без ругани. Без шанса. Я сел рядом. Пальцы сами потянулись к его шее, хотя разум уже всё понимал. Поздно. Очень поздно. — …Блять, — выдохнул я. Голос прозвучал чужим. Я поднялся. И только теперь понял простую вещь. Это не случайность. Нас ждали. Кто-то заметил наши движения, просчитал засаду, убрал Мартеху первым, а меня оставил на человека в чёрном. Кто-то работал здесь, на нашей базе. И работал не один. Стало окончательно ясно: мы охраняли не только Периметр. Мы охраняли чью-то схему. И кто-то уже начал зачищать концы. --- Осознание пришло мгновенно — резкое, холодное, как удар по затылку. Оно не требовало времени на обдумывание и не оставляло места для сомнений. Всё встало на свои места с пугающей ясностью: ночной «гость», баул с артефактами и деньгами, странные взгляды Цыбульского, разговоры Ткаченко с комиссией. А вместе с осознанием включилось другое чувство — отточенная, почти звериная тревога, которая в Зоне спасала жизнь чаще, чем бронежилет или устав. Я не успел сделать даже шага. Прожектор ударил в лицо. Резкий белый свет вырвал меня из темноты, как добычу из укрытия. Я ослеп, поднял руку, но поздно. В этом свете я почувствовал себя не офицером на посту, а преступником, пойманным с поличным возле трупа. — Стоять! Брось оружие! Крики, топот сапог, металлический лязг затворов — всё обрушилось разом. Меня сбили с ног. Лицом в холодную влажную землю. Чьи-то колени вдавили лопатки, руки заломили за спину. Через мгновение на запястьях щёлкнули наручники. Я не сопротивлялся. Смысла уже не было. Пока меня поднимали и тащили к заставе, я успел увидеть их. Цыбульский стоял чуть в стороне, в тени прожектора. Его лицо, обычно спокойное, сейчас казалось странно напряжённым. Он не выглядел довольным. Скорее человеком, который уже принял происходящее как неизбежность. Ткаченко выглядел иначе. Холоднее. Собраннее. В его взгляде не было ни удивления, ни гнева. Только расчёт. И этого оказалось достаточно. Слухи не были слухами. Они были правдой. Меня уже списали. Меня бросили в тесную каморку, пахнущую сыростью, старым металлом и плесенью. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Замок щёлкнул, отрезая меня от всего, что ещё недавно было моей зоной ответственности. Снаружи слышались голоса. Тихие, приглушённые, но достаточно отчётливые, чтобы уловить смысл. — …говорю тебе, сам видел… — …Мартеха мёртв… — …баул нашли… — …лейтенант, кто ж ещё… Шёпот полз, как крысы, проникая в голову и цепляясь за сознание. Козёл отпущения. Идеальная кандидатура. Молодой офицер, недавно прибывший на заставу. С характером. С прошлым, в котором при желании можно накопать что угодно. Убил прапорщика. Пытался вынести артефакты. Не справился. Был задержан на месте. Закрыть дело. Списать. Забыть. Время тянулось мучительно долго. Я сидел на холодном полу, прислонившись к стене, и пытался удержать мысли в порядке. Паника поднималась волнами, липкая, тяжёлая. Я давил её, заставляя себя дышать ровно. Раз они решили повесить всё на меня, разговоров не будет. Будет рапорт. Подписи. Дальше — трибунал. Или что-то куда менее формальное. Я ждал. Ожидание постепенно превращалось в вязкую, давящую пустоту, когда за дверью послышались шаги. Ключ повернулся в замке. Дверь скрипнула. В проёме стоял «Вист». — Товарищ лейтенант, — тихо сказал он, быстро оглянувшись через плечо, — вам нужно уходить. Я не сразу понял смысл сказанного. — Что? Он не стал повторять. Шагнул внутрь, прикрыл дверь и сразу опустился рядом, доставая ключ от наручников. Металл щёлкнул. Свобода вернулась слишком легко. — Переодевайтесь быстрее, — сказал он и протянул мне сложенную «горку». — Ты понимаешь, что делаешь? — Понимаю. Он достал из-под куртки кобуру с ПМ и нож. — И вы тоже должны понять. Я переодевался быстро, почти на автомате. Внутри поднималось тяжёлое, глухое напряжение. Всё происходило слишком стремительно, но именно так обычно и бывает, когда выбора уже не остаётся. — Почему? — спросил я, застёгивая куртку. «Вист» на секунду замер. Потом посмотрел прямо в глаза. — Потому что не верю. — Во что? — В то, что говорят. В то, что вы могли это сделать. Он говорил тихо, но уверенно. Без красивых слов, без лишней героики. — Я давно за ними наблюдаю, — добавил он, кивнув в сторону штабного домика. — За майором и за «Совой». Слишком часто они пропадают. Слишком часто после этого появляются странности. А сейчас, когда комиссия здесь, всё вдруг всплыло. Слишком вовремя. Он криво усмехнулся. — И слишком удобно свалилось на меня. «Вист» молча кивнул. — Уйти можно только туда, — он мотнул головой в сторону темноты за Периметром. — В Зону. Здесь вас не спрячешь. Перероют всё. — А там? — Там хотя бы шанс есть. Мы вышли тихо, стараясь держаться в тени, обходя освещённые участки и посты. «Вист» шёл впереди, проверяя путь, жестами указывая, когда можно двигаться, а когда нужно замирать. Застава жила ночной жизнью, но теперь казалась чужой. Голоса, шаги, отблески фонарей, скрип ворот — всё это больше не было частью моего мира. Всё стало враждебным. По пути до нас доносились обрывки разговоров. — …того в чёрном нашли… — …глотку вскрыли, как скоту… — …лейтенант совсем с катушек съехал… — …баул с деньгами… артефакты… Каждое слово вбивалось в голову, как гвоздь. Их картина уже сложилась. Меня сделали убийцей. Вором. Предателем. Когда мы добрались до ограды, «Вист» присел, достал кусачки и начал осторожно работать с колючкой, стараясь не задеть сигнальные нити. Я остановил его. — Подожди. Он обернулся. — Что? — Почему ты рискуешь? «Вист» выдохнул и на мгновение опустил взгляд, словно подбирал слова. — Потому что, если сейчас промолчу, потом себе в глаза не посмотрю, — сказал он тихо. — Я здесь не для того, чтобы подставлять своих. Он поднял взгляд. — А вы — свой. Как ни крути. Я кивнул. — Куда пойдёте? — спросил он. Я вспомнил карты, брифинги, редкие упоминания на совещаниях. — Тут есть деревня. Пара километров отсюда. Сталкерская. Доберусь, если повезёт. — Повезёт, — хмыкнул «Вист». — В Зоне на этом и живут. Он закончил с проволокой и аккуратно раздвинул её, образовав узкий проход. За ним начиналась темнота. Я сделал шаг. Остановился на границе и оглянулся. — Удачной дороги, товарищ лейтенант, — сказал он. — Спасибо. «Вист» уже отступал назад, растворяясь в тени заставы, будто его здесь и не было. А я шагнул за Периметр.