S.T.A.L.K.E.R. Борьба за жизнь

Покушав, Страшило какое-то время сидел молча, откинувшись спиной к почерневшей от дыма стенке старого сарая и лениво ковыряя ложкой в пустой крышке котелка, будто пытался выскрести из нее не остатки каши, а что-то более существенное. Утро уже окончательно вступило в свои права, хотя в Зоне это мало что значило. Здесь солнце могло подняться над горизонтом, туман мог отступить от низин, люди могли начать суетиться возле домов, но ощущение ночи всё равно оставалось где-то рядом, прячась в мокрой траве, в темных окнах заброшенных хат и в той настороженной тишине, которая никогда не уходила отсюда полностью. Вокруг костра постепенно оживлялись сталкеры: кто-то ругался на сырые дрова, кто-то перетряхивал рюкзак, кто-то, сидя на корточках, обматывал изолентой треснувший приклад старого ружья, а один совсем молодой парень, с виду едва старше срочников на моей бывшей заставе, пытался незаметно долить себе в кружку водки из пластиковой бутылки, пока старшие делали вид, что не замечают. Гриша наконец убрал ложку, вытер пальцы о край куртки и полез во внутренний карман. Оттуда он вытащил потертый ПДА — небольшой, старый, с исцарапанным корпусом и экраном, на котором поверх заводского стекла была наклеена мутноватая пленка, уже пошедшая пузырями по краям. Вещь выглядела неказисто, почти игрушечно по сравнению с теми приборами, что выдавались иногда нашим разведгруппам на заставе, но держал он её осторожно, даже бережно, как держат не дорогую безделушку, а инструмент, от которого не раз зависела жизнь. В Зоне подобные штуки имелись далеко не у каждого. У многих не было даже простых приборов, не говоря уже о тех, на которых работала переписка, обмен метками и прочие удобства, о которых новички узнавали обычно только после того, как пару недель побегают с чужих слов и поймут, что слухи — это тоже карта, только нарисованная пьяным сапером. На удивление часто люди тащили сюда обычные телефоны, будто собирались звонить маме из-под «жарки» или фотографироваться на фоне аномалии, и жили такие романтики, как правило, недолго. Май на дворе или не май, две тысячи одиннадцатый год или нет — Зоне было плевать на человеческую тягу к удобству, особенно когда человек сам не понимал, с чем пришел. — Вот, — сказал Страшило, щелкнув кнопкой и подождав, пока экран оживет тусклым зеленоватым светом. — Не роскошь, конечно, но для Кордона хватает. Карта, заметки, пара меток, старые маршруты. Музыку не слушает, девок не показывает, зато иногда спасает задницу, а это, согласись, полезнее. Он говорил легко, как будто речь шла о какой-нибудь ложке или фляге, но я, наклонившись ближе, неожиданно для себя напрягся. На экране, пусть и грубовато, с условными линиями, старыми значками и криво подписанными местами, открывался Кордон. Не отдельный сектор, не кусок маршрута патруля, не схематичная выжимка для дежурного офицера, а весь район, каким его видели люди, ходившие здесь ногами, ползавшие через траву, пережидавшие выбросы в подвалах и отмечавшие на карте не то, что полагалось по инструкции, а то, что действительно могло убить. Я поймал себя на неприятной мысли: будучи командиром взвода, человеком, который отвечал за солдат, за посты, за караулы и за несколько сотен метров Периметра, полной карты Кордона я никогда не видел. Нам давали ровно столько информации, сколько считали нужным дать. Не больше. Сектор обстрела, направление вероятного проникновения, опасные участки возле заставы, приблизительное расположение известных аномальных зон — всё остальное оставалось где-то выше, в штабах, в папках, за подписями и печатями, будто незнание местности могло защитить нас лучше, чем знание. От этого становилось неприятно. Даже не обидно, а гадко. Мы стояли у края Зоны, отбивали гоны, хоронили срочников, слушали ночью вой мутантов и ловили людей, пытавшихся пролезть через колючку, но при этом знали о земле, которую охраняли, меньше, чем сталкер в заштопанной куртке с рыночными ботинками и ружьем за плечом. В армии это называлось режимом секретности, распределением допуска, необходимым ограничением информации. Здесь, глядя на ПДА Страшилы, я впервые подумал, что иногда за красивыми словами прячется обычная слепота, тщательно выданная под дисциплину. — Чего завис? — спросил Гриша, заметив, что я смотрю на экран слишком внимательно. — Карту впервые увидел? — Полную — да, — ответил я, удержавшись от лишнего пояснения. — Раньше только куски попадались. — Ну, это нормально. Кусками тут все сначала живут, — хмыкнул он. — Один знает тропку к болоту, другой — как к элеватору выйти, третий — где собак меньше. Потом куски складываются, а потом оказывается, что карта всё равно врет, потому что после выброса половина отметок превращается в мусор. Поэтому не влюбляйся в неё. Карта — это подсказка, а не мать родная. Он ткнул пальцем в точку, отмеченную кривым кружком. — Здесь деревня. Наша, так сказать, столица местного курорта. Видишь дорогу? По ней утром заходил. Если идти обратно, выйдешь к тем местам, где военные любят делать вид, будто всё контролируют. При слове «военные» я почувствовал, как внутри привычно сжалось. Непроизвольно, почти незаметно, но сжалось. Для этих людей военные были не абстракцией, не формой и не государством. Военный здесь означал блокпост, досмотр, выстрел в спину, пропавший хабар, выбитые зубы, иногда — братскую могилу за холмом. Их не просто не любили. При возможности их отстреливали, особенно в темноте и без свидетелей. И если бы кто-нибудь сейчас узнал, что еще вчера я носил погоны, командовал взводом и стоял по другую сторону колючки, разговор у костра мог закончиться быстро, грязно и без лишних вопросов. — Дальше смотри, — продолжил Страшило, не заметив или сделав вид, что не заметил моей реакции. — Вот АТП. Старые гаражи, склады, площадка, куча металлолома и привычная головная боль для всех, кто ходит мимо. Место удобное, поэтому пустым долго не бывает. Сейчас там бандюки ошиваются. То уходят, то возвращаются, но чаще сидят и ждут, кого бы потрясти. Новичков любят особенно — те обычно и боятся больше, и стреляют хуже, и хабар отдают охотнее. Палец сместился севернее. — Вот элеватор. Высокий, зараза, издалека видно, как памятник человеческой самоуверенности. Раньше зерно хранили, теперь всякую дрянь, слухи и иногда трупы. От него можно мост рассмотреть, дорогу, часть подходов к АТП. Место полезное, но задерживаться там без дела я бы не советовал. Эхо гуляет, сквозняки, бетон старый, а внизу иногда такое шуршит, что лучше не проверять. Он провел пальцем дальше, к отметке, возле которой кто-то явно небрежно подписал «мост». — Разрушенный мост. Там всё сложно, хотя на карте выглядит просто. Под мостом тоннель, через который некоторые пытаются пролезть, особенно когда сверху военные или дурная компания. Еще есть ход в сторону Темной Лощины. Про неё потом расскажу, пока тебе туда рано. За мостом уже база сталкеров, место покрупнее нашей деревни, народу больше, торговли больше, проблем тоже больше. А дальше, — Гриша усмехнулся и поднял глаза от ПДА, — дальше начинается то, куда новички обычно лезут слишком рано. Я смотрел на экран, стараясь запоминать не только названия, но и соотношения расстояний, направлений, возможных обходов. Военная привычка работала сама собой: где дорога, где высота, где укрытие, где узкое место, где можно организовать засаду, а где самому лучше не задерживаться. Только теперь приходилось гнать от себя эту привычку, потому что слишком правильный интерес к местности мог выдать не меньше, чем неосторожное слово. Я не имел права смотреть на Кордон как офицер. Теперь мне полагалось смотреть на него как бродяге, которому повезло дойти до костра и который не знает, где здесь смерть прячется чаще. — Ты не таращься так, — сказал Страшило, убирая ПДА чуть в сторону. — От карты умнее не становятся. Карта нужна, чтобы понимать, куда примерно ползти, когда тебя прижмет. А жить будешь за счет глаз, ушей и тех людей, которые не захотят тебя кинуть. Вот с людьми сложнее. — Сложнее, чем с аномалиями? — Намного, — уверенно ответил он. — Аномалия хотя бы честная. Стоит себе, убивает всех одинаково. Человек сначала улыбается, потом занимает патроны, потом просит помочь, а потом решает, что без тебя ему будет выгоднее. Он убрал ПДА на колено, но экран пока не погасил, словно карта должна была оставаться между нами доказательством того, что разговор идет не просто за жизнь. Затем Гриша начал рассказывать о местных, не углубляясь в такие подробности, которые новичку знать было рано, но давая достаточно, чтобы я понимал, где нахожусь. Волк здесь был старшим не потому, что кто-то назначил его приказом, а потому, что остальные признали за ним это право. Он учил новичков, разруливал ссоры, держал порядок, иногда распределял мелкие задания и следил, чтобы деревня не превратилась в пьяную яму, где каждый третий спит с пальцем на спуске. Судя по словам Страшилы, Волка уважали не за доброту, а за предсказуемость и силу: он мог помочь, мог обматерить, мог выгнать, но редко делал что-то из прихоти. — А Сидорович, — сказал Гриша, понизив голос скорее по привычке, чем из осторожности, — местный торговец. Скупердяй такой, что жаба при виде него удавилась бы от зависти. Заплатит мало, спросит много, работу потребует так, будто ты у него не за пайку бегаешь, а Родину спасаешь. Накосячишь перед ним — поставит на счетчик. Неофициально, конечно, без бумажек и подписей, но будешь должен, пока не отработаешь или пока тебя не найдут где-нибудь с пустыми карманами. — И с ним всё равно работают? — Конечно, работают, — Страшило посмотрел на меня так, будто я спросил очевидную вещь. — Потому что за слова отвечает. Мало даст, но даст. Договорился — выполнит. Обмануть может ценой, настроением, формулировкой, но не так, чтобы совсем кинуть. В Зоне это уже почти благородство. Он немного помолчал, поскреб ногтем царапину на корпусе ПДА и продолжил: — С такими, как ты, залетными и никому неизвестными, он дел иметь не станет. По крайней мере сразу. Ему нужен кто-то, кто либо уже показал себя, либо пришел с рекомендацией, либо может предложить что-нибудь стоящее. Любимчиков у него нет, в хорошем смысле точно. Зато в плохом смысле держит нескольких на карандаше, и вот этим я бы не завидовал. Сидор помнит долги лучше, чем родная мать дни рождения. Я слушал, стараясь не перебивать. Про еще пару сталкеров Гриша рассказал вскользь, как бы между делом, давая понять, кто где обычно сидит, к кому можно обратиться за советом по тропам, кто любит приврать у костра, а кто после третьей кружки начинает искать повод для драки. Имена пролетали мимо, цепляясь за память не сразу: долговязый Петруха, который считался неплохим ходоком, но имел дурную привычку брать чужие вещи «до завтра»; молчаливый Кочерга, чинивший оружие лучше многих, хотя сам стрелял паршиво; хромой Вениамин, которого почему-то все звали Профессором, потому что он когда-то учился в институте и теперь объяснял новичкам устройство артефактов так, словно читал лекцию в аудитории, только через мат. Особого значения этим людям Гриша пока не придавал, и я тоже не стал хвататься за каждую фамилию. В любой новой среде сначала важно понять систему, а уже потом запоминать всех винтиков. Когда разговор у костра начал выдыхаться, Страшило поднялся, крякнув, будто от сырости у него заболели колени, и кивнул мне следовать за ним. Деревню он показывал без торжественности, не превращая прогулку в экскурсию для городского туриста, но в его словах чувствовалась привычка объяснять одно и то же многим новичкам подряд. Здесь спят те, у кого совсем нет денег или кто еще не заслужил место получше. Там держат дрова, но брать без спроса не надо, потому что за пару поленьев можно получить по зубам не хуже, чем за кражу патронов. В тот подвал без Волка не лезь, там хранят вещи общие и чужие, а разница между ними иногда определяется настроением хозяина. У колодца очередь, воду мутить нельзя. Возле того сарая не сиди, крыша падает уже третий месяц и всё никак не упадет, поэтому обязательно рухнет на самого невезучего. Я шел рядом и смотрел на деревню уже не как беглец, которому нужно где-то спрятаться, а как человек, вынужденный изучать новый гарнизон. Только гарнизон этот жил без приказов, нарядов и строевых смотров. Его держали вместе привычка, страх, выгода и негласные правила, нарушение которых каралось быстрее любого дисциплинарного взыскания. Мне бросались в глаза мелочи: кто сидит ближе к огню, кому уступают дорогу, кто носит оружие на показ, а кто держит под рукой, кто смеется слишком громко, пытаясь казаться своим, и кто молчит так уверенно, что к нему никто лишний раз не обращается. На заставе я смотрел на сталкеров как на нарушителей. Здесь, идя между покосившимися домами, впервые начал видеть в них людей, и от этого становилось не легче. Многое в их быту было откровенным ширпотребом. Китайские фонари, дешевые ножи, рюкзаки с оторванными лямками, армейские куртки, купленные на развалах, ботинки, которые только изображали тактические, перчатки с обрезанными пальцами, самодельные подсумки из старых ремней и ткани. Кордон не был местом легенд. Он был фильтром, через который проходили люди, еще не понимающие, куда попали. Самые удачливые уходили дальше, самые осторожные оставались у костра, самые глупые исчезали в первые недели, и о них потом вспоминали коротко, без особой скорби, потому что слишком часто приходилось вспоминать. Из деревни мы вышли ближе к полудню, когда солнце уже поднялось выше, но теплее от этого почти не стало. Воздух оставался влажным, земля под ногами пружинила после ночной сырости, а серые облака висели низко, будто собирались опуститься прямо на крыши домов. Вдали, за неровной линией кустов и дороги, виднелся КПП. Я заметил его раньше, чем Страшило успел указать рукой, и тут же заставил себя смотреть спокойнее, без лишней заинтересованности. Оттуда, из той стороны, тянулась моя прежняя жизнь. Колючка, посты, окрики, оружейная смазка, мокрые шинели, дежурные журналы, рапорты, лица бойцов, которых я еще недавно считал своими. Где-то там сейчас, возможно, уже висела ориентировка на меня, и люди, с которыми я ел из одного котла, могли получить приказ стрелять при попытке задержания. — На КПП лучше лишний раз не пялься, — негромко сказал Страшило, и я понял, что всё-таки задержал взгляд дольше, чем следовало. — Военные этого не любят. Да и наши не любят, когда кто-то слишком интересуется военными. — Понял. — Тут все всё понимают, Макс. Просто не все доживают до момента, когда понимание становится полезным. Он не стал развивать тему, за что я был ему благодарен. Мы свернули с дороги, прошли вдоль полосы кустарника и вскоре оказались на участке, который внешне ничем особенным не отличался от остальной местности. Трава, несколько старых деревьев, покосившийся забор, ржавые железки в земле и мелкие лужи, в которых отражалось бледное небо. Я уже успел подумать, что мы просто делаем крюк, когда Страшило поднял руку. — Стой. Дальше не суйся. Я замер. Взгляд автоматически прошелся по траве, кустам, земле, воздуху между деревьями. Ничего. Ни свечения, ни шума, ни движения, ни тех ярких признаков, которые любят рисовать в учебных пособиях для людей, никогда не стоявших рядом с настоящей аномалией. Именно это и было самым неприятным. Опасность выглядела как пустое место. — Видишь? — спросил Гриша. — Нет. — Вот и правильно. Многие перед смертью тоже не видят. Он присел, поднял из травы ржавую гайку, повертел её в пальцах и бросил вперед коротким, привычным движением. Гайка пролетела пару метров, потом воздух перед ней вдруг дрогнул, как горячий маревый слой над печной трубой, и железка с резким щелчком ушла в сторону, будто её ударили невидимой ладонью. Трава на мгновение прижалась к земле, из лужицы вырвало тонкий круг воды, а где-то внутри меня неприятно сжалось от понимания: еще шаг — и на месте гайки мог быть я. — Грави? — спросил я осторожно, стараясь не показать, что уже знаю классификацию слишком хорошо для простого бродяги. — Слабая воронка, — поправил Страшило. — Маленькая, свежая, но ноги оторвет с удовольствием. Запомни первое правило: глазам верь, но проверяй. Второе правило: когда глаза ничего не видят, проверяй еще тщательнее. Третье правило: жалко болт — готовься жалеть себя. Он достал из кармана небольшую горсть металлической мелочи: болты, гайки, куски подшипников, какие-то обрезки, явно собранные где придется. На вид мусор, но в его ладони этот мусор выглядел ценнее многих вещей, лежавших у новичков в рюкзаках. Сталкер без таких предметов был слепым, и Гриша объяснял это не как учитель, а как человек, которому самому когда-то объяснили на чужой смерти. — Металл лучше всего, — сказал он, протягивая мне пару гаек. — Тяжелее, летит понятнее, звук дает. Болты, гайки, подшипники — всё годится. Камни тоже можно, но камень не всегда покажет, что надо, да и под рукой не всегда найдется. А вот железа в Зоне хватает. Только не бери блестящее без нужды. Увидишь на земле красивую железку — сначала подумай, почему её никто до тебя не поднял. Следующие минут сорок он учил меня тому, что на заставе нам объясняли сухо, схематично и без главного — без ощущения личной ответственности за каждый шаг. Гриша показывал, как не просто бросать гайку вперед, а работать ею, будто щупом: проверять ширину аномалии, искать край, отмечать безопасную линию, не спешить, даже когда кажется, что всё понятно. Он заставлял меня бросать снова и снова, меняя угол, расстояние, силу. Когда я ошибался, не орал, не насмехался, а только хмыкал и показывал, где именно я мысленно сократил путь, решив, что «и так сойдет». В армии за такую самоуверенность могли поставить наряд вне очереди. В Зоне она просто убивала. Поначалу я ловил себя на раздражении. Теорию я знал. Видел последствия аномалий. Читал отчеты. Слушал рассказы тех, кто возвращался с вылазок. Но очень быстро раздражение сменилось неприятным трезвым пониманием: знать названия и понимать границы — разные вещи. Военные учили нас держать периметр, отбивать атаки, не пускать людей внутрь. Сталкеры учили себя проходить там, где сама земля пыталась разорвать человека на части. И в этом конкретном навыке старший по званию, дипломированный лейтенант и командир взвода, которым я был еще вчера, уступал Грише Страшиле так же сильно, как первокурсник уступает саперу, десять лет разминировавшему дороги. Артефакт мы заметили не сразу. Вернее, первым его заметил Страшило, хотя я стоял почти рядом и смотрел в ту же сторону. В траве, у самого края проверенной зоны, что-то тускло поблескивало, но не так, как блестит стекло или мокрый камень. Блеск был внутренним, глухим, словно предмет не отражал свет, а лениво вспоминал, что когда-то должен был светиться. Гриша молча поднял руку, останавливая меня, затем бросил еще две гайки, проверяя путь, и только убедившись, что подход чистый, позволил приблизиться. — Вот, — сказал он, присев рядом. — Первый хабар. Не геройский, конечно, но для учебы сойдет. Артефакт оказался небольшим, неровным, похожим на спекшийся кусок стекла с темными прожилками внутри. Никакого величия, никакой легенды, ничего такого, ради чего стоило бы умирать. И всё же, глядя на него, я почувствовал странное уважение. Не к цене, не к форме, а к самому факту существования этой вещи. Еще один продукт Зоны. Еще одно доказательство, что здесь законы мира работают через раз, а иногда с таким видом, будто им самим надоело быть законами. — Радиоактивен? — спросил я, стараясь сохранить тон человека, который слышал об этом краем уха, а не присутствовал на инструктажах по обращению с аномальными объектами. — Чуть-чуть фонит, — ответил Страшило, достав простой дозиметр и щелкнув кнопкой. Прибор затрещал, но без истерики, скорее недовольно. — Такой в кармане день потаскаешь — ничего страшного, разве что дети потом ругаться будут, что папаша дурак. Контейнеры под серьезные вещи нужны. Под то, что греет, жжет, мозги выкручивает или фонит так, что волосы сами в отпуск уходят. Простую мелочь можно в отдельный карман рюкзака кидать, только не спать на ней и не складывать рядом с едой. Он поднял артефакт тряпкой, показал мне, затем убрал в небольшой мешочек, висящий у него на поясе. Я проследил за движением почти с сожалением, хотя понимал, что по местным меркам эта находка стоила немного. Первое прикосновение к настоящему хабару всё равно оставляло след. Пока я был на заставе, артефакты существовали в отчетах, на фотографиях, в сводках, в слухах о контрабанде. Сейчас же один из них лежал в мешочке у человека, который час назад кормил меня кашей из крышки котелка. От аномального участка мы пошли к элеватору, двигаясь уже не так медленно, но всё равно осторожно. Страшило иногда останавливался, показывал старые отметки, объяснял, где после последнего выброса сместилась опасная зона, где лучше не шуметь, а где, наоборот, стоит пройти быстрее, потому что место слишком открытое. Элеватор вырос перед нами постепенно: сначала серым пятном над кустами, потом угловатой громадой, затем целым массивом бетона, ржавчины и выбитых окон. Даже разрушенный, он выглядел внушительно, будто остаток прежнего мира, который никак не мог понять, почему вокруг больше нет нормальной жизни. С высоты возле элеватора открывался вид на разрушенный мост и старую дорогу к АТП. Я остановился, будто рассматривая местность впервые, хотя отдельные ориентиры узнавал по сводкам и обрывкам карт. Мост выглядел больным позвоночником, переломанным и оставленным гнить под небом. Внизу темнел проход, тот самый тоннель, о котором говорил Гриша, а дальше дорога уходила к зданиям АТП, где, по его словам, сидели бандиты. Отсюда всё выглядело почти спокойно. Старые строения, ржавые ворота, какие-то тени у стен. Но я слишком хорошо знал, что спокойствие на расстоянии обманывает. Через оптику заставы люди тоже часто казались просто фигурками, пока не начинали стрелять. — Там они? — спросил я. — Там, — подтвердил Страшило. — По крайней мере вчера были. Сегодня могли нажраться, передраться, уйти, вернуться, устроить засаду или сделать вид, что их нет. Бандиты — народ творческий, особенно когда дело касается чужих карманов. — Часто цепляют сталкеров? — Новичков — часто. Старых — осторожнее. У новичка обычно два режима: либо он боится всего и отдаёт сам, либо считает себя бессмертным и получает прикладом по голове. Иногда стреляют. Иногда договариваются. Иногда один и тот же человек утром грабит, а вечером сидит с тобой у другого костра и рассказывает, что жизнь заставила. Гриша говорил об этом без особой злости. Скорее устало, как о погоде, которая неприятна, но неизбежна. Я смотрел на АТП и думал о том, что всего несколько дней назад, окажись мне такой объект в секторе ответственности, я рассуждал бы иначе: численность, вооружение, вероятные подходы, порядок зачистки, вызов поддержки. Теперь же у меня был ПМ, два магазина, нож и чужая каша в желудке. Тактическое мышление никуда не делось, но возможностей под него почти не осталось. В деревню мы вернулись уже к вечеру. День, начавшийся у костра с карты на потертом ПДА, растянулся длиннее, чем я ожидал. Ноги гудели, плечи ныли, голод снова уверенно напоминал о себе, а в голове ворочалось слишком много новых сведений: маршруты, люди, аномалии, правила, опасности, цены, лица. Деревня встретила нас дымом и привычным гулом голосов. Кто-то вернулся с ходки, кто-то спорил возле костра, кто-то пел хриплым голосом обрывок старой песни, не попадая ни в слова, ни в настроение. Над крышами лежал тяжелый серый закат, и вся округа казалась выцветшей, будто день перед уходом забрал с собой последние краски. — Я к Сидору, — сказал Страшило, хлопнув по мешочку с найденным артефактом. — Продам эту радость, пока он не решил, что сегодня принимает только хорошее настроение и чужие долги. — Много даст? — Даст мало, — Гриша усмехнулся. — Но даст. А нам сейчас важна не гордость, а ужин. Он ушел к одному из домов, который я уже успел мысленно отметить как точку местной торговли, а я остался у костра, чувствуя себя одновременно чужим и уже чуть менее чужим, чем утром. Кто-то из парней, не спрашивая лишнего, наложил мне макарон с какими-то консервами в помятую жестяную миску. Еда выглядела неаппетитно, пахла странно, но после целого дня на воздухе показалась почти праздничной. Я ел медленно, прислушиваясь к разговорам и стараясь запоминать не содержание баек, а интонации. В Зоне, как я начинал понимать, полезная информация часто пряталась не в словах, а в том, как человек их произносит. Страшило вернулся минут через двадцать, уже без мешочка и с выражением лица человека, которого обокрали, но в рамках заранее оговоренных правил. Он сел рядом, получил свою порцию макарон, поморщился, понюхав их, но есть начал без возражений. Вскоре к нам подошел Волк. Появился он тихо, без лишней демонстрации власти, но разговоры возле бочки всё равно немного притихли. Такое нельзя было назвать страхом. Скорее привычным вниманием к человеку, от которого зависел порядок. — Ну что, Макс, — сказал Волк, остановившись напротив и посмотрев сначала на меня, потом на Гришу. — Экскурсию провели? Инструктаж получил? — Получил, — ответил я, отставив миску чуть в сторону. — Деревню показали. Карту объяснили. До аномалий сводили. Элеватор, мост, АТП видел. — Болты кидал? — Кидал. — Живой вернулся, значит, пока не безнадежен. Страшило, до этого молча жевавший макароны, хмыкнул и добавил: — Зона сегодня на удивление спокойная была. Даже ни одного мутанта не встретили. Ни пса, ни плоти, ни кабаньего следа свежего. Тихо так, что аж противно. Волк сразу перестал улыбаться. Его взгляд ушел куда-то за край деревни, туда, где уже темнел лес, и на несколько секунд лицо стало совсем другим — не наставника, не старшего у костра, а человека, который услышал в обычной фразе что-то неправильное. — Странно, — произнес он наконец. — Очень странно. Мне не понравилось, как он это сказал. За день я уже успел понять, что в Зоне отсутствие опасности не всегда означает безопасность. Иногда оно значило лишь то, что опасность ушла с привычного места по причине, которую ты еще не знаешь. И почти всегда эта причина оказывалась хуже самих мутантов. — Ладно, — Волк снова посмотрел на меня. — Сегодня начнешь отрабатывать. — Что делать? — Ночной караул. После армии эти слова должны были прозвучать почти привычно, но здесь они имели другой вес. Караул в деревне сталкеров был не нарядом по расписанию и не строкой в журнале. Ночью к ограде могли прийти звери, люди, испуганные новички, бандиты, мародеры, а иногда, наверное, и такие вещи, которым названий лучше не давать. Я кивнул, стараясь не показать, что сама идея караула неожиданно вернула меня слишком близко к тому, от чего я бежал. — Не один, — добавил Волк, заметив мою реакцию или просто продолжая мысль. — Пока не один. Пойдешь с тем парнем, который утром встретил тебя у входа. Я посмотрел в указанную сторону и увидел знакомого сталкера у баррикады. Того самого, что остановил меня при входе в деревню. Теперь при вечернем свете он выглядел еще моложе, чем утром, а вместо автомата, который по привычке ожидало увидеть военное сознание, у него на коленях лежал обрез двустволки. Короткий, грубый, потертый, с темной изолентой на рукояти. Оружие для близкой дистанции, для испуга, для последнего аргумента в темноте, но никак не для уверенного контроля периметра. И всё же держал он его так, будто другого у него не было и в ближайшее время не предвиделось. — С ним постоишь, — сказал Волк. — Заодно еду и сегодняшнюю экскурсию отработаешь. Посмотрим, как у тебя с глазами ночью. — Понял, — ответил я. Слово вырвалось почти армейским, слишком четким, и я тут же мысленно выругался на себя. Волк, кажется, заметил, но ничего не сказал. Лишь посмотрел чуть внимательнее, задержав взгляд на моем лице на лишнюю секунду, после чего развернулся и ушел к другим сталкерам, оставив меня с миской остывающих макарон, гулом вечерней деревни и неприятным ощущением, что первая ночь среди своих новых соседей может оказаться куда важнее, чем вся дневная экскурсия по Кордону.