S.T.A.L.K.E.R. Борьба за жизнь

Ночной караул в деревне сталкеров оказался одновременно похожим и непохожим на службу, к которой я привык. Похожим — потому что ночь, оружие, темнота за условной линией периметра и необходимость смотреть туда, куда смотреть не хочется, всегда остаются одинаковыми, где бы ты ни стоял: на армейском блокпосту, у колючки Периметра или возле покосившейся деревенской баррикады из бетонных плит, ржавых листов железа и старых автомобильных остовов. Непохожим — потому что здесь не было ни разводящего, ни журнала наряда, ни четко обозначенных секторов обстрела, ни связи с дежурным по части, ни привычного ощущения, что за спиной находится система, пусть кривая, бюрократическая и часто равнодушная, но всё-таки система. Здесь за спиной были деревянные дома, дымящиеся бочки, спящие вполглаза сталкеры, старые собаки, которые сами выглядели так, будто их давно стоило записать в мутанты, и Волк, каким-то своим, неформальным порядком заставлявший всех работать. Никто не оставался без дела: кто-то днем ходил на разведку, кто-то помогал чинить укрепления, кто-то таскал воду, кто-то дежурил ночью. У костра можно было выглядеть свободным человеком, но деревня держалась на труде, привычке и страхе, а не на красивых разговорах о вольной сталкерской жизни. Мы стояли сменами: три часа мы, три часа другие. Меня поставили с тем самым парнем, который утром первым остановил у входа, — звали его Слава, хотя некоторые, как я заметил, называли Славиком, не вкладывая в это ни особого уважения, ни презрения. На вид он был моложе меня, но не настолько, чтобы списывать его в зеленую молодежь. В Зоне возраст вообще быстро переставал совпадать с лицом: иной двадцатилетний смотрел как человек, которого несколько раз вытащили из могилы не до конца, а иной сорокалетний, напившись у костра, начинал смеяться и дурачиться хуже курсанта первого курса. Слава был худощавый, жилистый, с настороженными глазами и привычкой постоянно поправлять ремень своего обреза, словно тот мог в любую секунду соскользнуть и оставить хозяина голым перед ночью. Оружие у него было простое — короткий обрез двустволки, перемотанный изолентой в нескольких местах. Ружье выглядело так, будто пережило больше хозяев, чем иной дом жильцов, но Слава держал его уверенно, без той театральной лихости, с которой новички иногда таскают ствол, считая, что железка в руках уже делает их опасными. Двустволка — оружие честное и злое, особенно в темноте и на короткой дистанции. Но после двух выстрелов она превращалась в кусок железа, требующий времени, рук и нервов, а ночь в Зоне, как я уже успел понять, не всегда позволяла человеку роскошь спокойно перезаряжаться. Мой Макаров на этом фоне выглядел не сильно лучше, но у него хотя бы было восемь патронов в магазине, а патрон в патроннике я загнал заранее, еще до выхода на пост, чтобы в нужный момент не терять доли секунды на лишнее движение. Слава почти всё время молчал. Не из неприязни, насколько я мог судить, а по складу характера или по привычке, выработанной самой Зоной. Иногда мы, конечно, переговаривались: он показывал мне, откуда чаще подходят собаки, где в кустах есть старая тропа, которую новички обычно принимают за звериную, а сталкеры — за полезную, и где лучше не стоять, потому что силуэт получается слишком хорошо виден на фоне неба. Я отвечал коротко, задавал вопросы там, где это выглядело естественно, и старался не давить своим прежним опытом. Здесь никто не знал, что я еще недавно сам выставлял людей в караул, проверял посты и ругался за плохо выбранную позицию. Здесь лучше было оставаться Максом — бродягой, которому повезло дойти до костра и которого пока держат рядом только потому, что Волк решил дать шанс. Душой мы не делились. В нормальной жизни, наверное, люди могли бы посчитать такую тишину неловкой, но здесь она казалась почти правильной. Слишком много лишнего можно сказать ночью, когда темнота делает собеседника ближе, чем он есть на самом деле. Слишком легко, устав от напряжения, начать рассказывать о себе то, за что утром захочется ударить себя кулаком в зубы. Поэтому мы стояли, слушали, смотрели и изредка перебрасывались фразами, в которых было больше пользы, чем доверия. К четвертому часу ночи деревня окончательно погрузилась в ту особую, тяжелую тишину, которая бывает перед рассветом. Костры притухли, разговоры умерли, даже храп из ближайшего дома, до этого время от времени пробивавшийся сквозь щели в досках, стал тише, будто спящие тоже чувствовали, что лишние звуки сейчас неуместны. Над крышами висело мутное небо без звезд, луна пряталась за облаками, и только редкие полосы слабого света ложились на дорогу, баррикаду и кусты за ней, делая всё вокруг плоским, серым и обманчиво неподвижным. Где-то далеко, со стороны леса, раз или два щелкнула ветка. Потом снова стало тихо. Именно тогда я почувствовал неладное. Не увидел. Не услышал. Почувствовал. Такое бывает, когда зрение и слух еще не успели собрать доказательства, а тело уже сделало вывод на основании десятка мелочей: слишком резко оборвался ночной насекомый стрекот, чуть иначе лег ветер, где-то в стороне будто бы перестала дышать трава. На заставе я несколько раз ловил подобное ощущение перед гоном или перед появлением мутантов у колючки, и всякий раз те, кто отмахивался, потом либо долго матерились, либо уже не могли материться вовсе. Сейчас это чувство пришло без предупреждения, холодком прошлось по позвоночнику и остановилось где-то под лопатками. — Слава, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от темноты. — Будь начеку. Он встрепенулся сразу. В этом тоже был плюс — не стал спрашивать «почему», не начал вертеть головой, не зашумел. Просто чуть изменил стойку, поднял обрез и, прищурившись, посмотрел туда, куда смотрел я. — Что-то видел? — Нет. — Тогда стой здесь, — шепнул он после короткой паузы. — Я вперед гляну. Он двинулся раньше, чем я успел его остановить. Аккуратно, пригнувшись, с обрезом наготове, стараясь держаться ближе к тени от дерева. И в этот момент меня словно ударило воспоминанием. КПП. Мартеха. Ночная тревога. Человек, который выходит вперед, потому что должен проверить, а потом остается лежать с перерезанной глоткой, пока остальные только начинают понимать, что всё уже случилось. Память не показала картинку полностью, не дала красивого флешбэка, как в кино, просто холодно сжала горло и заставила сделать шаг следом. Я достал пистолет. Патрон уже был в патроннике, поэтому осталось только большим пальцем опустить флажок предохранителя. Щелчок показался оглушительным, хотя на самом деле едва ли был громче треска сухой травинки. Я двинулся за Славой, стараясь ступать так, чтобы не наступать на ветки и мусор, но ночь всё равно принимала каждый звук слишком жадно. Отпускать его одного я не собирался. Человек с обрезом хорош, когда враг впереди. Когда враг сбоку или сзади, два коротких ствола уже не дают уверенности. Слава прошел еще несколько метров, вышел чуть вперед, к темному пятну кустарника, и в ту же секунду слева от меня, там, где заросли казались просто частью ночи, мелькнуло движение. Не звериное. Слишком низкое, осторожное, сдержанное. Кто-то лежал или сидел в кустах, выжидая, пока Слава пройдет мимо, и это было настолько знакомо по самой логике засады, что рассуждать я уже не стал. Пистолет поднялся почти сам. Три быстрых выстрела прозвучали резко, сухо, разрывая ночную тишину на куски. Вспышки на мгновение выхватили из темноты ветки, мокрые листья, кусок земли перед стволом и край собственного рукава. Отдача легла в ладонь привычно, как давно забытое рукопожатие, а из кустов сразу же донесся мат — сдавленный, злой, человеческий. Значит, попал. В живую цель. Вряд ли эта цель пришла в четыре утра полюбоваться деревенским пейзажем, притаившись в кустах с оружием. — Тревога! — крикнул я, уже падая вниз. — ТРЕВОГА! Слава понял всё мгновенно. Его будто подбросило. Осознав, что прошел мимо человека, который мог всадить ему заряд в спину или перерезать горло, он резко метнулся к ближайшему дереву и рухнул за ствол, стараясь стать меньше, чем был. Я в это время уже лежал на животе, отползая в другую сторону, потому что стоять после первых выстрелов означало добровольно нарисовать на себе мишень. Земля ударила сыростью в грудь, локоть скользнул по грязи, в рот попал привкус мокрой травы, но всё это было лучше, чем остаться на прежнем месте. Почти сразу туда, откуда я стрелял, прилетел дуплет из дробовика. Выстрелы слились в один рваный удар, и кусты передо мной вздрогнули, будто их прошили невидимыми граблями. Дробь прошла выше и чуть правее, ударила по дереву, срезала ветки, осыпав меня мокрой листвой и мелкой корой. Не уйди я в сторону, этого хватило бы, чтобы закончить мою новую жизнь в Зоне раньше, чем она успела начаться толком. Слава ответил мгновенно. Его обрез рявкнул глухо и зло, отдавая в темноту сразу всем, что имел. Потом второй ствол ударил следом, чуть выше, в направлении вспышки. Кто-то заорал. Не обязательно тот, в кого попали, возможно, просто испугавшись, но ночная засада уже рассыпалась. У врага был расчет на тишину, внезапность и сонную деревню. Вместо этого они получили поднятую тревогу, засвеченное положение и людей, которые просыпались с оружием быстрее, чем многие гражданские успевали открыть глаза. Деревня ожила рывком. Сначала хлопнула дверь одного дома, потом другого, затем посыпались голоса, ругань, короткие команды, звон металла. В нескольких местах вспыхнули фонари, резанув по ночной мгле белыми и желтыми лучами. Свет заметался по кустам, по дороге, по баррикаде, выхватывая то ствол дерева, то силуэт бегущего человека, то ржавую крышу старой машины, превращая всё вокруг в дерганую, опасную картину, где каждая тень могла оказаться стрелком. Выстрелы из пистолетов и ружей начали звучать со всех сторон, не сплошной канонадой, а короткими, злыми вспышками боя, в котором каждый стрелял туда, где видел движение или огонь. Я лежал, вжимаясь в землю, и пытался дышать ровно. В магазине оставалось пять патронов. Это знание почему-то звучало в голове громче, чем все крики. Пять. Один магазин запасной. Никакого автомата. Никакой нормальной брони. Никакой связи. Только ПМ в руке, темнота впереди и понимание, что теперь я уже точно ввязался в местные дела не как наблюдатель. Я перевел ствол чуть левее, туда, где между кустами мелькнул силуэт, и выстрелил снова. На этот раз не тройкой, а по одному, стараясь ловить движение, но ночь и дерганый свет фонарей превращали прицеливание в гадание. Первый выстрел ушел куда-то в ветки. Второй, кажется, заставил человека пригнуться. Третий ударил в темную фигуру у края кустарника, и та дернулась так, как дергается только живое тело, когда в него попадает пуля. Я выстрелил еще два раза почти на инстинкте, добивая магазин, и только после сухого щелчка затвора понял, что патронов в нем больше нет. Пистолет в руке сразу стал легче и бесполезнее, хотя я тут же откатился за низкий бугорок, выдернул пустой магазин и вставил второй, стараясь не думать о том, что запас кончается слишком быстро. К этому моменту всё уже начало заканчиваться. Нападавшие, кем бы они ни были, не смогли застать деревню врасплох, а без внезапности их преимущество сдулось, как проткнутый пузырь. Кто-то еще стрелял, отступая. Кто-то матерился и звал товарища. Один фонарь выхватил человека, бегущего согнувшись вдоль забора, и почти сразу по нему ударили сразу с двух сторон. Он упал, перекатился, попытался подняться и больше не шевельнулся. Еще двое растворились в темноте за кустами, и стрелять им вслед уже никто особенно не стал — Зона сама умела заниматься теми, кто бежит ночью без дороги. Тишина вернулась не сразу. Сначала она была заполнена эхом, тяжелым дыханием, криками «свои!» и «не стрелять!», лязгом перезаряжаемых стволов, короткими командами Волка, который каким-то образом оказался в центре происходящего, хотя я не видел, когда он вышел. Потом отдельные звуки стали стихать, фонари опустились ниже, люди начали осторожно обходить кусты и проверять тела. Я поднялся не сразу. Сначала досчитал до десяти, прислушался, убедился, что рядом никто не шевелится, и только после этого встал на одно колено, держа ПМ перед собой. Волк подошел ко мне минут через пять, когда основные вспышки боя уже погасли, а вместо паники по деревне расползалась деловая злость. На нем была куртка, наброшенная наспех, в руках — автомат, которого утром я не видел, а лицо выглядело совершенно спокойным. Настолько спокойным, что становилось ясно: проснулся он не испуганным человеком, а руководителем, которому наконец дали понятную проблему. — Ранен? — спросил он без предисловий. — Нет. Он быстро осмотрел меня, будто не вполне доверяя ответу, задержал взгляд на грязи на рукаве, на пистолете в моей руке, на пустом магазине, лежавшем возле колена. — Отлично. С боевым крещением тебя, Макс. — Спасибо, — сказал я, хотя благодарить тут было особенно не за что. Волк посмотрел в сторону кустов, где уже двое сталкеров переворачивали тело одного из нападавших. — Тех, кого пристрелил, оббери сам. Тут так принято. Только без лишней жадности и дурости. Документы, патроны, оружие, еда — бери. Личные фотографии, крестики, записки матерям оставь при них или отдай мне. Мы не звери, даже когда приходится очень стараться. Он сказал это буднично, но фраза почему-то зацепилась. На заставе после боя всё изымалось, описывалось, сдавалось, превращалось в рапорт, акт, ведомость. Здесь убитый человек становился источником снаряжения, а моральное правило помещалось в одну короткую оговорку: не звери. Я не знал, насколько это правда, но сейчас был не в том положении, чтобы спорить с местными обычаями. Те, кого я подстрелил, оказались бандитами. В этом не сомневался уже никто. Грязная одежда, грубые самодельные разгрузки, дешевые татуировки, запах перегара, оружие в состоянии, от которого любой нормальный оружейник схватился бы за голову. Один из них еще хрипел, когда я подошел, но к тому моменту рядом уже стоял Волк, и вопрос решился быстро, без разговоров, которых всё равно не было бы. Я обыскивал тела с неприятным чувством в груди, хотя руки работали уверенно. Смерть я видел достаточно. Чужие карманы после смерти — другое дело. В армии такому не учили, но Зона, похоже, не собиралась ждать, пока я морально дозрею. Добыча получилась скромной, но для человека, пришедшего сюда почти голым, почти богатством. Дешевый рюкзак, порванный по шву и перемазанный землей, но всё еще пригодный к носке после ремонта. Два Макарова в состоянии куда хуже моего: один с потертыми щечками рукояти и следами ржавчины возле затвора, другой вообще выглядел так, будто им забивали гвозди, а потом вспомнили, что из него можно стрелять. К ним нашлись две пачки патронов, не новые, разношерстные, но в Зоне боеприпас оставался боеприпасом, пока не доказал обратное осечкой в самый неподходящий момент. Кроме того, я забрал несколько банок консервов, сухари, флягу с мутной водой, моток проволоки, зажигалку и дешевый складной нож, который годился скорее для хозяйственных дел, чем для боя. Вряд ли эти бандиты заботились о состоянии оружия. Судя по виду, они заботились только о том, чтобы стволы грохотали в нужную сторону, а уж сколько после этого проживет механизм, было вопросом второстепенным. Тем не менее, стоя над их телами с чужим рюкзаком в руках, я впервые с момента побега почувствовал, что у меня появляется хоть какой-то скарб. Не хороший. Не надежный. Но свой. Оставшиеся часы до конца нашей смены прошли спокойно. Даже слишком спокойно, хотя после перестрелки любое движение в кустах заставляло людей поднимать оружие быстрее, чем они успевали понять, что именно увидели. Слава сидел рядом за баррикадой, перезарядив свой обрез, и некоторое время молчал. Потом, когда адреналин окончательно схлынул, он негромко сказал: — Я его пропустил. Я посмотрел на него. В темноте лицо было видно плохо, но голос выдавал больше, чем мимика. — Пропустил. Он дернул щекой. — А ты заметил. — Повезло. — Не люблю это слово, — сказал Слава после паузы. — Обычно им мертвых оправдывают. — Тогда скажем, что мне не понравились кусты. Он тихо хмыкнул, и на этом разговор закончился. Ни благодарностей, ни обещаний дружбы, ни драматических признаний. Просто двое людей, которые пережили ночную засаду и понимали, что один из них, возможно, теперь обязан другому жизнью. В Зоне такие долги, кажется, значили больше денег, хотя и были опаснее. После смены, когда серое утро только начинало расползаться по крышам деревни, ко мне подошел Волк. Я сидел у притухшей бочки, пытаясь стереть грязь с рукавов и одновременно проверяя трофейные пистолеты. От одного хотелось плакать, второй еще мог послужить, если его разобрать, вычистить и не слишком часто просить о чудесах. Волк молча протянул мне две сторублевые купюры. — Заслужил. Я посмотрел на деньги, потом на него. — За караул? — За поднятую тревогу. За Славку. За пару бандитов, которые теперь не придут к нам второй раз. Не делай такое лицо, будто тебе медаль вручили. Просто бери. Я взял купюры. Деньги в руке показались странно маленькими после всего, что произошло ночью. Двести рублей — цена бессонной смены, нескольких выстрелов, испачканной одежды и риска получить заряд дроби в грудь. Но здесь, судя по всему, всё оценивалось иначе. Деньги были не наградой, а признанием факта: ты поработал, деревня это увидела. — И еще, — сказал Волк, когда я уже собирался убрать купюры в карман. — С тобой хочет увидеться Сидорович. Вот теперь стало интереснее. — Зачем? — Хочет посмотреть, что за фрукт у нас появился. Первая ночь в карауле, вовремя поднял тревогу, спас сталкера, пристрелил пару бандитов, сам ни царапины не получил. Я пожал плечами. — Повезло. Волк посмотрел на меня без улыбки. — В Зоне все так говорят, пока не начинают верить, что это правда. Он кивнул в сторону бункера торговца. — Иди. Только без глупостей. Сидор не любит резких движений, особенно когда они направлены в его сторону. К бункеру я шел медленно, хотя откладывать встречу не имело смысла. После ночи тело требовало сна, руки пахли порохом и чужими вещами, а в голове крутились десятки мыслей, ни одна из которых не обещала ничего хорошего. Сидорович заинтересовался мной слишком быстро. Для обычного новичка, пусть даже удачно проявившего себя в карауле, это могло быть шансом. Для меня — угрозой. Я слишком хорошо понимал, что информация в Зоне ходит не хуже денег, а иногда даже быстрее. И если местный торговец действительно был тем, кем его описывал Страшило, то он мог знать гораздо больше, чем показывал. Уже подходя к бункеру, я думал, что буду говорить. Лгать полностью было опасно. Такие люди слышат ложь не потому, что обладают каким-то особым чутьем, а потому, что слишком долго покупали и продавали чужие тайны. Говорить правду — еще опаснее. Военных здесь ненавидели не на словах. Их могли пристрелить просто за то, что они военные, а уж бывший офицер с заставы, обвиненный в убийстве и бегстве, являлся слишком удобным товаром, чтобы не попытаться его продать. Вход в бункер оказался таким же, каким его описывали сталкеры: тяжелый, металлический, с облупленной краской, следами старой сварки и ощущением, будто сама дверь была сделана не для того, чтобы впускать людей, а чтобы напоминать им об их месте. Я спустился вниз по коротким ступеням, где пахло сыростью, металлом и застарелым табаком. Возле двери щелкнул интерком, и из динамика донесся хрипловатый голос: — Оружие держи спокойно, герой. Глупостей не делай. Здесь даже стены не любят дураков. Я поднял руки чуть в стороны, показывая, что понял, хотя прекрасно знал: там, за дверью, меня наверняка уже рассматривают через камеру или смотровую щель. Замок лязгнул, засов отошел с тяжелым металлическим стуком, и дверь медленно открылась. Помещение за ней было не лавкой в привычном смысле, а скорее маленьким укрепленным пунктом торговли, устроенным человеком, который слишком хорошо знал цену человеческой жадности. Передо мной находилась стойка, напоминающая банковскую, только грубее, теснее и злее. Прозрачное стекло, почти наверняка броневое, отделяло посетителя от хозяина. За стеклом виднелись полки, ящики, металлические шкафы, какие-то коробки, стволы, висящие на кронштейнах, и лампа, дававшая желтый, неприятный свет. За стойкой сидел сам Сидорович. Он оказался тучным, лысеющим мужчиной почти дедовского возраста, ближе к шестидесяти, с круглым лицом, маленькими внимательными глазами и выражением человека, который если не придумал слово «наебать», то точно одним из первых понял, как выгодно им пользоваться. В нем не было внешней угрозы. Он не выглядел бойцом, не пытался казаться опасным, не держал руку на оружии. И именно поэтому становилось ясно: его опасность другого рода. Такие люди редко стреляют сами. Они делают так, чтобы стрелять захотели другие, причем бесплатно или в долг. Он молчал, пока дверь за моей спиной не закрылась. Лязг замка прозвучал слишком громко, отрезая меня от деревни, от Волка, от утреннего воздуха и оставляя один на один с человеком за стеклом. Сидорович некоторое время просто смотрел, будто прикидывал мою цену, срок годности и вероятность того, что товар окажется проблемным. Потом губы его растянулись в ухмылке. — Ну привет, новичок, — сказал он. — Или мне стоит обращаться: лейтенант Гуров Максим Павлович? В этот момент я понял, что от моего ответа зависит жизнь. Не в красивом, книжном смысле, а в самом прямом. За недолгое время, проведенное среди сталкеров, я уже успел понять, что военных здесь не просто не любят. Их ненавидят, презирают, боятся, обходят стороной и при удобном случае отстреливают. У каждого возле костра была своя причина: у кого-то отобрали хабар, кого-то избили на блокпосту, у кого-то пропал брат, кто-то сам стрелял по патрулю и теперь считал себя вправе ненавидеть первым. А теперь торговец держал меня за горло, даже точнее — за яйца, причем крепко, умело и с явным удовольствием. Достаточно было ему открыть дверь и крикнуть одно слово, чтобы весь мой недавний авторитет за ночную тревогу превратился в приговор. Я заставил себя не дернуться. Ни рукой, ни взглядом. Пистолет на поясе стал бесполезной тяжестью: между нами бронестекло, за спиной запертая дверь, а у Сидоровича наверняка есть кнопка, сигнал или человек, которому достаточно будет услышать шум. — Обращайся как угодно, — сказал я. — Но звание осталось в прошлой жизни. — В той самой, где продажный офицер порешил ножом своего подчиненного и сбежал с КПП? Он произнес это почти лениво, но глаза оставались внимательными. Сидорович не просто обвинял. Он проверял реакцию, как Страшило проверял аномалию гайкой. Бросил фразу — смотрит, где рванет. Ошибка в словах была заметна сразу: Мартеха не был моим подчиненным в том смысле, как это попытались подать, да и вся история в таком виде выглядела слишком удобной. Но спорить в лоб значило играть по его правилам. — Торговец, — сказал я медленно, понимая, что с ним нужно говорить почти на равных, насколько вообще возможно говорить на равных с человеком, который знает твое имя, прошлое и цену твоего молчания. — Ты умный человек. Раз знаешь, кто я, значит, знаешь и больше, чем слухи у костра. Наверняка знаешь, что там произошло на самом деле. Как-то же ты сбываешь свой товар, наверняка через кого-то с КПП. И я даже знаю, через кого. Так что ты должен... — Я ничего не должен, парень, — перебил Сидорович, и в голосе его впервые появилась сталь. Не громкая, не показная, но такая, что спорить с ней сразу расхотелось. — Запомни это сразу. Здесь никто никому ничего не должен, пока долг не записан, не оплачен или не выбит из ребер. Он откинулся в кресле, сцепил толстые пальцы на животе и некоторое время смотрел на меня с тем выражением, с каким торговцы смотрят на вещь, которую можно либо продать, либо разобрать на запчасти. — Мне абсолютно плевать, кто ты и что ты делал до попадания сюда. Был ты лейтенантом, капитаном, царем горы или любимым племянником министра — мне без разницы. Я бы даже сказал, что твои проблемы с военными меня радуют, потому что человек в бегах обычно работящий. Но есть одно «но». Он подался вперед. — Ты грохнул моего курьера. Я молчал. В голове сразу вспыхнула ночная схватка возле КПП, человек в черном маскировочном костюме, драка в партере, нож, баул, контейнеры, деньги, перерезанное горло Мартехи. Курьер. Вот как это называлось с другой стороны. — Скажу на чистоту, — продолжил Сидорович. — Он подворовывал. Как и твои бывшие коллеги. Все подворовывают, парень. Одни много, другие мало, третьи просто еще не успели. Но он был моим каналом. Плохим, жадным, наглым, но каналом. А ты взял и закрыл его ножом. — Он напал первым. — Конечно, напал. Работа у него такая была, нападать первым, когда надо. Меня не интересует, кто там первый начал, у кого какая честь и кто перед смертью извинился. Меня интересует, что теперь на месте курьера дырка. Дырки в делах я не люблю. Сидорович поднялся с кресла тяжело, но без одышки, подошел к боковому шкафу и достал прямоугольную папку, обернутую в целлофан. Папка выглядела неприметно: плотный картон, несколько слоев пленки, обмотка скотчем по краям. Но держал он её аккуратно, словно внутри лежали не бумаги, а заряд, который может рвануть при неправильном движении. — За это тебе придется поработать на меня, — сказал он, возвращаясь к стойке. — Выполнишь пару заданий — будем в расчете. Заодно посмотрим, чего стоишь. Может, даже подзаработаешь, если не умрешь и не начнешь умничать чаще, чем надо. Я посмотрел на папку, потом на него. — Ты сейчас серьезно? — Абсолютно, парень. Он просунул папку в передаточный лоток под стеклом и щелкнул механизмом, позволяя мне забрать её. — Твое первое задание простое. Через три часа ты должен быть у тоннеля под старым мостом. Там тебя будет ждать мой человек. Ждать будет не больше получаса. Обменяетесь посылками — и идешь обратно ко мне. — Что в папке? — То, что надо передать. — Кому? — Моему человеку. Ты невнимательно слушаешь или просто тянешь время? Я не взял папку сразу. Смотрел на неё, понимая, что передо мной не поручение, а поводок. Тонкий, вроде бы бумажный, обмотанный целлофаном, но на самом деле крепче стального троса. Сидорович не предлагал работу. Он показывал, что уже знает достаточно, чтобы заставить меня работать. — Опоздаешь, обмен не произойдет, — продолжил торговец. — Обратно можешь не возвращаться. Каждая собака здесь будет знать, кто ты такой. Попробуешь сбежать — аналогично. Попробуешь вскрыть посылку — узнаю, и тогда очень пожалеешь, что ночью тебя бандиты не достали. Он улыбнулся. Широко, почти доброжелательно. — Так какой будет твой положительный ответ, лейтенант? Я медленно забрал папку из лотка. Целлофан неприятно зашуршал под пальцами, и почему-то этот звук показался громче выстрелов ночной перестрелки. Всё вокруг стало очень простым. Отказаться — значит умереть или снова бежать, уже без шанса на деревню. Согласиться — значит стать частью чужой игры, правил которой я не знаю. Но иногда выбор существует только для того, чтобы человек мог красиво назвать неизбежность. — Ответ положительный, — сказал я. — Но если ты знаешь правду, Сидорович, то знаешь и другое. Я не люблю, когда меня держат за горло слишком долго. Торговец усмехнулся, снова опускаясь в кресло. — Не переживай, парень. В Зоне долго никого не держат. Тут либо отпускают, либо закапывают.