S.T.A.L.K.E.R. Борьба за жизнь

В бункере пахло табаком, старой проводкой, машинным маслом и чем-то еще — тяжелым, подвальным, въевшимся в бетон так глубоко, что его уже нельзя было ни выветрить, ни перебить. Желтая лампа над стойкой раздражающе гудела, отбрасывая на бронестекло мутные блики. За стеклом Сидорович сидел в своем кресле, сцепив толстые пальцы на животе, и слушал так неподвижно, будто был не человеком, а частью здешней мебели, такой же старой, прочной и неприятной. Я стоял перед бронестеклом Сидоровича и рассказывал обо всём, что произошло возле тоннеля. Рассказывал без лишних украшений, хотя кое-где всё равно приходилось подбирать слова осторожнее, потому что в этой комнатушке любое неудачное выражение могло стать петлей. Лицо его не менялось. Ни когда я говорил про двух бандитов возле тоннеля, ни когда описывал труп его бегунка, ни когда упомянул найденные вещи. Ни бровь не дернулась, ни губа. Только глаза — маленькие, цепкие, почти бесцветные в свете лампы — время от времени сдвигались чуть в сторону, будто он не просто слушал, а раскладывал мои слова по заранее подготовленным ячейкам: сюда правду, сюда недомолвку, сюда возможное вранье, сюда то, что пригодится позже. Когда я закончил, он помолчал еще несколько секунд, давая тишине повиснуть между нами, а потом лениво произнес: — Значит, ты проебался на таком простом задании. Сказано это было спокойно, почти буднично. Без крика, без всплеска злости, без ударов кулаком по столу. Именно поэтому фраза неприятно ударила по нервам. Орать может любой дурак, а вот так давить голосом умеют люди, привыкшие держать чужие долги в кулаке. — Нет, торговец, — ответил я, заставляя себя говорить ровно. — Я пришел вовремя. Твой человек был уже мертв. Его порешали какие-то укурки. И это действительно были какие-то укурки, а не грамотно поставленная засада. Моей вины в этом нет. Сидорович чуть прищурился. — Моей тоже, однако проблемы почему-то принёс мне ты. — Проблемы у нас обоих. — Ты быстро осваиваешься, лейтенант, — сказал он уже с усмешкой. — Еще вчера без рюкзака по деревне шатался, а сегодня уже “у нас обоих”. Я промолчал. Не потому, что нечего было сказать, а потому что слишком хорошо понимал: каждое лишнее слово дает такому человеку еще одну ниточку. Он уже знал мое имя, звание, историю с КПП в том виде, в каком её сейчас, наверное, разносили по нужным ушам. Значит, спорить с ним стоило только там, где спор приносил пользу. Сидорович постучал пальцем по столу, потом кивнул, будто принял какое-то промежуточное решение. — Расскажи еще раз, как всё было. С того момента, как ты подошел к тоннелю. Я рассказал снова. Теперь подробнее. Про “Урал”, про то, что их было двое, хотя ждать должен был один. Про то, как они сами показались из-за бетона, как один назвал меня инвалидом, а второй поправил его, и как стало ясно, что передо мной не посыльные, а грабители, причем не самые трезвые и не самые умные. Про папку, которую я спрятал под кабиной, чтобы не отдать сразу, про разговор, про попытку досмотра, про первый труп который я сделал, почти в упор, про быстрый отход к бетонной отмостке и про то, как второй бандит вместо нормального укрытия полез к трупу товарища. На этом месте Сидорович впервые подал признаки жизни — уголок рта чуть дернулся. — Укурки, значит. — Я же сказал. — В Зоне, парень, укурки иногда живут дольше умных. Умный слишком много думает, а укурок прет туда, куда нормальный человек не сунется. Иногда проскакивает. — Эти не фортануло, не проскочили. — Вижу. Он снова помолчал, переваривая услышанное, потом спросил: — Ну и дела… Трупы обыскал? — Обыскал. — Уже не привереда? — Быстро учусь. — Это хорошо. Привередливые здесь плохо заканчивают. Доставай, что нашел. И груз отдавай. Пусть пока у меня побудет. Ты какой-то проблемный, а проблемные люди имеют привычку терять вещи в самый неудобный момент. Он сказал это с ухмылкой, но спорить я опять не стал. Сняв рюкзак, я вытащил целлофановую папку и положил её в передаточный лоток. Пластик тихо зашуршал, когда папка скользнула под стекло, возвращаясь к тому, кто, по сути, и втянул меня во всю эту историю. — Это твое, — сказал я. Сидорович забрал папку, не торопясь, проверил целлофан на целостность, повертел в руках и отложил в сторону. Затем я достал найденную колоду и SD-карту, маленькую, черную, почти невесомую. Они легли рядом, и вот тут в глазах торговца наконец появилось настоящее внимание. Он не удивился. Не обрадовался. Это был скорее хищный интерес человека, который увидел в грязи не блеск чего-то гораздо более ценного. — А вот это, — сказал я, — я нашел у твоего посыльного. Сидорович потянулся сначала к картам. Взял колоду, развернул, вынул несколько штук и начал рассматривать, поднося их то ближе к лампе, то чуть в сторону, меняя угол. Потом провел пальцами по поверхности, словно ощупывал не картон, а ткань с невидимой вышивкой. На просвете в картах действительно проступали знаки, слишком аккуратные для случайного брака и слишком странные для обычного шулерского крапа. — Интересно, — пробормотал он. — Очень интересно… В его голосе не было той жадной радости, которую я ожидал услышать от торговца. Скорее осторожность. Даже напряжение. Карты не обрадовали его, а подтвердили что-то, о чем он, возможно, уже подозревал. От этого мне стало неуютно. В Зоне даже чужое знание могло оказаться заразным. Затем Сидорович взял SD-карту, повертел её между пальцами и вставил в разъем ноутбука, стоявшего сбоку на столе. Машина была старая, толстая, с потертыми клавишами и облупленным корпусом, но работала бодро. Экран повернут был так, что я не видел почти ничего, кроме мутных отблесков. Торговец пару минут молча просматривал файлы, щелкал мышью, что-то открывал, закрывал, снова открывал. Чем дольше он молчал, тем сильнее мне хотелось увидеть, что там внутри. Но спрашивать было рано. Наконец Сидорович откинулся в кресле, медленно перевел взгляд на меня и задал вопрос, от которого я замер. — Скажи ка мне, летёша… какой позывной у твоего бывшего коллеги Цыбульского? Фамилия ударила как выстрел. Цыбульский. Сова. Человек, чьи странные телодвижения рядом с Ткаченко и комиссией я успел заметить еще до всего случившегося. Человек, который мог быть одним из узлов той грязной связки, из-за которой Мартеха лежал с перерезанной глоткой, а меня объявили убийцей и беглецом. Само имя стало для меня красной тряпкой, и я почувствовал, как пальцы сами собой сжались в кулак. Сидорович это заметил. Конечно, заметил. — Сова, — ответил я сквозь зубы. Торговец усмехнулся так, словно только этого и ждал. — Тогда всё очень интересно получается. — Что именно? — Пока что не твоего ума дело. — Раз ты тянешь меня в это дерьмо, торговец, оно уже стало моим делом. — Ты итак уже в этом дерьме по щиколотку, парень, — Сидорович постучал пальцем по столу. — А некоторые там по горло. Разница есть. Он снова посмотрел на экран ноутбука, затем на карты, потом на меня. — Что-то еще у них было? Наладонники? Хоть что-то? — Да. У твоего разбитый. У одного из бандитов запароленный. — О как… Давай их сюда. Я выложил оба устройства на прилавок. Разбитый КПК выглядел жалко: экран пошел черной паутиной, корпус треснул на углу, но внутри могла остаться память. ПДА бандита был целее, хотя весь в грязи, с царапинами, заляпанными кнопками и неприятной засаленной пленкой на экране. Сидорович забрал их быстро, но без суеты. Сразу видно: интересуют его не сами железки, а то, что могло в них остаться. — Это всё? — спросил я, когда лоток опустел. — Или куда-то еще сбегать тебе кабанчиком? Юмор он не оценил. Во всяком случае лицом. — Не борзей, — сказал Сидорович сухо. — Надо будет — сбегаешь. Но… Он сделал паузу, заставив меня насторожиться сильнее. — Но показал ты себя сейчас неплохо. Не блестяще, не думай. До блестяще тебе еще топать и топать. Но для вчерашнего голодранца с ПМом — сойдет. А значит, кое-что заслужил. Он поднялся из кресла и ушел куда-то вглубь своей каморки. Там зашуршали коробки, скрипнула дверца шкафа, что-то глухо ударилось о пол. Я стоял перед стеклом, не двигаясь, и думал о том, что такие фразы от Сидоровича должны настораживать сильнее угроз. Угроза хотя бы понятна. Щедрость торговца — почти всегда крючок, просто завернутый в тряпку, чтобы сразу не порезаться. Вернулся он со спальником. Старым, но целым. Снаружи ткань была потерта, местами залоснена, но молнии выглядели рабочими, а свернут он был аккуратно. Сидорович открыл большое окошко в металлической двери сбоку от стойки и протянул мне сверток. — Это тебе. Сейчас идешь и отдыхаешь. Спишь, жрешь, срешь — мне по барабану, но по команде шагаешь ко мне. Водяру не пей, ты мне работоспособный нужен. Я пока подумаю, что мы с тобой делать будем. — Как заботливо. — Я не заботливый, парень. Я практичный. Разница большая. Он ткнул пальцем куда-то в сторону от меня. — Поручения ничьи не бери. Волку скажи, что теперь у меня на зарплате. Слева от тебя шкаф с номером ноль три. Можешь пока пользоваться, складывать какой-нибудь свой скарб. Что-то из мелочевки надо? Вот тут я задумался. Не нравилась мне эта щедрость. Совсем не нравилась. Сидорович не был человеком, который просто так дарит спальник, выделяет шкаф и почти официально ставит на довольствие. Значит, либо я стал для него полезнее, чем понимал сам, либо он собирался использовать меня так, что дешевый спальник покажется смешной предоплатой. Но раз уж торговец сам предложил мелочевку, грех было не попробовать. — Масло оружейное и какие-нибудь тряпки есть? Сидорович усмехнулся, будто ждал чего-то подобного. — Есть. Решил мне стволы в порядок попытаться привести? Ну давай, попробуй. Даже интересно посмотреть, что из этого ржавого хлама выйдет. Он снова ушел к себе и вернулся уже с двумя грубыми тряпками, обычной масленкой, похожей на армейскую, и куском наждачки. Всё это легло в лоток с таким видом, будто мне выдали не расходники, а подарок судьбы. — Сотня за всё. Я посмотрел на него. — Ты же сам спросил, что надо. — Спросил. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Потом я достал из кармана одну из сторублевых купюр, полученных от Волка после ночного боя, и протянул её через лоток. Сидорович забрал деньги с видом человека, восстановившего справедливость мироздания. — Учишься, — сказал он. Я забрал масло, тряпки и наждачку, засунул всё в рюкзак и уже собирался выйти, когда голос торговца остановил меня у двери. — Надеюсь, тебе не нужно говорить, что про наши с тобой дела распространяться не стоит? — Не нужно. — Всё равно скажу. Не болтай. В деревне языки длинные, уши дешевые, а мозги у многих работают только после третьей кружки. Если спросят, куда ходил, что ответишь? Я на секунду задумался. — Скажу, что ходил на элеватор. Там в машину положил какую-то коробочку. А обрезы возле трупа нашел. Сидорович впервые за весь разговор почти довольно усмехнулся. — Так и говори. Дверь выпустила меня наружу с тяжелым металлическим вздохом. После бункера воздух показался почти свежим, хотя пах всё тем же дымом, сыростью и немытой деревней. Я поднялся наверх, поправил рюкзак, спальник и пошел искать Волка, понимая, что с этой минуты формально стал не свободнее, а наоборот — еще крепче завязан на торговца. Волк нашелся возле центрального костра. Он разговаривал со Славой, который, увидев меня, коротко кивнул, но лезть с вопросами не стал. Вид у парня был усталый, зато живой, и после ночи этого уже хватало. Волк же посмотрел на спальник в моей руке, потом на лицо, и сразу понял, что разговор с Сидоровичем вышел не совсем обычным. — Как прошло? — На удивление хорошо, — сказал я. — Вот, у торговца спальник купил. Волк хмыкнул. — Даже так. Значит, не безнадежен. Смотри аккуратнее. Его расположение легко потерять. — Учту. — Надеюсь. Он уже собирался отвернуться, но я добавил: — Сидорович просил передать, что я теперь у него на зарплате. Что это означает? Брови Волка заметно поднялись. — О как… Он осмотрел меня заново, будто перед ним теперь стоял немного другой человек. — Это означает, что тебе очень повезло, сталкер. Слово прозвучало неожиданно. Сталкер. Не новичок. Не бродяга. Не голод ранец. Пока еще, наверное, с натяжкой, но всё же. — Уже сталкер? — спросил я. — После ночи и Сидоровича — уже ближе к тому, чем ты был утром. Видишь второй подвал? Он указал в сторону одного из домов, где у земли темнел вход, прикрытый старой дверью. — Там живут те, кто у него на зарплате. Их достаточно, но все вместе появляются редко, так что места хватит. Тем, кто у Сидора не состоит, туда лучше не спускаться. Не то чтобы запрещено законом, но у нас тут закон простой: не лезь, куда не зовут, и проживешь дольше. — Значит, там безопасно? — За себя, пока спишь, можешь быть увереннее, чем у общего костра. Но не путай “увереннее” с “можно всё бросить и храпеть как дома”. Хабар без присмотра не оставляй. Даже среди своих. Понял? — Понял. Спасибо за помощь. Волк посмотрел на меня несколько секунд, потом усмехнулся краем губ. — Пока не за что. Чувствую, мы с тобой сработаемся. Я хмыкнул, не зная, радоваться этому или насторожиться, и направился к указанному подвалу. Спуск оказался коротким, ступени — старыми, но не разваленными, а сама дверь, вопреки ожиданиям, открылась без скрипа. Внутри меня встретил теплый кирпичный подвал, удивительно сухой для здешних мест. С потолка свисала лампочка без плафона, давая ровный желтоватый свет. Справа вдоль стены лежали три матраца, каждый со следами чужого проживания: где-то свернутый плед, где-то пара подушек и где-то старый ремень. Слева стоял стол с двумя диванами, по всей видимости, обеденный или просто общий, а чуть дальше, в углу, находился деревянный шкаф. Я подошел, потянул дверцу и открыл. И сразу понял, что Сидорович меня наебал. Четко. Красиво. Даже элегантно. На полках лежала вся та мелочевка, за которую я только что отдал ему сотню. Оружейные масла в упаковках — щелочные, нейтральные. Щетки. Тряпки. Куски наждачки. Маленькие баночки с непонятными надписями. Пару старых шомполов. Какая-то ветошь, сложенная стопкой. Всё это спокойно лежало в шкафу, которым он наверняка решил мне пользоваться, допустим сюда. То есть я заплатил за то, что уже входило в местный набор для жильца на его “зарплате”. — А ловко, — пробормотал я, глядя на полки. — Даже не сразу понял. Злости особой не было. Скорее уважение к мастерству. Сидорович не упускал даже мелочи, а это означало, что иметь с ним дело придется так, будто каждый вдох в его бункере стоит денег, просто прайс пока не вывесили. Раз уж расходники теперь были, я занялся тем, чем и собирался. Трофейные ПМы лежали в рюкзаке тяжелым, ржавым напоминанием о ночи. Продавать их за сотню каждый было жалко, а таскать в таком виде — глупо. Я устроился на свободном матраце, расстелил тряпку, разложил пистолеты перед собой и начал приводить их в порядок. Оружие, как и человек, многое говорит о своем прошлом. Эти два ствола рассказывали историю грязную, безответственную и короткую. Их носили плохо, чистили редко, берегли еще реже. На металле сидела ржавчина, в щелях набилась грязь, запах старой смазки давно сменился кислым духом запущенного железа. Разбирать их пришлось медленно, не спеша, чтобы не потерять мелкие детали и не добить то, что еще могло работать. Магазин, затвор, пружина. Из затвора вытаскиваю поворотом флажка, предохранитель, следом скидываю ударник, повторяю на втором. Я отделял основные узлы, раскладывал их по тряпке, протирал, смазывал, убирал нагар и грязь, осторожно проходился щеткой там, где металл еще позволял терпение. Усмешка сама вышла, когда я заметил разные номера на деталях. Как будто ожидал другого. Эти пистолеты уже давно перестали быть “своими” сами себе. Собранные из того, что нашлось, пережившие чужие руки, чужие карманы, чужие драки, они теперь достались мне, такому же человеку без нормального места и понятного будущего. Теперь самое неудобное выбрасыватель, шомполом вытаскиваю зуб выбрасыватель с пружинкой, главное не проебать её. Смазываю деталь щелочным маслом и кладу в сторону, чтобы нагар и грязь слезли. Продолжаю разбор пистолетов. Винт рамка пистолета. Поддеваю пружинку усм, вытаскиваю её, потом снимаю затворную задержку и курок. Вытащив их вытаскиваем тягу спускового крючка и сам крючок. Заливаем и протираем все щелочным маслом и повторяем на втором. Постепенно, чища щеточкой ствол пистолета, я поймал ритм. Смазать. Отложить. Протереть. Проверить. Снова собрать. Пальцы работали почти сами, и именно поэтому мысли начали уходить туда, куда я старательно не пускал их весь день. Дом. Родители. То, что им скажут. Как преподнесут произошедшее? Что напишут в бумагах? Что сообщат семье лейтенанта Гурова? Пропал при исполнении? Дезертировал? Обвиняется в убийстве? Погиб? Или хуже — предал, связался с контрабандистами, зарезал своего же и ушел в Зону? От одной мысли об этом внутри становилось тяжелее, чем от рюкзака за плечами. Месть — вещь простая, почти приятная в своей грубости. Найти Ткаченко, найти Цыбульского, понять, кто подставил меня, и заставить их ответить. С этим всё было ясно. Но месть не очищает имя. Мертвый виновник не всегда возвращает правду живым. А мне нужно было не только отомстить. Нужно было каким-то образом доказать, что я не убийца, не беглец из-за трусости, не продажная мразь, которую можно вычеркнуть из памяти семьи парой строк в рапорте. Как? Вот тут ответов не было. Зато был Сидорович, которого явно заинтересовала фамилия Цыбульского и особенно его позывной, “Сова”. Значит, между торговцем и тем, что творилось на КПП, существовала связь. Или не связь, а конфликт интересов. Карты, флешка, мертвый бегунок, курьер, которого я убил, Ткаченко, “Сова” — всё это было частями одной схемы. И если Сидоровичу она не нравилась, а похоже, что не нравилась, то у меня появлялся шанс использовать его так же, как он собирался использовать меня. Примерно так и будем работать, подумал я, проводя тряпкой по очищенному затвору. Не доверять. Не открываться. Держать ухо востро. Но и не бежать от той нитки, которая ведет к ответам. Чистка заняла почти два часа. К концу оба ПМа выглядели значительно лучше. Не заводскими, конечно. Царапины остались, потертости никуда не делись, следы прежней жизни тоже. Но ржавчину удалось снять, грязь убрать, механизмы привести хотя бы в более приличный вид. Теперь это были уже не два куска ржавого галиматья, как выразился Сидорович, а оружие, которому, возможно, можно было доверить пару выстрелов без молитвы. Когда я закончил, усталость навалилась сразу. До этого тело держалось на адреналине, злости, необходимости двигаться и думать. Теперь, в теплом подвале, рядом с вычищенным оружием, чужим рюкзаком и новым спальником, оно наконец решило потребовать свое. Глаза начали закрываться сами. Шея ныла. Плечи казались каменными. Даже мысли, еще недавно цеплявшиеся за каждую деталь, начали расползаться. Я расстелил спальник на свободном матраце, снял ботинки и верхнюю одежду, положил ПМ так, чтобы до него можно было дотянуться рукой, и забрался внутрь. Заснул почти мгновенно. Сновидения не пришли. Или я их не запомнил. Проснулся я от того, что кто-то толкал меня за плечо. Глаза открылись резко. Рука сама дернулась к пистолету, но остановилась, едва я увидел перед собой незнакомого сталкера в балаклаве. Он стоял чуть в стороне, подняв ладонь, словно заранее показывал, что будить вооруженного человека — занятие рискованное, но необходимое. — Тихо, тихо. Тут это… тебе Волк передать просил. Сидорович звал. Я моргнул, пытаясь быстро вернуть себя в реальность. Подвал. Лампа. Матрацы. Шкаф. Спальник. Не КПП. Не квартира из кошмара. Не кунг на КПП. — Когда? — Сказал подойти к десяти вечера. — А сейчас? — Девять. Сталкер пожал плечами. — Слушай, мне сказали передать — я передал. И всё. Он развернулся и ушел, не дожидаясь вопросов. Видимо, роль посыльного ему и самому не нравилась, а связываться с человеком, которого Сидорович дергал дважды за день, он не хотел тем более. Я сел на матраце, потер лицо ладонями и несколько секунд просто слушал тишину подвала. Спать хотелось еще, но тело уже проснулось окончательно. Я оделся, проверил пистолет, сложил спальник и решил взять его с собой наверх. Сидеть на голой земле у костра после сна в тепле уже не хотелось. Кроме того, надо было поесть перед новым разговором с торговцем. Сидорович сказал не пить водку, но про еду возражений не выдвигал. Наверху уже сгущался вечер. Возле костра сидела компания сталкеров, заметно повеселевшая к этому времени. Кто-то травил байку, размахивая кружкой, кто-то смеялся слишком громко, кто-то ковырялся в консервной банке ножом. Пламя отражалось в лицах, делая их то добродушными, то почти звериными. Увидев меня, один из сталкеров махнул рукой. — Эй, приблатненный! Голодный? Подходи, покормим. А ты нам баек расскажешь, особенно как тебя жирный пригрел. Компания заржала. Слово “приблатненный” неприятно царапнуло. В нем было всё сразу: насмешка, зависть, подозрение и проверка на реакцию. Днем я был новичком. После поручения Сидоровича стал чем-то другим — не своим, но уже и не совсем обычным. А любая странность в тесном мире деревни сразу становится поводом для шуток. Я решил воспользоваться предложением. Лучше пусть спрашивают при мне, чем шепчутся за спиной. Подсев к костру, я развернул спальник так, чтобы сидеть не на сырой земле, и достал котелок, найденный у бегунка Сидоровича. Протянул его одному из сталкеров, который раскладывал макароны с тушенкой, и в этот момент заметил боковым зрением, как другой, сидевший чуть правее, странно посмотрел на котелок. Не долго. Всего миг. Но взгляд был слишком внимательным для обычной вещи. Я сделал вид, что не заметил. Котелок вернулся ко мне с хорошей порцией макарон, перемешанных с консервами. Еда была жирная, солёная и горячая. Такая как надо, чтобы человек, только проснувшийся после тяжелого дня, проснулся до конца. Я начал есть медленно, позволяя окружающим самим задать разговор. Так проще: человек, который оправдывается без вопросов, выглядит виноватым. — Ну? — спросил тот самый сталкер, что назвал меня приблатненным. — Чего сидишь, рассказывай? — После ночного караула, он решил посмотреть, что я за фрукт, — сказал я, не поднимая глаз от еды. — Дал мелкое задание. Отнести какую-то коробку на элеватор и обратно. Ничего героического. — И за это сразу на зарплату? — Видимо, коробка была важная или проверяет меня, как быстро косячить начну. — А обрезы откуда? — спросил другой. — Возле трупа нашел. — Чьего? Я пожал плечами. — Он не представился. Кто-то фыркнул. Кто-то заржал. Напряжение чуть спало, потому что история звучала достаточно скучно, чтобы быть правдой, и достаточно мутно, чтобы не лезть в неё без необходимости. Но тот сталкер, который заметил котелок, молчал. Потом всё же спросил: — А котелок где взял? У тебя его вроде не было. Вот теперь вопрос прозвучал уже не как праздное любопытство. Он был слишком точный. Слишком направленный. Я поднял на него взгляд, но сделал лицо спокойным. — И спальника не было, — сказал я. — Сидорович предложил оплату товаром. Я выбрал котелок и спальник. — А-а… Он протянул это коротко, будто принял объяснение, но глаза его оставались задумчивыми. Вопрос был неспроста. Либо он знал бегунка, либо видел этот котелок раньше, либо просто обладал той редкой внимательностью, которая в Зоне иногда заменяет броню. В любом случае я мысленно отметил его лицо. Ничего не делать сейчас. Просто запомнить. После еще нескольких шуток, расспросов и комментариев разговор снова поплыл в сторону обычных баек. Один рассказывал, как у АТП бандит сам наступил в аномалию, потому что гнался за рюкзаком. Другой клялся, что видел кабана размером с “Ниву”. Третий спорил, что Сидорович в молодости был не торговцем, а каким-то большим начальником, потому что “так простые люди наебывать не умеют”. Компания смеялась, перебивала, спорила, и постепенно я понял, что моя легенда пока принята. Не поверили полностью, конечно. Здесь никому полностью не верили. Но решили не трогать. Я доел, поблагодарил уже заметно повеселевших парней, забрал котелок и поднялся. До десяти оставалось немного, а заставлять Сидоровича ждать казалось плохой идеей. Особенно теперь, когда он держал у себя возможно половину ответов на вопросы, которые я пока даже не успел даже сформулировать. К бункеру я подошел без спешки, но и не задерживаясь. Спустившись вниз, ожидал привычного хрипа интеркома, очередного предупреждения про глупости и металлического лязга замка. Однако дверь открылась почти сразу, без лишних слов, будто меня действительно ждали. За дверью стоял сталкер в таком же костюме, как у Волка, только более потертом, с темными пятнами на коленях и заплатой на левом рукаве. Лицо его было узким, усталым, взгляд — жестким и недовольным. Он стоял боком к стойке, явно до моего появления о чем-то спорил с Сидоровичем, причем спорил не с заискиванием, с каким разговаривают с торговцем должники, а почти на равных. Тематику спора я не успел уловить: как только дверь открыл оба повернулись ко мне. Сидорович сидел за стеклом, как всегда, но вид у него был чуть более собранный, чем днем. На столе перед ним лежали карты, те самык Кпк, принесенные мной, и ноутбук, экран которого теперь был повернут в сторону. Сталкер в “Заре” скользнул по мне взглядом, задержался на рюкзаке, на кобуре, на лице, затем снова посмотрел на Сидоровича, будто хотел сказать: “Вот из-за этого ты меня дернул?” Торговец ухмыльнулся. — Явился, не запылился. Я остановился возле входа, чувствуя, как в помещении снова собирается то неприятное напряжение, которое появляется перед разговором, где каждое слово уже заранее имеет цену. — Ты звал к десяти, я пришёл даже раньше. — Звал, — подтвердил Сидорович. — Проходи, Максим. У нас тут, можно сказать, семейный совет. Сталкер в “Заре” недовольно дернул щекой. — Семейный, значит? — А что, не похожи? — Сидорович развел руками. — Один бывший, второй упрямый, третий старый и жадный. Почти родня. Я не стал улыбаться. Чувствовал, что следующая часть разговора будет куда серьезнее, чем все предыдущие.