Rosa odorata

      У Джона разрываются легкие.       Он чувствует это уже физически, уже не просто прогнозирует, а действительно осознает, что умирает. И он готов сразу признать это, потому что то, что происходит с его организмом… оно не лечится антибиотиками и операциями. Джон знает это, потому что к нему уже обращались с такой проблемой, надеясь, что гениальный ученый, – гениальный, между прочим, во всем, – непременно поможет.       Но какое же это было разочарование, когда пациент в самом деле не выдержал. Джона это подкосило – у него на операционном столе умер человек. С красными хризантемами, проросшими в легких.       Джон ненавидит что-либо не понимать. А теперь он, сколько бы ни старался, не может осмыслить этот феномен, потому что сам факт появления цветов в организме противоречит всем законам логики и здравому смыслу. Прочувствовав это на собственной шкуре, Джон убедился в том, как же больно было тому пациенту – и только. Джон не приблизился к разгадке ни на шаг, но уже вышел на финишную прямую – Джон на самом деле боится не успеть. Не только распознать заразу, но и кое-что… в своей жизни.       Он кашляет кровью, как туберкулезник, и извергает ее из себя литрами – пачкает белоснежный костюм в самый неподходящий момент. Люди на улицах пугаются, их лица вытягиваются сантиметров на десять в длину, и они даже иногда начинают кричать. Но Джон просто идет дальше – привык.       К железному привкусу во рту тоже привык. С этим можно жить, пока из горла не полезут какие-нибудь гадкие хризантемы, пусть и кровь сама по себе кричит о том, что что-то у него внутри разрывается. Легкие буквально трещат по швам – удивительно, что он вообще дышит. А пока еще дышит, должен хотя бы попытаться это остановить.

***

      Лололошка. Этот парень – придурок, каких свет не видывал, господи-боже, зачем Джон вообще с ним связался?..       Но тем не менее, его присутствие почему-то больше не раздражает. Хотя нет, все еще раздражает, просто не так сильно, как прежде, когда все, чем занимался Лололошка – это попытки помешать Джону дальше продвигаться в исследованиях. Лололошка почему-то полюбил автоматонов, и Джона это просто вымораживает. Лололошка привязался к вещи так, как будто она могла ответить ему взаимностью. Но ведь отвечала – вот в чем проблема.       И если автоматонов еще можно было терпеть, то вот это… разумеется, попытки Джона понять природу этой… болезни? не остались без внимания. Лололошка, может, хотел помочь, но вот только рядом с ним кашель усиливается.       Джон спирает это на душное помещение и высокий процент углекислого газа в воздухе.       Вот только не дышать ему прямо в губы не получается, и воздух между ними – общий. Лололошка не целует его, не имеет права – Джон сразу обозначил границы. И не потому что брезгует, а потому что кровавый фонтан из недр чужой глотки во время поцелуя – ужасное ощущение. И вот этого Джон брезгует. Крови. С периодически появляющимися лепестками каких-то цветов, похожих на обыкновенное блевотное месиво. Но Джон их разглядывал – это определенно точно цветы. Какие-то из семейства розоцветных.       Джон сам не до конца понял, что делает. И что позволяет с собой делать. А не понимать он ненавидит.       – Все хорошо? – Лололошка похож на заполошенную мамочку, когда вот так спрашивает. Непонятно зачем – разве может Джон ответить «нет»?..       И он только утвердительно кивает, приоткрывая рот в немом стоне – и не от боли. Совсем нет. Лололошка правда старается быть нежным, будто бы тело Джона не выдержит даже малейшего неверного действия. Нет, оно, конечно, рано или поздно не выдержит… но не сейчас. Сейчас Джон даже не пытается анализировать свое состояние. Сейчас Джон просит:       – Быстрее.       И Лололошка слушается, хоть и боится – по учащенному пульсу заметно. А Джон боится только возможного «цветочного взрыва». Так он называет про себя эти приступы кроваво-лепесткового кашля.       Лололошка, кажется, собирается спросить еще раз, однако передумывает. Понимает, что медлит. Сейчас посыпется.       И не предупреждая, входит, провоцируя очередной не-болезненный стон. У Джона перехватывает дыхание. На мгновение, но ему кажется, будто это цветочные бутоны ползут по горлу. Он сдерживает кашель. Морщится, а Лололошка решает, что это он виноват. И останавливается, и опять страшно бесит.       Джон выдыхает.       – Хватит тупить, – говорит он. – Соберись. Давай сделаем это, ты же хотел!       А он хотел. Но не знает, как надо. А Джон знает. Но почему-то позволяет это делать с собой. Кажется, сам противоречит логике. Но если даже цветы внутри него – противоречие, то почему бы вообще не перестать искать логику?       Лололошка кивает. Закусывает губу. И продолжает двигаться. Быстрее. Быстрее. Быстрее, как хотел Джон.       Каждый толчок – удар электротоком. По оголенным нервам. И Джон надрывает глотку. Может себе это позволить – и без того разодрана.       Ноги Джон скрещивает за спиной Лололошки, прижимая того ближе, чтобы дотянуться хотя бы до одной его части тела. Чтобы хвататься не за простыни, а за что-нибудь, что можно направлять. Чем глубже ногти Джона впиваются Лололошке в плечи, тем глубже, тем сильнее становятся толчки. И Джон почти срывает голос.       А Лололошка ни звука не издает, кроме:        – Я правда… люблю тебя.       И Джона тошнит от этих слов.       Скажи что-нибудь мерзкое про его узкую задницу или красивые стоны, только не говори того, от чего у Джона учащается пульс. Не привязывай себя. Не надейся. Цветы – прирожденные убийцы.       – Не хочу делать больно, – говорит Лололошка.       У Джона стоит не на розовые сопли и всю эту сентиментальность, а на сам факт присутствия Лололошки и возможность его лицезреть, так что в сущности, вообще плевать, чего он хочет, а чего – нет. У него самая простая и до невероятия прямолинейная цель – довести Джона до края.       А вот Джон хочет кричать.       – Быстрее, придурок, – шипит он.       И Лололошка слушается. И вроде больше не боится.       Рваный вздох срывается с его губ, и Лололошка вздрагивает, ногтями царапнув Джону бледную кожу. Нечаянно. Он входит особенно глубоко, и Джон не против, потому что подготовился. Лололошка кончает в презерватив, а Джон – себе на живот. И ощущение неприятной липкости почти перебивает оргазм.       Хотя у Лололошки это – просто последствие физического раздражения. Нервный импульс. Рефлекс.       У Джона дрожь по всему телу, и он почти рвет голосовые связки. Или это делают цветы.

***

      Кровь капает на пол. Капает на стол. Капает на подобные кардиограмме записи в тетради. Капает на слова «близость» и «физический контакт». Капает на слова «усугубляет» и «Rosa odorata». Капает. Капает. Капает, как боялся Джон.       Он больше не может сдерживать кашель, настолько сильный, что вызывает только рвотные позывы. Тот пациент в последние дни жизни извергал из себя хризантемы одну за другой. Джона изнутри разрывают розы.       В конце концов кровавый бутон оказывается на полу – в луже той же крови. С мятыми и рваными лепестками, похожий на какой-нибудь внутренний орган.       У Джона разрываются легкие, но дышать становится свободнее. И он кладет ладонь на грудь, пытается восстановить дыхание. Прикидывает, сколько времени осталось. Совсем немного.

***

      Нет, он не в порядке.       Нет, не все хорошо.       Лололошка стискивает его в объятиях как какого-нибудь плюшевого медведя. Джон бесится, хотя сам виноват – сам же и рассказал. Заикнулся, что умирает, и Лололошка вдруг снова захотел помочь. Вот только это делает хуже, и Джон толком не знает, почему.       – Физический контакт только усиливает симптомы, – констатирует он. – Ситуация патовая. Смирись. Не всех можно спасти.       Лололошка смотрит на него таким взглядом, будто «ты – не все», но ведь это глупо. Очков на нем нет. И в глазах его блестят едва заметные, только подступающие слезы. Отстраняется. Не хочет стать причиной еще одной смерти.       – Мы должны попытаться, – говорит он. И голос дрожит.       Джон отрицательно качает головой.       – Осталось не больше пары дней. Я не смог найти лекарство за месяцы.       Лололошка не находится, что ответить. А Джон чувствует, как в области груди намокает рубашка. И это, увы, не слезы.