Математика нежности: закон запретной любви

Весеннее солнце, проникая сквозь жалюзи, рисовало на классной доске причудливые узоры. Ли Минхо, учитель математики, аккуратно выводил мелом сложные формулы, его движения были точными и выверенными, как и его мысли. В классе стояла привычная полудремота, нарушаемая лишь скрипом стульев и редкими шепотками. Минхо любил эту тишину, который он пытался привить своим ученикам, но иногда порядок давал сбои. Имя этого сбоя был Хан Джисон. Парень сидел на последней парте, его плечи были сгорблены, а взгляд стеклянным. Он не слушал, не писал, лишь изредка чертил что-то в тетради, что уж точно не имело отношения к тригонометрии. Минхо видел его насквозь: способности у парня были, но они тонули в каком-то необъяснимом равнодушии. И это злило Минхо, а ещё больше – расстраивало. Он привык, что математика – это логика, порядок, и когда кто-то намеренно отказывается видеть эту красоту, это казалось ему почти личным оскорблением. Но после того дня что-то изменилось. Минхо понял, что ученику просто не хватает того тепла, которое должны получать дети. Ему не хватало разговора без нотаций, простых извинений, в конце концов. Джисон же просто мальчишка, который нуждается в поддержки со стороны взрослых. И Минхо ему её даст, столько, сколько потребуется. Через несколько дней после того разговора всё в корне изменилось. Хан стал не опаздывать на уроки, делать домашнюю работу с особым усердием, писать контрольные. Конечно, это распространялось только на математику, но и китайская стена не за один день построилась. Мужчина со вздохом закрыл последнюю проверенную тетрадь. Ровно девять часов вечера, пора собираться уходить.

***

Дома Минхо ждала тишина, прерываемая лишь мурлыканьем Дуни, его чёрной кошки с белыми пятнами на груди и лапах. Её невозмутимое достоинство было единственное, что держало тут мужчину. Она встретила его у порога, потёрлась о ноги, и Минхо, склонившись, погладил её мягкую шерсть. — Привет, Дуня, как ты тут? — пробормотал он, снимая пиджак. Она в ответ лишь коротко мяукнула и направилась на кухню. Дом был его убежищем. Особенно в те дни, когда он был дома, а жена была на работе. Минхо мог полностью отдаться своим привычкам. Он любил порядок: расставлял книги на полках по авторам и сериям, протирал пыль с каждой фигурки из своей коллекции игрушечных котов, привезённых из разных уголков мира — керамический кот из Киото, деревянный из Норвегии, стеклянный из Венеции и много других. Каждый хранил в себе отголоски далёких путешествий, которых он так жаждал, но которые редко позволял. Он включил старый проигрыватель, из которого полилась классическая музыка, ещё одна отдушина, которая позволяет расслабиться после трудного дня. Затем отправился на кухню, чтобы приготовить ужин. Жена даже не вышла из своей комнаты, чтобы поприветствовать его, но это было очень даже хорошо. Когда эта женщина появлялась, атмосфера в доме менялась. Она не любила животных, и Дуня, словно чувствуя это, исчезала в своей любимой коробке под кроватью спальни Минхо, стоило ей услышать шаги на лестнице. Ей звали Чонён. Она была практичной, резкой, с её точки зрения – коты, музыка, старые книги – была пустой тратой времени. Её вечера были наполнены встречами с подругами, походами в бары, а его – ожиданием, которое постепенно перерастало в безразличие. Деньги, которые он с таким трудом, преподавая и беря дополнительные часы, улетали сквозь пальцы Чонён, как песок. Он постоянно находил у себя под дверью новые счета за такси, развлечения, покупки очередной сумочки. Он чувствовал себя не мужем, а банкоматом, не получая ничего взамен: ни поддержки, ни понимания. Минхо был домашним человеком, ценил порядок и тихие радости. Он не видел смысла каждую неделю идти в клуб и трясти там своей жопой, чтобы привлечь очередного дурака на свою голову. Он жаждал стабильности в отношениях. Он хотел также облокотиться на плечо любимого человека, который просто скажет «отойди в сторонку и не мешай, я всё решу». Ему нужен был тот, кто любит котов, тот, кто поймёт его тихие увлечения, будет пить заваренный им чай на кухне, обсуждая ела насущные или просто болтая о чём-то несущественном. Она же этого не понимала, Чонён было всё равно на Минхо во всех смыслах. Да она..она даже не спала с ним. Не хотела близости от слова совсем. Последний год они жили как соседи, на грани развода: спали в раздельных комнатах, не разговаривали почти совсем, только отрывистые фразы, касающиеся быта, старались не видеться, а если столкновение происходило – игнорировали друг друга. Минхо чувствовал, как медленно, но верно, любовь вытекает из их дома, оставляя лишь холодную пустоту, ещё тогда. Он пытался, он правда пытался спасти их брак, но каждый раз натыкался на стену отчуждения, на её ледяное равнодушие или крики. Минхо, ужиная с кошкой на руках, решил. Парадоксально, но именно наблюдение за Хан Джисоном заставило Минхо взглянуть на собственную жизнь. Он сам давал наставления, учил его находить новые пути, решать пример разными путями и из хаоса всегда найти выход, но сам погряз в этом хаосе дома. Решением назревало уже давно. Он не хотел жить в вакууме, где его потребности игнорировались, а чувства обесценивались. Хватит. Этот год был агонией, а не жизнью. Он больше не хотел мучить не себя, не её. Когда Чонён зашла на кухню, мужчина посмотрел прямо на неё, отхлебнул зелёный чай, который сам приготовил и заварил утром. — Нам нужно поговорить, — сказал он, и его голос был спокойным, почти безразличным. Она подняла бровь. — Тебе нужно поговорить, а мне не о чем с тобой разговаривать, — Чонён махнула своими шикарными локонами и отвернулась к раковине. Она правда была красивой. Длинные ноги, ни одного шрама, длинные, волнистые от природы волосы, большие губы, щенячие глаза, тонкие брови, голос слегка грубоват, но придавал ей какую-то изюминку. — Я подаю на развод, Чонён. — он не видел её лица, лишь лёгкий вдох, почти незаметный. — Хорошо, — Минхо был даже удивлён. Они уже два месяца не разговаривали нормально, без её криков и больной головы того. Он никогда не кричал в ответ, молча всё выслушивал, разворачивался и уходил к себе в комнату. — Думаю это к лучшему. Ни слёз, ни истерики, полное принятие, безразличие. Минхо почувствовал не боль, а странное, почти физическое облегчение. Тяжесть, которую он носил плечах целый год, наконец-то сползла. Он посмотрел на Дуню, которая, осмелев, выглянула из-под стола, и погладил её ногой. После этого Минхо нашёл утешение в работе. Тетради, проверки, уроки, сплетни в учительской. Хан Джисон. Хан Джисон изменился. Почти сразу, заметно и кардинально. Он стал слушать, поднимать голову, задавать вопросы. На лице, вместо привычной скуки, появлялись гримасы сосредоточенности. Минхо наблюдал за ним, и в его душе развивалось тепло и какое-то уважение. Этот маленький, но значительный сдвиг в ученике давал ему чувство глубокого удовлетворения. Он увидел Джисона, и Джисон увидел себя. Это было важнее любых формул.

***

Минхо был образцом учителей. Каждый предмет, который он преподавал, будь тригонометрия, графики, сложные задачи на производные, он считал это фундаментом для будущей жизни учеников. И как любой крепкий фундамент, он должен быть безупречным. А она, по мнению мужчины, достигалась только одним путём – знаниями, проверенными до мельчайших деталей. Каждая формула, каждая задача должна быть понятна и решена безукоризненно. Его стол в классе был не просто деревянной доской. Он был настоящей крепостью, воздвигнутой из стопок тетрадей. Башни из контрольных и самостоятельных работ, из тетрадей с домашней работой, из пробников, которые ученики ждали уже три дня — всё это росло с каждым днём, угрожая поглотить своего создателя. Минхо, с уже привычными мешками под глазами и чашкой остывшего чая в руке, сидел посреди этого бумажного роя, сверяя каждую цифру, каждый ответ. Он вздыхал, потирал виски, но продолжал. Ведь он учитель, и его долг сделать всё, чтобы ученики понимали его предмет, хорошо сдали экзамен, поступили в вуз.. Он оглядел работу, предстоящую завершить до конца недели и с мольбой в голове извинился перед Дуней.

***

Джисон сидел в кабинете математики, скрестив руки на груди и пялясь на своего учителя. Феликс куда-то ушёл, скорее всего к Хёнджину, а поговорить больше было не с кем, так что Хан от нечего делать занимался тем, чем занимался. Минхо был машиной. Не в плохом смысле, конечно, просто он работал как механизм – без устали, без перерывов, с почти пугающей сосредоточенностью. Было понятно, что для него математика была не просто предметом, не просто работой, а чем-то большим. Джисон вздохнул, в голову вечно лезут всякие мысли, не давая сосредоточится. «Какое мне дело до учителя, который не может перераспределить свои обязанности так, чтобы на переменах веселиться, как это делает другие?» — парень зачеркнул несколько нот, написанных в порыве этих мыслей. Бред. Ещё не хватало песни про учителей писать. Прозвенел звонок, но Минхо не сразу отреагировал на него. Он поднял глаза только в тот момент, когда Феликс вбежал в класс с громким «извините за опоздание!». Устало встав из стола, мужчина мягко улыбнулся, кивнул и начал вести урок. Вроде всё как обычно, но что-то не так. Он слушал ответ учеников в пол-уха, не пытался объяснить тему по-другому, на ассоциациях. Он как будто.. устал. Математика была последним сегодня в расписании, поэтому, когда она закончилась, Джисон неспеша подошёл к проёму последним и, обернувшись, опёрся о дверной косяк, поправив взлохмоченные волосы. — Учитель Ли, – начал Хан, стараясь, чтобы голос звучал на его удивление мягко, с едва уловимой усмешкой. – Вы долго собираетесь себя мучить? Вы же утонете в этих тетрадях. Вас скоро совсем не будет видно, когда сидите за столом. Минхо поднял уставший взгляд, его брови поползли наверх, как будто он только что вспомнил, что в мире есть кто-то, помимо его тетрадей. — Джисон, это моя работа. Иди домой. — Но вы же не робот, запрограммированный лишь на проверку тетрадей, — спокойно ответил Хан, проходя в класс и останавливаясь у его стола. — Я вижу, как вы каждый день всё бледнее и бледнее. Вам нужна помощь. Я могу помочь. Парень видел, как Минхо чуть ли не фыркнул, но сдержался. Ученик, проверяющий работы? Неслыханно! Его принципы – всё это восстало против такого кощунства. — Спасибо, Джисон, но это... это невозможно. Это ответственность. — Ответственность, которая вас убивает, — парировал Хан, кивая на горы тетрадей. — Вы же не сможете проверить это всё до конца недели. А потом снова новые горы, но добавятся ещё итоговые отчёты. — Откуда ты.. — Учитель Чан нам все уши про это прожужжал, — отмахнулся парень, как только увидел удивление на лице мужчины. — Просто дайте мне попробовать. Я могу проверять работы у более младших классов. Там же всё по шаблону, верно? Ничего сложного. Джисон нагло взял тетрадь с верхних полок и пролистал. Минхо посмотрел на него снизу вверх. В глазах Хана он не увидел легкомыслие – лишь искреннее желание помочь. Парень видел, как тот обдумывает сказанное им, как он снова вздохнул, взгляд скользнул по бесконечным стопкам. Отчаяние начало подтачивать его принципы. Работы не убавлялось, а скорее наоборот. — Ладно, — наконец произнёс мужчина, и Джисон облегчённо вдохнул. Он был рад, что учитель так быстро решил сдаться под его натиском. — Но. Только карандашом. И только домашнее задание первого года старшей школы. И я буду перепроверять каждую твою пометку. Хан улыбнулся, а Минхо эта улыбка показалась почти детской, настолько она была искренняя. — Договорились, учитель.

***

Первые дни были натянутыми. Джисон постоянно чувствовал на тебе его взгляд, когда старательно выводил галочки и крестики карандашом, сверяясь с ответами. Он подходил, брал тетрадь, внимательно её изучал, потом кивал и ставил свою оценку рядом. Хан работал молча, иногда задавая уточняющие вопросы, и Минхо с удивлением отмечал внимательность и аккуратность парня. Также мужчина никогда не задерживал Джисона допоздна, он выпроваживал его, как только на часах стукнуло семь часов вечера, сам же засиживаясь до последнего. Но через несколько дней всё изменилось. Лицо Минхо стало мягче в несколько раз, он уже не следил за парнем так тщательно. А на следующий день, когда Хан пришёл после уроков к нему в кабинет и подошёл взять стопку, мужчина протянул ему красную ручку. — Вот, ставь оценки сам. Только будь справедлив. И поясняй ошибки, если можешь, это очень важно. Спасибо, Джисон, — Минхо с благодарностью посмотрел на парня. У последнего сердцебиение участилось, он удивлённо поднял бровь и взял ручку. Это был жест доверия, который значит для Хана больше, чем он мог себе представить. Это было своего рода признание. — Ха-ха-ха, учитель, вы умеете удивлять, — он с улыбкой отправился за первую парту, напевая себе под нос строчки, которые почему-то вертелись в голове.

Woah, woah-oh, oh-oh, oh-oh-oh

Baby, hold my hand now

Воу-воу-оу-оу-оу-оу

Малыш, держи меня за руку сейчас

Woah, woah-oh, oh-oh, oh-oh-oh

Baby, hold my hand now

Воу-воу-оу-оу-оу-оу

Малыш, держи меня за руку сейчас

Джисон не заметил, как Минхо поднял взгляд, вслушиваясь. — У тебя очень красивый голос, — после очередной повторённой строчки, проговорил мужчина. Хан начал улыбаться ещё шире, не отрываясь от написания очередной заметки. — Что это за песня? Как называтся? — М... Никак, — почувствовал на себе взгляд учителя, парень продолжил. — я сам придумал эти строчки. Пока нет песни. Я не знаю, что будет в ней, не знаю, кому посвятить. — А песня не может быть написала просто следуя логики и подборки текста по смыслу? — удивился Минхо, он никогда не пробовал, но не думал, что написание песни сложнее, чем та же математика. — Не может. Она тогда будет безчувственная, понимаете? А я ненавижу такие песни. — О.. Следующие минут тридцать они провели в тишине. Были слышны только неспешные перелистывания страниц. — Джисон, — начал Минхо, потягиваясь у себя в кресле и смотря на часы. Дождавшись, пока парень поднимет на него взгляд, продолжил. — я умираю с голоду. Давай закажем еды? Что ты любишь? Если скажешь, что ты ничего не будешь, я обижусь. От последней фразы Хан чуть не засмеялся в голос. «Обидится? Какая прелесть.» — проскользнуло в мыслях у парня. — Тогда я хочу шоколадный чизкейк! — Нормальную еду, Джисон. — А чем вам чизкейк не еда?! Ладно, ладно. Не смотрите на меня так, учитель, я буду всё, что угодно, главное, чтобы не острое.

***

С этого момента работая рутина изменилась, а вместе с ней и отношения Джисона и Минхо. Класс после уроков превратился в их личное пространство спокойствия и иногда веселья. Мужчина стал частенько заказывать еду — то горячий рамен, то простые домашние обеды с ближайшего ресторанчика, но в заказе постоянно для Хана находилось что-то сладкое, чему последний был очень рад. Сначала перекусы были в молчании, сосредоточено, каждый за своим столом, параллельно проверяя тетради. Но постепенно тишина стала комфортной, а потом и вовсе нарушилась разговорами. Джисон сначала робко, потом смелее, начал задавать вопросы: о студенческих годах Минхо, о том, почему он выбрал именно математику и преподавание, о его любимых книгах, музыке. И с удивлением обнаружил, что мужчина делится не общими фразами, но и личными мыслями, мнением, своими надеждами на некоторых учеников. Джисон слушал его, когда тот рассказывал о своих мечтах после выпуска, о сомнениях и трудностях с выбором профессии. Оказывается, Минхо не сразу понял, что математика – это его. Он её в школе просто ненавидел. Учитель всегда занижала оценки, не понимала, осуждала его. Это раздражало и выбивало всякое желание учиться. И Минхо для себя понял, что, если станет учителем, никогда не будет таким. Они стали есть вместе, сидя за одним столом. Откладывали всё, кушали и обсуждали выход очередной сомнительной теории, которую выдвинул британский учёный. Минхо также с удивлением заметил, что Джисон знает далеко за школьную программу. То, что они обсуждали, какие идеи парень преподносил и как рассуждал. Встретив мужчина его на улице, никогда не подумал, что тот учиться в школе. Выпускник университета, но никак не старшей школы. Хан замечал, как учитель ловко орудует палочками, как морщит нос от слишком солёного бульона, или как расслаблено откидывается на спинку стула после сытного обеда. Ещё несколько дней назад Минхо был напряжённый и собранный, а теперь уголки его губ приподнимаются, стоило Джисону опустить какую-то нелепую шутку. — Учитель Ли, — как-то раз сказал Хан, держа в руках тетрадь с совершенно невообразимым рисунком на полях. — вот вы говорите, что математика – это логика. А как объяснить, что это маленькое чудо нарисовало здесь кота, который, кажется, собирается съесть число одиннадцать? Это какая-то новая алгебра? Мужчина взглянул на рисунок, и по его лицу пробежалась тень улыбки. — Джисон, это называется творческий подход. — Минхо легко потрепал парня по волосам, заставляя улыбке вырваться наружу. И опять сердце стало стучать, как бешеное, а перед глазами заплясали звёздочки. «Что с тобой, Хан Джисон? Перетрудился может?» — он тряхнул головой, вновь погружаясь в проверку. Они часто обсуждали не только школьные дела, но и всякие глупости, забавные ситуации из жизни, и Джисон поймал себя на мысли, что с нетерпением ждёт вечера, чтобы вновь встретиться с Минхо и погрузиться в эту уютную рутину. Сегодня они закончили очень поздно. И как бы Минхо не гнал Джисона домой, тот остался сидеть до последнего, зато они проверили больше половины, часы показывали половину одиннадцатого. Мужчина потянулся, разминая затёкшую спину, взглянул на часы. — Давай собираться, уже очень поздно. Хан молча кивнул, вставая и разминая затёкшие плечи. Он поднял стулья в классе, дождался, пока учитель накинет на себя пиджак, который он снял ещё три часа назад. Они пошли по пустынному помещению на улицу, на которой был довольно сильный ветер и темень. Дойдя до ворот, Минхо направился на парковку, но через пару шагов остановился, повернувшись к парню. — Джисон, уже очень поздно. Я могу довести тебя до дома, — негромко сказал мужчина, поправив рукава на и так идеальном пиджаке. Хан замер на месте с ярким удивлением на лице. Быстро справившись с эмоциями, он покачал головой. — Спасибо, учитель, но я лучше прогуляюсь. Люблю ночной город, да и мне нужно проветриться. Минхо с сомнением молчал. Если Хан не дойдёт сегодня до дома, будет виноват только он. Мужчина сделал два шага вперёд, вставая прямо перед Джисоном, и протянул руку. — Давай сотовый. Я дам тебе свой номер телефона. — Зачем? — парень вскинул брови, но после решил, что самое время для шутки века. — Ко мне ещё так никто не подкатывал. А вы хитрец, учитель Ли. — Да ну тебя. Номер запишу, а ты мне вечером напишешь, чтобы я понял, что маньяки тебя не украли по дороге и не продали на органы, перед этим хорошенько так поиздевавшись. — До сих пор звучит, как подкат. Хан рассмеялся, но телефон дал. Минхо со всей серьёзностью вбил свой номер телефона, и поставил точку в сообщениях, чтобы знать, что это номер Джисона. — Я серьёзно, учитель. Какие маньяки в нашем захолустье? — Именно в таких захолутьях, как ты выразился, они и живут. Обязательно мне напиши, иначе я спать не смогу. Сердце Джисона пропустило удар, он сдавлено кивнул, махнул рукой и медленно побрёл в другую сторону. Его никогда не просили о таком. Это впервые, когда кто-то о нём так заботится. Хан сжал ткань рубашки на груди в районе сердца. Оно стучало так быстро, будто успело сделать несколько раз сальто назад. Пройдя несколько улиц, Джисон побежал: быстро, в припрыжку от переизбытка эмоций. Он никогда не чувствовал себя настолько комфортно, даже с Ликсом. Он посмотрел на него, лучезарно улыбаясь. Парень чувствовал, что он может горы свернуть в данную секунду. И никто ему не помешает. А в следующую секунду в голове промелькнули новые строчки песни, которую он не мог закончить уже год.

'Cause all I want is you, not your tears

Потому что всё, что я хочу, это ты, а не твои слёзы

눈물이 마를 때까지

Пока слёзы не высохнут

I wanna make you the happiest one, no fear

Я хочу сделать тебя самым счастливым, не бойся

So baby, hold my hand now

Любимый, возьми мою руку сейчас