Искажение благого намерения

Бесконечный космос. Бесконечные звёзды. Бесконечные планеты и их жители. Бесконечные жадные желания. Трудности. Битвы. Страдания. Агония. Смерти. Уничтожение. Рождение. Циклы. Возобновление.

Семена дают всходы и умирают. Цветут и гниют, дабы дать начало новому. Ах, как жаль расставаться с прекрасными творениями.

      Яоши щедра на дары, да только в каждом существе по-разному раскроется ей вложенное семя. Она щедра на спасение, на благодать сохранения жизни. И когда по дороге небытия яркой, фиолетово-синей сверкающей крошкой усыпан путь, залитый каплями чёрной с золотом крови, она не может не идти. Не может не следовать за запахом боли и страдания. За этим угнетающим и ярким букетом. Она покачивает головой, собирает крупные осколки и кладёт на язык, позволяя острым граням вспороть нёбо и щёки, нежные дёсны, проглатывая тёмный фрагмент вместе с собственной золотой с зелёным кровью. Внутри утробы зреет семя, на ветвях огнём и ярким светом полыхают новые листья и крупные сияющие сердцевиной цветки. Лепестки вывернутые, длинные, обнажившие так доверчиво пушистые, обильные на пыльцу тычинки и высоко вздымающиеся пестики. Яоши щурит бесконечные глаза радостно, уголки губ сами приподнимаются, невзирая на боль и струйки крови, стекающие по подбородку и разлетающиеся золотом по груди. Этот вкус стоит того.       Она сжимает нежно пальцами полные пыльцы головки, сминает, окрашивает подушечки этим сверкающим космосом. Лепестки на концах вьются языками голубого пламени, но не жгут руки. Полные пыльцы пальцы ложатся внутрь другого цветка, вбивают эту покалывающую крошку в столбики, опыляя. Цветок вяжется, закрывается пока ещё стройной трубочкой с полыхающим хвостом. И таких будущих плодов так много. Шесть рук помогают, стимулируют жизнь. Мелкие бессмертные твари ползут по стволу, по веткам её древесных рогов, переходят с цветка на цветок, образуют новую завязь. А Яоши продолжает собирать кровь и плоть по бесконечному космосу, насыщая своих будущих драгоценных детей.       Лань повреждён, искорёжен. Его левая рука, лишённая лука, раздроблена и изорвана, пульсирует и разливается уже не чёрной, а золотом с синим кровью, сверкает и искрит так, что множество алых глаз щурятся почти в боли. Он ослабленный, раненный, но даже так пытается встать и уйти, сбежать от неё, несущей самое ужасающее благословение. Самое омерзительное и противоестественное. Лань не просит о помощи, он противится ей, но шесть нежных изящных рук останавливают, вжимают обратно в поверхность. Длинные ноги кентавра подгибаются, с грохотом роняя обратно израненное, измученное тело.       Яоши шепчет что-то о сожалении, жалости. Что-то о том, насколько ужасно видеть его в таком состоянии. Какие ужасающие раны. Какая потеря. Какие непомерные риски для такого идеального существа. Как горестно видеть его страдания. Она обязательно поможет, излечит. Вопросы о том, с чем он столкнулся, игнорируются. Она держит обе его руки своими. Она слабее, но сейчас у неё фора в лице его слабости и гранённый разбитый графин жизни, который надо починить. Её поцелуй трепетный, благоговейный. Она целует изуродованную, почти оторванную руку, собирает языком обильную свежую кровь и глотает. Глотает. Глотает. Глотает. Бутоны на ветвях наливаются соком и полнеют, набухают и становятся крупными, круглыми плодами граната. Сочные, тяжелые, они неестественно-голубой кожурой бросаются в глаза на фоне золота и зелени.       Лань догадывается, что это. Чувствует всеми фибрами ревущей в отвращении и ярости души, если она у него осталась после всех метаморфоз. И ужасающе мерзко от вылизанной раны растекается покалывающее нежное тепло и накатывающее расслабление в теле. Сущий яд, а не слюна и благословляющее заживление. Рана перестаёт кровоточить, боль отступает, но плоть медленно нарастает на прежнем месте. Слишком медленно по мнению заботливой Яоши. Она может помочь. Даровать облегчение. Покой. Целостность. Она не дёргается, даже когда правая рука вырывается из нежного захвата и раздавливает между пальцами сочный плод. Ещё плотная шкурка трещит и разрывается. Множество мелких ягод рассыпается по бесконечному космосу белыми с фиолетовыми вкраплениями искрами. Эти мелкие бусины пульсируют и шевелятся, перекатываясь и сокращаясь подобно личинкам. По руке Ланя к локтю стекает кровь их нарождённых детей. И кровь эта отливает слабым золотом в белом.       Яоши вздыхает еле слышно. Её тонкие губы произносят лишь три слова: «Как их жаль». Но она не отстраняется от него, перехватывает руки крепче, удерживает плотнее, пусть пальцы и скользят по пролитой крови. Глаза на руках и бёдрах щурятся и растекаются влагой сожаления. Это могли быть прекрасные создания. Но у неё ещё много фруктов. Хоть кто-нибудь выживет, она уверена. Лань брыкается в руках, но начавшееся марево давит, как и брызнувший сладкий запах. В его поясницу давит узкая ладонь, вынуждает выгибаться в плотной хватке. Грудь к груди, лицо к лицу. Он слышит мерзкое влажное чавканье прямо перед собой. Челюсти Яоши движутся, а длинные ногти давят, вжимаются острыми краями в лицо, пока не открывается зияющая пасть. Пальцы не позволяют зубам сжаться до конца, открывают шире сквозь боль от впившихся острых граней. Кровь стекает к ладони и оседает слабо на языке.       Но дальше — хуже. Сколько не сопротивляйся, ослабленный, он дёргается непокорной головой, но Яоши удерживает в мягком баюканье, поглаживая второй парой рук щёки и шею. Её рот открывается. Искусанный, израненный язык и полная чаша золотой с зелёным крови. Вынуждает запрокинуть голову. И струя обильно вытекает между губ ровно в его глотку. И сладкая, теплая кровь обволакивает своим одурманивающим вкусом, стекает в утробу и отзывается животным восторгом. Эйфория. Истинное благословение и проклятие. Кусочки откушенной в желании помочь плоти влажно падают и Лань бесконтрольно сглатывает. Остатки боли исчезают, рассасываются, сменяясь удовольствием. Он ненавидит её особенность. Он ненавидит её дар. Ненавидит её щедрость. Её изобилие. Её желания.       Звук, больше похожий на рычание. Хруст костей, которые сил переломить всё же хватает. Не жуёт, сразу проглатывает. И новая порция крови от дёрнувшихся пальцев. Когти болезненно скребут глотку, но сладкая, почти липкая кровь обволакивает, убивает любое чувство. И это злит. Рви Яоши на куски, срывай кожу, уничтожай. Если она видит боль, то излечит, поможет, убаюкает в своих руках и благословит своей плотью и кровью, своими соками. Стоит попросить — она воздаст в десятикратном, даст всё, что пожелаешь, но никогда не позволит уточнить.       Её поцелуй всё ещё отдаёт кровью. Её губы тёплые, нежные, пахнут мягко молодой зеленью, весенними цветами. Нет, это её запах. Запах вблизи, впритык, когда их лица почти соприкасаются, тяжелее. Сочный запах спелых фруктов, буйного агрессивного цветения, дородности и плодовитость. Запах забродивших переспелых плодов, которые должны разрываться от прикосновений и проминаться под пальцами. И Лань вырывается из хватки рук, вцепляется в золото волос и тащит за них, сдирая в агрессивном поцелуе кожицу с губ, оттягивая нужную плоть и отрывая с влажным хлюпом.       Злость. Бесконечная ярость и отчаяние вечной охоты. Его главная цель и жертва. Его главный враг и спутник. Она лечит его раны, мельтешит где-то впереди вечным маяком и добавляем ему работы. Она невозможная, отвратительная, жестокая в своей щедрости. Вечно плодоносная. И улыбка. Вечная улыбка, которая дрожит на устах, лишь когда её творения стираются в пыль без шансов на возрождение после долгих кропотливых трудов, лишь когда в её теле так много стрел, что она пытается восстановиться вокруг них, но в итоге еле слышно стонет от боли и скулит, потому что нарастающая плоть мгновенно сгорает. Это должно быть не меньше тридцати стрел. Чтобы ни единого живого места. Но даже тогда она успела улизнуть и смогла выжить. А сейчас она опять купает его в своей ужасающей заботе. Потому что кровь её — наркотик, как и все её дары. А он — жалко обездвиженный бабочкой охотник.       Он роняет её изящное стройное тело под себя, подминает под своё тяжелое, пышущее восстановленной силой. Жёсткая, словно покрытая единым доспехом со всем остальным телом лошадиная грудь вдавливает Яоши в поверхность, душила бы, будь нужен ей кислород. Но это заставляет её заткнуться. От фиолетового пламени одежды сгорают и тлеют, растекаясь по фарфору коже ожогами. Каждое его движение — содранная нежная кожа с обнажённого тела об острые сегменты. Но Яоши стонет. Стонет блаженно, неожиданно высоко, пусть и заканчивает на хрипе. Звон золотых браслетов на разведённых для него ногах.       Бесконечные глаза распахиваются в нетерпеливом ожидании по всему телу, жадно следя за каждой крупицей действия. Лань проиграл. Он знает это от и до. Как только он даёт каплю своей крови и плоти — проигрыш. Как только он даёт себя излечить — поражение. Как только даёт её утробе собственное семя — катастрофа. Неотвратимая катастрофа, берущая своё отчёт в момент первого глотка её крови. Его тело горит пламенем и внутри, и снаружи. Яоши не стремится обхватить его тело. Нет. Она даёт ему больше свободы. Больше простора. Но изящная пара рук с благоговением гладит крупный член у самого входа в лоно.       Толчок первый неудачный, врезающийся обжигающе горячей головкой в нежные половые губы, ударяя по клитору. Ложится сверху, обильно истекая. Согнутые с двух сторон в запястье лошадиные ноги приподнимаются, сияющие пламенем колёса увеличиваются. Они не двигаются, но пламя жжёт. Яоши поддаётся, подстраивается. Она жаждет этой близости. Лозы цепляются за лошадиное тело, приподнимая изящную фигуру под бёдрами выше, ближе к жёсткому покрытию. Одна из пар рук упирается в пол, чтобы удержать тело точно в нужно позе. Всё должно быть идеально, быстро, пока дурман благословения ещё кипит в крови, пока Лань гнётся к ней и не отбивает ласкающих рук. Он никогда сам не принесёт ей и крупицы удовольствия, но это и не нужно. Её блаженство — принимать его благословение помутнённого разума. Его плоть, его кровь. Рана на чужом зажила и уже от этого по собственному телу накатывает покалыванием удовольствие.       Лань дёргается, желает закончить быстрее, сбросить это выкручивающее вожделение, плотское желание. Осеменять и вынашивать. Плодиться и размножаться. Жить и порождать новую жизнь. Незнакомый, забытый инстинкт смертного существа отдаётся в теле режущей болью, словно накопительную систему срывает. Плоть мажет неудачно, напряжённая и болезненная, горячая. Яоши мурчит что-то нежное о секунде терпения, её руки направляют, позволяют головке войти в подстроенное под него тело, натянуть мышцы и раскрыть мягкие половые губы. Первый звонкий стон, разбивающийся смехом и мычанием, когда плоть вбивается до самой глубины утробы, разрывая под себя. Но Яоши восстанавливается, перемещает внутренности, подстраиваясь даже в этом. Ужасающее стремление. Её нутро тесное, тёплое, обильное на влагу, вытекающую вслед за вышедшей плотью, оставляя прозрачный с золотым блеском сок. На её бедрах брызги золотой крови. Но резкий толчок и на них безобидный блеск смазки.       Её не щадят. Из неё выбивают дух, вколачиваясь, напрягаясь всем полуживотным телом, мышцы проступают даже сквозь острые каменные сегменты, расходятся под ними. Его дыхание, его пышущий жар, разгоревшееся пламя. Лань горит сам и желает утянуть с собой в агонию. Яоши стонет беззвучно, запрокинув голову, но десятки глаз никогда не уводят от него взгляда. Плоды на ветвистых рогах светлеют, почти белеют, пропуская первые очертания зелёных прожилок под кожурой. Языки пламени на концах искрят и шипят, приобретают более фиолетовый оттенок. И это отзывается восторгом, предчувствием наполнения, идеального, исчерпывающего оплодотворения. Член натягивает бледную, почти белую кожу на животе в самой глубине. Выступ сдвигается с каждым резким, сильным толчком, с каждым вбиванием головки в шейку матки. Яоши не чувствует боли. Она поощряет, благоволит, сжимает всей своей утробой, выдаивая. Отдай ей всё. Больше. Полнее. Обильнее. Хороший. Идеальный. Плодотворный. Великий. Сильный. Выносливый. Такой красивый. Жизнеспособное семя. У неё было столько неудачных попыток, но каждая из них была прекрасной.       Её тело призвано давать жизнь. Пальцы скользят по человекоподобной груди, окунаются в сияющую трещину на груди. Под подушечками — пульсация самой жизни этого бессмертного сильного тела, полного бесконечного боя, бесконечной ярости. Яоши гладит, ласкает, цепляется с осторожностью ногтями за защитный слой рядом, похожий на осколки древнего камня, который так приветливо под лаской и возбуждением разошёлся слегка в стороны, обнажая больше света груди. И он почти жжёт руки, но всё же не позволяет плоти сгорать. Её нежный. Её уязвимый Лань. Третья пара рук копошится в одном из собственных предплечий. Хруст, склизкое пронзание, влажное разрывание и обильно потёкшее по руке золото. Между изящных пальцев — глаз с чернеющей склерой и алой волчьей ягодой-радужкой, весь сжимающийся под давлением, превращаясь в небольшой плод. Лань не целует, не ласкает, но рефлекторно кусает и рычит. Глазное яблоко попадает в пасть и быстро перекусывается, заполняя рот соком и кровью. Эон почти воет в отчаянии, а ему шепчут успокоение, обещание удовольствия, гладят по сильнее засиявшей груди, в чьём ярком свете замельтешило что-то зеленоватое. Ещё один подарок, ещё один дар. Яоши облизывает полностью восстановившиеся губы и с восторгом чувствует пульсацию собственной силы в чужой груди, в этом почти белом пламени. Она воздаст поощрение. Ускорит процесс, подтолкнёт. Её нежная уступка и искривлённая самоотдача. Её благословение силы. Её подарки, за которые против воли чувствуешь обязанность отплатить.       Она прижимается, гладит лошадиные стройные ноги возле себя, напряженные, с ощутимо перекатывающимися мышцами во время толчков. Всё, что пронзает тело — удовольствие. Горячая плоть, что в прогибе поясницы ощутимо выступает под тонкой кожей, прокатываясь от самого лона до глубин живота. Поглаживание, давление сверху нежное, благоговейное, срывающее Ланя в ещё большее безумие. Всё хлюпает и чавкает, растекаясь бесконечным соком их близостью между тел. Она переполненная, блаженное заполненная до самых глубин. Утроба пульсирует, приоткрывается, позволяя широкой головке начать проталкиваться сквозь шейку матки вглубь. Яоши сжимается изнутри частыми спазмами. Плотно, уже горячо от трения и вливаемых сил в неё. Хорошо. Как же хорошо. Она укладывает ладони на сияющую грудь и сдвигает заброшенное семя. Зелёный свет густеет, сжимается и сбивает с ритма тело. Толчки суматошные, бьющиеся где-то в самой глубине уже без попытки выйти, без желания. Половые губы натянутые, раскрытые, влажные до плотного блеска и обильной лужи под их соединением плоти. Головка протолкнулась почти до самой матки, замерев в стиснувшей плотной утробе. И Яоши поощряет, разливает зелень режущим глубоким удовольствием, мешая с эйфорией. Цвет поднимает по горлу к голове, проступая под голубой кожей.       И Лань взбрыкивает. Возникшая стрела выбила из Яоши болезненный стон, вонзившись в раскрытую грудь, ровно в средину распахнутого глаза. Он лопается, разлетаясь золотом и алым соком, шипит и бурлит от температуры, пузырями и пеной выступая на белой коже. Распростёртое, распалённое тело вжимает в поверхность, вдавливает в одно место. Не дёрнуться туловищем. Но в её действиях ни намёка на попытку. Яоши плотнее прижимается, гнётся, лоза опутывает их целиком, словно желая срастить в одно целое. Член вбивает до упора, до её всхлипа восторга, вонзаясь мелкими толчками снова и снова, натягивая матку на плоть и распаляясь до точки вскипания. Яоши стонет со звуком, надрывным, сильным. Все её внутренности пульсируют и полыхают, натёртые, распалённые.       Первая обильная струя спермы ударяется в стенки и ответом на это — судорожная дрожь тела. Звон украшений, прогиб поясницы, отчаянное скрежетание ногтей о броню и приоткрытый резко рот, лишённый звука. И судорога нарастает с каждой новой порцией горячего семени. С подрагивающих в улыбке губ срывается всхлип и на десятке глаз собирается влага. Глубокое, рвущее на куски удовольствие, напоминающее резкую, почти болезненную эйфорию. Яоши чувствует, как утроба растягивается под напором и объёмом. Плоть напрягается, впалый изящный живот теперь возвышается над ровной гладью, напряженная, натянутая кожа. Яоши не успевает поглощать семя. Оно горячее, жжёт утробу, окатывает внутренности искрами. Лань стискивает зубы до посыпавшейся крошки. Его тело сгибается, напрягается тетивой подобно собственному луку, замирая. Мелкие частые толчки в инстинктивном желании протолкнуть семя глубже, продолжая заполнять. Упругое лоно сжимается, выдаивая больше, усерднее, подгоняя каждую начавшую вытекать каплю обратно. Шейка матки почти болезненно стиснула, не позволяя покинуть, лишить этого долгожданного благословения. Удовольствие выбивает воздух, ударяет под дых и оглушает. Все силы, всё сосредоточение ощущений ниже. Ему только в неё по-настоящему жарко, горячо. Единственная, кто выбивает землю, опору из-под ног своей лаской и щедростью, а не силой. И это лишь хуже.       Его удовольствие звенит, рвётся и нарастает вновь, накатывая снова и снова. Всё, что могло скопиться за вечность с их последней близости, выплёскивается внутрь. Ткани внутри рвутся от обильности, но сразу срастаются, расширяясь, убирая бесполезную игру в подобие человечности. Единственный нужный Яоши орган — матка. Больше ничего. Она убирает лишнее, делая себя свободной. Подстраивается, привыкает, баюкает поглаживаниями двух рук по склонённой наконец-то поближе к ней голове. Удерживать себя, гладить благословенный живот и ласкать за щедрость. Её семя в его теле не рассосалось, оно пульсирует зелёный застилающим светом в голове и перед глазами, обостряя удовольствие, делая его на грани болезненности от силы. Тяжело дышать или существовать. Лань не понимает того, что чувствует. Яоши везде. Её шепот в голове, поглаживания на шее и волосах, на лице, на груди, прикосновения чувствуются сквозь тонкий слой кожи прямо к члену. Его выдох — тихий глубокий стон и вздрагивание вместе с ещё одной обильной, но уже слабой струёй внутри.       Плоды граната на рогах побелели и распухли, шкурка стала совсем тонкой и прозрачной, видно каждое копошение укрупнившихся семян, видно зародыши в этой пурпурной мякоти. Венчики на конце стали мягкого зелёного цвета, перестав сверкать пламенем. Только свет, источаемый плодами, продолжал отбрасывать блики на тело Ланя, сверкая на его гладких доспехах.       Обильное семя чувствует яркой нотой в горле своим вкусом и ощущением силы. Яоши стонет тягуче, щуря в удовольствии глаза. Тепло разливалось по телу нежными ручьями, пока по чужому начинала скоблить усталость. Блаженное чувство сытости, удовлетворение взаимного инстинкта. Марево спадает неохотно, но сил бороться или призвать лук нет. Лань скрипит зубами, упирается подрагивающими руками в землю и прикрывает глаза. Тяжело. Жарко. Интенсивно. Ему хорошо и это плохо. Ему слишком хорошо. Удовольствие, хлещущее плетью по телу, по нутру. У него нет этой бесполезной потребности. Но она вынимает из бесконечной сущности изначальную, забытую природу. И, несмотря на слабость, Яоши излечила каждую его рану, каждое повреждение, насытила собой и выпила до дна всё его напряжение. Безумная. Её утроба только сейчас, когда Лань оказывается пуст и плоть медленно опадает, возвращаясь под фрагменты жёсткой плоти, отпускает его, разжимая плотный капкан ребристой шейки матки, что сразу плотно закрылась, ни проронив мимо ни единой капли. Только с члена капает позорное белое семя. Так расточительно. Яоши собирает пальцами двух рук остатки, поглаживая член в извращённой благодарности и жадности. Мягкий язык слизывает остатки, с влажным чмоканьем втягивая в рот и обсасывая жалкие капли, что растеклись до самых запястий. Она игнорирует тяжёлый, переполненный желания рвать взгляд. Лозы нежно отпускают подрагивающие бёдра, которые не получается сразу свести, а после опускают набок Ланя, укладывая его измождённое и немного парализованное тело.       Стрела жжёт ещё влажные от слюны пальцы, оставляя растекающиеся выше ожоги, но Яоши вынимает последнюю опору из тела, рассеивая радужной пылью по вселенной. Её тело тяжелое, полное. Она чувствует пульсацию в матке, отдающуюся таким пробирающим чувством удовлетворения, что пальцы поджимаются. Этот материал она сможет использовать долго, не покидая безопасных чертогов. Драгоценное приобретение. С трудом поднимаясь, помогая себе проросшими ветвями вместо лоз, усаживаясь на массивную ветвь, она перетекает ближе к Ланю, оставляя на постепенно прячущейся под каменными щитками груди поцелуй, передавая маленькое благословение. Усталость пройдёт, но пока у неё есть фора, чтобы сбежать, спрятаться и лелеять их новых детей, заселив ими прекрасную планету, подкармливать их жизнь и в восторге почти не отводить взгляда, надеясь, что в этот раз их творение останется нетронутым.       Лань смотрит в смешении сбитых в комок чувств, ощущая поцелуй в грудь, нежное поглаживает гладких пальцем и аккуратных ногтей по лицу. Одна пара рук на лице, одна рука на груди, две придерживают тело на ветви древа и одна трепетно поглаживает натянутый живот, чуть уменьшенный от конца их близости. Очередное проклятое семя. Очередная будущая мерзость. Проклятье. Скверна. Омерзительная мара. Но Яоши никогда не выглядит гнетущим злом или торжествующим победителем. Она — цветущая, нежная, одержимая, похожая в моменте на счастливую мать, чтобы потом сотворить непростительное и разрушительное для целых народов и планет из искреннего благого побуждения. Проклятье их связи зреет на её ветвях. Он найдёт очередное гнездо их омерзительных отпрысков по переспелому запаху фруктов и нежному цветению, ищейкой пробираясь в новую тихую гавань. Наблюдает мгновение за копошением ещё счастливых и нормальных, на секунду кажется, что даже достойных жизни, существ, чтобы потом раздробить заражённую планету на мелкие куски. Стрела не знает пощады. Путь Охоты не знает пощады. Но слышит почти беззвучный плач где-то за спиной, пока сильные ноги и колёса колесницы несут его к следующему рассаднику скверны. Путь Изобилия не может не испытать гнетущего страданья.