Детские руки – взрослые ошибки

Парень не мог перестать чувствовать, как его поступок на самом деле не был таким смелым, как он себе представлял. Прыжок с этого окна был быстр, но в глубине души он всё же осознавал, что его реакция на ситуацию была больше продиктована эмоциями, чем рациональностью. Питер мчался по крышам, пронзая холодный воздух, ощущая, как сердце бьётся быстрее. Он был свободен, по крайней мере, в тот момент, но чем дальше он отдалялся от особняка Старка, тем чаще его мысли возвращались к тому, что произошло. Не было сомнений, что Старк мог бы контролировать его. Он знал это, но именно это чувство, что за него кто-то решает, и что его жизнь на самом деле не его, вызывало у Питера настоящий протест. Он не был готов быть чьей-то ответственностью. — Чёрт, — выругался он, снова ощутив странное беспокойство внутри. Паркер остановился на одном из старых зданий, глядя вниз. Улица была пустой. Все эти улицы и крыши казались такими знакомыми, но теперь они как-то теряли своё значение. Снова взгляд в небо, и он подумал, что, возможно, никогда не вернётся туда, в этот дом. Тем более, если Старк будет продолжать решать за него, как ему жить. В то же время он ощущал странную тяжесть на сердце и с каждым шагом всё больше осознавал, что эта свобода, к которой он так стремился, не принесла ему удовлетворения. Где-то далеко внизу, в здании, он знал, что Тони, возможно, смотрит на его исчезновение с той самой усмешкой, которую Паркер так ненавидел. Но, похоже, Питер не совсем понимал: Старку не нужен был просто ученик или тот, кто будет выполнять его указания. Ему нужен был кто-то, кто тоже может быть свободным. Тот, кто будет искать свои пути, а не идти по тем, которые прокладывает кто-то другой. Питер сидел на крыше, утопая в своих мыслях, когда вдруг почувствовал знакомое присутствие. Взгляд метнулся за спину, и сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Старк? Обрадованный, он даже на секунду забыл о всей тяжести того, что сейчас происходит. Как-то слишком легко в голове мелькнула эта мысль. Но, оглянувшись, Питер ощутил, как волосы на затылке встали дыбом. Не Старк. Перед ним стоял Квентин. Тот самый, кто когда-то был для него и дядей, и мужем тёти Мэй. Тот, кто вызывал нежелание жить, издеваясь и ломая всё внутри. Парень сразу почувствовал, как боль, как остриё ножа, пронизывает грудь. Квентин был тем, кто наносил травмы, далеко даже не только физические. Его ненависть, его странная одержимость Питером, которая когда-то так исподтишка разрушала его психику, не ушла. И вот он снова. Стоял там, где он не должен был быть. Стоял с тем самым выражением лица, которое Паркер хотел забыть. Он был избит. Грязный. Ощущения от него знакомы. Как это было тогда, когда Квентин так легко мог над ним издеваться и манипулировать, не оставляя надежды на то, чтобы выбраться. Мальчик не мог оторвать взгляда от его лица, не зная, что сказать. Слова застряли в горле. Эмоции, которые он столько раз прятал, вдруг всплыли с той жуткой очевидностью, с которой он бы и не ожидал. Какой-то кошмар, повторяющийся снова и снова. — Ты не должен быть здесь. Он всё ещё не мог понять, почему Квентин не отошёл, почему не исчез так же, как и раньше. Всё это время парень скрывался от себя, надеясь, что тот не вернётся. — Я скучал, мальчик мой. Бэк сделал шаг вперёд, его тень падала на Питера. Взгляд оставался всё таким же пронзительным, но теперь в нём был намёк на что-то большее, на некое знакомое и ужасающее желание. Питер почувствовал, как его тело напряглось, когда Квентин протянул руку к его плечу, почти в ласковом жесте, как когда-то давно. — Ты ведь не забыл, как мне не хватало тебя, Питер? — его голос был тихим, но проникновенным. — Не думаю, что ты можешь понять, что это значит для меня. Паркер чувствовал, как его грудь сжалась от страха, старые воспоминания вновь всплыли, словно нечаянно открытая рана. Его тело на секунду замерло, будто кто-то вырвал из него силы. Но в следующее мгновение всё изменилось. Паника, что охватила его в первый момент, мгновенно уступила место ярости. В глазах парня сверкнуло что-то бешеное. Его инстинкты не дали ему времени думать, не дали сдаться. Он резко отпрянул назад и, не раздумывая, выстрелил паутиной в старшего. Струя пронзила воздух, точно попадая в область груди, отбрасывая его назад с такой силой, что он едва не потерял равновесие. Питер не хотел ждать того, что будет дальше. Он снова метнулся, но на этот раз не просто отступал. Паутина уже тянулась к ближайшему зданию, и, сделав шаг вперёд, мальчик выстрелил ещё раз, чтобы прыгнуть как можно быстрее. Пронзающая паутина с лёгкостью втянула его в ночной воздух. Он скользил по улицам, его сердце билось быстро. Страх от того, что он сделал, и уверенность, что Квентин может преследовать, не отпускали его. Парнишка свернул за угол, не думая, что это был всего лишь временный отход. Что делать? Куда идти? Ночной воздух хлестал по лицу, оставляя после себя липкий, электризующий холод. Он скользил между домами, но в голове не было маршрута. Сердце всё ещё колотилось от адреналина, от ужаса, от понимания того, кого он только что увидел. Парень чувствовал, как внутри разрастается паника, грызёт изнутри. Он сделал всё, чтобы забыть, всё, чтобы стереть лицо из памяти, но стоило снова услышать этот голос — и всё разом вернулось. Он уже не прыгал — он сбегал. Ноги дрожали, дыхание сбивалось, но Паркер не позволял себе остановиться. Если он остановится — ему конец. Прыжок. Ещё один. Крыши мелькали перед глазами, пока он не нашёл достаточно высокий небоскрёб. В два прыжка он взмыл вверх, забрался повыше и осел, тяжело дыша. Руки тряслись. Он едва не отцепился, но в последний момент ухватился за край, зарываясь пальцами в холодный бетон. Бэк не мог быть там. Не мог быть. Не мог. Он запрокинул голову, пытаясь совладать с дыханием. Лёгкие всё ещё работали в бешеном ритме, кровь шумела в ушах. Ноги подкосились, и он почти рухнул на колени, тяжело дыша. Питер знал, что не может позволить себе быть ребёнком, каким был раньше. Но, чёрт возьми, почему он здесь? Почему он выжил? Мальчик резко развернулся, оглядываясь, будто ждал, что ещё немного — и Бэк появится из темноты. Улицы были пусты, но он физически чувствовал его присутствие. Ощущение липкого, удушающего ужаса, будто он снова оказался в той самой комнате, снова ловит на себе этот пронзительный взгляд, снова слышит этот мерзкий голос. – Питер, посмотри какой ты красивый, – проговаривал Квентин, держа мальчика за волосы перед зеркалом. Его лицо было окровавленным, а торс голым, полностью в синяках, – я люблю тебя. Питер сжал челюсть, пытаясь вытолкнуть все воспоминания. «Надо вернуться», — внезапно подумал он, и этот вывод ударил по нему, как молния. Паркер сбежал. Как трус. Оставил за спиной свой дом, оставил Тони, бросил всё, едва что-то пошло не так. И теперь был один. «Дурак». Но возвращаться просто так? Сказать: «Знаете, мистер Старк, я тут подумал и передумал убегать»? Тони просто убьёт его. Если, конечно, первым не доберётся Квентин. А вдруг Бэк уже добрался до Мэй? Вдруг нашёл её? Вдруг уже подверг опасности всех тех, кто рядом с Питером? Он рванул паутину, без раздумий устремляясь вниз. Пронёсся по улицам как молния, проскользнул по карнизу и, даже не приземляясь, метнулся в окно тёти Мэй. – Мэй! – выдохнул он, забегая в открытое окно. Она подпрыгнула от неожиданности. – Господи, Питер, ты чуть мне сердце не остановил! – он уставился на неё, широко распахнув глаза. Она сидела в кресле, закутанная в одеяло, с кружкой в руках. Живая. Невредимая. Всё как всегда. Но это не значило, что он мог расслабиться. Он уже вошёл домой, захлопнул окно и, прежде чем Мэй успела возмутиться, задёрнул шторы. – Питер? – насторожилась она. – Что происходит? Как ты здесь оказался? Что он, блять, скажет? «Тут всплыл мой бывший насильник, который был твоим мужем. Можно я у тебя посижу?» – Всё нормально, просто.. не знаю. Паранойя. Я так рад, что с тобой всё хорошо, – сдерживая слёзы, говорит парень, а после хватает её в свои объятия. Мэй нахмурилась, понимая, что что-то явно не то происходит в его жизни, но, к его счастью, расспрашивать не стала. – Ты ведь должен быть у мистера Старка? – Должен, но я не там. – Он звонил. – Конечно, звонил. – Как ты, Питер? Рассказывай, что происходит. Как ты оказался со Старком, как очутился здесь.. Питер глубоко вдохнул и резко отстранился от неё. – Мэй, не волнуйся, пожалуйста. Я обязательно вернусь ещё. – Питер, нет. Он подошёл к ней, быстро поцеловал в макушку и шагнул к окну. – Питер! – крикнула тётя, но даже не поняла, куда так быстро мог подеваться её племянник. Тело болело, пульс стучал в висках, дыхание сбивалось. Питер нёсся вперёд, преодолевая расстояние между крышами, чувствуя, как мышцы ноют от напряжения. В груди всё ещё горело от гнева, страха и этого чёртового ощущения беспомощности, которое он ненавидел больше всего. Но мысли оставались там — в той ночной тени, которая снова окутала его, сжимая, душа, затягивая обратно в кошмар. Старк был прав. Чёрт возьми, он был прав. Питер сжал кулаки, пролетая мимо рекламного щита, бежал от воспоминаний, от своей ошибки, от безумного осознания того, что Бэк выжил, что он действительно здесь, в этом городе, он искал его. Пальцы сильнее сжали паутину, выстреливая её к ближайшему зданию. Он резко сменил направление, вжимаясь в стену, словно надеясь, что растворится в ней. Попытался замедлить дыхание, но в груди бушевал пожар. Он выбрал самую высокую крышу поблизости и, едва переведя дыхание, сел, вытянув ноги. Воздух морозил лёгкие, пальцы дрожали, но он почти не замечал. Адреналин в крови спадал, уступая место чему-то гораздо хуже — осознанию. Он облажался. Опять. Квентин жив. Где-то здесь, в этом городе. Он не просто выжил — он знает, что Питер тоже жив. Знает, что Питер — Человек-паук. Старк предупреждал. Предупреждал, что его уход был неправильным. Но он упорно не хотел в это верить. А теперь, когда реальность вцепилась в него мёртвой хваткой, оставалось только одно — решить, что делать дальше. Он мог бежать. А мог отсидеться. Надеяться, что всё рассосётся. Но разве не этим он занимался последние пару лет? Он опустил голову на колени, зажмурился. Тони. Неизвестно, почему именно сейчас это имя пронеслось в голове, но, чёрт, Паркер почти готов признать то, что нуждается в нём как никогда больше. Представил, как тот стоит у себя в мастерской, скрестив руки, с этим вечно уставшим, но всё равно цепким взглядом. И что он скажет, если Питер вернётся? «Я же говорил». Что, если он не справится с Бэком? Что, если снова окажется в том же аду, где не мог вырваться, где не мог убежать, потому что знал: он найдёт его?

***

Мальчик не знал, сколько прошло времени. Минута? Час? День? В глазах всё теряло очертания, границы размывались, и он сам будто растворялся в этой липкой, удушающей пустоте. Но звук ремня — этот короткий, хлёсткий щелчок, от которого холод пробегал по коже, — всё ещё стоял в ушах. Он был там. Снова. Не здесь, не на крыше, не в реальности, а там — в той комнате, где не было спасения, не было никого, кроме Квентина и его улыбки — той, от которой хотелось вырвать себе глаза. — Питер, — голос, который вызывал леденящий ужас, звучал мягко, почти заботливо. — Ты так вырос, стал ещё красивее. Паркер зажмурился, но это не помогло. Тепло дыхания на его щеке, лёгкое касание пальцев к виску — Бэк никогда не спешил. Никогда не бил сразу. Сначала было это. Ласковые, мерзкие жесты, которые ломали изнутри хуже, чем синяки и ссадины. — Помнишь, как было раньше? Квентин шагнул ближе, и Питер знал, что нужно встать с лежачего положения, вырываться, но тело не слушалось. Мышцы сковало параличом, сердце било в рёбра, пытаясь вырваться наружу. — Ты был послушным. А сейчас думаешь, что можешь просто уйти? От меня? Старший ударил его. Не ремнём — пока нет. Ладонью. По лицу. Не сильно, но достаточно, чтобы мальчик наконец задышал, глотая воздух судорожными, короткими вдохами. Питер не мог вырваться. Не сейчас. Он снова был тем, кто боялся дышать, чтобы не разозлить мужчину. — Пожалуйста, Бэк.. — Просто Бэк? — Мистер.. мистер Бэк. — Вот так лучше, — Квентин наклонил голову, изучая его взглядом, почти ласково, если бы не тот огонь в глазах, от которого мальчика выворачивало наизнанку. — Всё равно что-то не так, да? Тебе не нравится? Он медленно провёл пальцем по его щеке, словно приглаживая место удара, а после вдруг сжал подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Блять, ты провоцируешь меня даже в таком возрасте. Питер зажмуривается, дёргается, пытается отстраниться, но Бэк держит крепко так, что пальцы врезаются в кожу, оставляя багровые следы. Он открывает рот, но ничего не выходит. Воздуха не хватает, лёгкие сжаты, грудная клетка ходит ходуном, как у загнанного зверька. — Ты мне обязан, — обрывает тишину мужчина, чуть склоняя голову, точно разглядывая младшего, словно проверяя, насколько глубоко он всё ещё его собственность. — Ты это понимаешь, верно? Он тянет его за подбородок, поднимает лицо, заставляя смотреть прямо в эти пустые, холодные глаза. — Скажи. Питер молчит. Не потому, что не может говорить, а потому, что если скажет — всё. Если скажет, то признает, что Квентин был прав. Что он действительно никуда от него не делся, не вырвался, не сбежал. Бэк замечает эту борьбу. Чувствует её, впитывает, наслаждается ей. Он прижимается ближе. — Я же знаю, что ты скучал. Тебе нужно лишь признать. Рука медленно скользит вниз, к горлу, ложится на шею, едва сжимая. Не душит, сейчас не станет. — Пошёл нахуй, — выдавливает он, резко, срываясь на шёпот. И этого хватает. Квентин резко хмурится. Пальцы сжимаются сильнее, словно он собирается ударить, но не делает этого. Не сразу. Сначала просто изучает его взглядом. А на потом вдруг усмехается. — Ладно, если ты забыл наше времяпровождение, придётся напомнить тебе. Рука на горле сжимается чуть сильнее, но не настолько, чтобы причинить такую боль, которая была раньше, — только чтобы напомнить. Показать, кто здесь главный. Питер знает этот момент. Знает, что будет дальше. Сначала мягкость, липкое притворство, обещание, что всё будет хорошо, что он просто должен подчиниться, а после.. Он дёргается, резко, вкладывая в рывок всю оставшуюся силу, но Квентин даже не шелохнётся. Только сильнее сжимает его шею, чуть наклоняя голову, точно восхищаясь этим последним всплеском сопротивления. И тогда Паркер действительно понимает, что снова вернулся в это. Да, он мог бы дать отпор — если бы мир был честнее, если бы возраст что-то значил, если бы его тело не предавало его при первой же возможности. Но Бэк сильнее. Бэк был спортсменом, Бэк был военным, Бэк был мужчиной. Всегда был, всегда будет. Такая природа вещей: есть те, кто ломает, и те, кого ломают. — Сколько раз мы проходили через это? Сколько раз ты пытался сбежать? — он медленно проводит пальцем по его ключице, почти ласково, но от этого прикосновения у мальчика всё внутри выворачивает. — Скажи, Питер, ты скучал? Питер зажмуривается. Сжимает зубы. Он не ответит. Не скажет ни слова. Не даст ему ничего. Но это не имеет значения, Квентин не ждёт ответа. Он исследует его с головы до ног, как голодное животное, и замечает деталь на его руке. — Так вот в чём дело? Кинул Бэк презрительный взгляд, как только снял собственноручное изобретение Паркера, а после безжалостно кидает его об землю, заставляя разбиться. Он дёргается, страшно и небрежно. Он только что потерял то, чем так гордился. — Я.. сам его сделал. Мужчина вдруг резко дёргает его за волосы, заставляя вскинуть голову. — Ты не изменился. Старший встаёт со своего места и удовлетворительно смотрит на лежачего мальчика, который не может пошевелиться, даже несмотря на то, что ему ничего не мешает. Потому что боится. Потому что мужчина снова чувствует свою власть над ним, снова чувствует, что может распоряжаться как хочет. Тут-то он начинает снимать ремень. — Пожалуйста, — шепчет Питер и отползает так далеко, насколько может. — Нет! Мальчишка захлёбывается криком, когда металл чиркнул по затылку, оставляя жгучую, мокрую полосу. Ещё один. Ещё. И ещё: по спине, по рёбрам, по дрожащим ногам. Боль прожигала насквозь, заставляя выгибаться, ловить воздух рваными вдохами. — Мы могли обойтись, блять, без этого, но ты сам напросился, понимаешь? Ты вынуждаешь меня. Замах — короткий, без предупреждения, и ремень срывается вниз, рассекая воздух, впечатывается в бок горячей, огненной вспышкой. Кожа вспыхивает болью, тонкая, чувствительная, слишком уязвимая для таких ударов. Мышцы вздрагивают, дыхание сбивается, и Питер застывает в паническом ожидании следующего. — Я слишком долго ждал, чтобы просто отпустить тебя. Он наваливается сверху, его вес прибивает к полу, и кудрявого выворачивает от чужой близости, от липкой, удушающей уверенности, с которой тот берёт то, что хочет. Квентин тянется к его губам, хочет почувствовать, ощутить, попробовать, но Питер — быстрее. Вжимается лицом в его воротник, дышит коротко, сбито, прячется, хотя знает, что это не поможет. И Бэк считает это трогательным. Умилительным. Он даже смеётся, удовлетворённый, довольный, и в этом смехе — снисходительность, почти нежность. А Паркера тошнит. От его дыхания, от голоса, от рук, что жмут. От всего, что делает его беспомощным. И если бы у него был нож, он бы вспорол ему живот. — Можно мы не будем? Пожалуйста, пожалуйста, мистер Бэк. Умоляю вас. Мне очень больно. Он не врёт. Бэк знает это. И ему нравится. Он хватает обе его руки — одной своей, заводит их ему над головой. — Я люблю тебя. Паркер молчит, отводя взгляд. Это почти скучно. Почти обыденно. Словно повторяющаяся сцена из дешёвого, заезженного фильма, где диалоги — предсказуемы, а развязка — очевидна ещё до первой реплики. — Питер, не заставляй меня повторять, я, блять, люблю тебя. На этих словах он разжимает пальцы, но это не милость — это просто передышка. Мгновение спустя он уже хватается за ворот толстовки, встряхивает резко, нетерпеливо, будто хочет вытрясти из него хоть какую-то реакцию. Но парень только сжимается, судорожно сглатывает, стирая слёзы. Он не даст ему большего. Не даст унизить себя ещё сильнее. — Скажи «Я люблю тебя тоже, папа», — Квентин рычит, теряя остатки сдержанности, — скажи хоть что-то, ты, сука. — Убей меня. Тишина. Бэк отстраняется, переводит взгляд на него, и в этом взгляде нет злости, нет раздражения — только что-то голодное. Словно это не ответ. Словно это — лучшее признание в любви, что он когда-либо слышал. — Я убью тебя. — Это не было угрозой, это было обещание. Он делает паузу. Потом кривится в улыбке, выдыхает: — Сними одежду. Ради папы.