Детские руки – взрослые ошибки

Звук удара разрывает тишину, как выстрел. Если бы не реакция Бэка, Паркер не понял бы, что что-то произошло. Стальной взгляд выхватывает из полумрака силуэты, и то, что он видит, заставляет его скулы сжаться так, что зубы заходят ходуном. Он знал, что найдет здесь что-то ужасное. Знал, но, чёрт, не был готов к этому. На земле Питер. Затравленный, сжимающийся в себя, с лицом, вымазанным слезами и кровью, с искажённым болью выражением, которое он никогда не должен был носить. Над ним Квентин. Наклонившийся, с отвратительной ухмылкой, с ладонью, зажимающей мальчику горло. Тони слышит его голос низкий, тянущий, с медовым послевкусием манипулятора. Бэк оборачивается – в следующий момент его отшвыривает назад с силой, которую обычный человек бы не пережил. Он не падает, нет, – его швыряет в сторону. Отбрасывает с такой мощью, что, врезавшись в вентиляционную трубу, он слышит, как у него что-то хрустит. Возможно, это рёбра. Возможно, его чертово достоинство, которое он успел выстроить за эти годы. Он ударяется о край крыши, захрипев, а Питер едва успевает вдохнуть, прежде чем его руки, свободные, трясущиеся, инстинктивно хватаются за горло. Ремень валяется рядом, и его кожа всё ещё горит в местах ударов, но сейчас он не чувствует боли. Не успевает. Потому что прямо перед ним стоит Тони. Он смотрит на него – это не злость. Нет, злость – слишком мягкое слово. В этом взгляде что-то куда глубже, что-то, от чего даже Питеру хочется сжаться в комок. Он не видел его таким. Не видел таким в живую, когда они ссорились, не видел его таким на телевидениях. Квентин моргает, пытается встать, но тони поднимает руку – и репульсорный заряд снова врезается в него, вжимая обратно в бетон. Кровь течёт из разбитой губы, но это последнее, о чём питер сейчас может думать. Он дрожит. Пальцы всё ещё сжаты в кулаки, ногти впиваются в ладони. – Ты, Бэк, дрянь. Грохот шагов — тяжелых, быстрых. Нет, не шагов, а удара. Удара ногами в ребра, со всей силой, с расчетливой, методичной злостью. Тони даже не смотрит, куда бьет. Он просто делает это — с той ледяной безжалостностью, которой раньше, возможно, и не думал, что способен обладать. Старк не ощущает собственного тела, просто движется — резко, как выпущенная пуля, и в следующий миг Квентин оказывается под ним. Мужчина не успевает понять, что произошло. Только осознает, что в лицо ему врезается кулак. Раз, второй, третий. Кровь льется — теплая, липкая, пропитывает костяшки пальцев тони, но он не останавливается. Он понимает, что еще несколько ударов — Бэк больше не поднимется. И это его устраивает. — Знаешь, что меня раздражает? – Произносит Старк, вытягивая его лицо ближе к своему, – что такой кретин, как ты, думает, что Паркер – его собственность. Он ловко перехватывает его за волосы — жест не столько боевой, сколько унизительный, бытовой почти, как если бы приказывал псу — безо всякой паузы, без малейшего промедления вжимает лицо Квентина в бетон, с таким хрустом, что на секунду становится неясно: это треснуло покрытие или что-то внутри черепа. Тони, впервые за чертову вечность, чувствует отвращение не к себе, не к привычному железному человеку, а к тому, кто сейчас корчится под ним, беспомощный и отвратительный до дрожи в пальцах. — Угадай, что, сука? Ты ошибся. Квентин что-то лепечет — жалкое, бессвязное, с хрипами, будто язык его предал, как и всё остальное тело, — но старк не слышит. Вернее, не хочет. Просто вновь заносит руку, и снова, и ещё — пока не происходит сдвиг, почти неуловимый, почти вне плоскости боя. Это не звук, не зов, не удар. Это Паркер. Он сжимается, как зверёныш, застигнутый в капкане, скрючившийся в беззвучном протесте, будто сам пытается раствориться, исчезнуть. А глаза, эти несносно честные, юные глаза — смотрят на него с той же смесью ужаса и отвращения, с какой совсем недавно смотрели на Квентина. И тогда Тони поворачивает голову. И тогда он понимает. Паркер боится. Но не Квентина. Его. Старк замирает. Медленно — как человек, ощутивший, что держит в руке не оружие, а собственные кишки, — разжимает пальцы. Молчит. Только дышит. Долго. Мучительно. Будто в груди вдруг стало тесно от самого себя. — Пит. Пит не реагирует. Он застывает. И вот сейчас, словно в одно мгновение, Тони всё осознаёт. Он не победил. Он мог бы смять Квентина, разбить его лицо, переломать кости, сотрясти его тело, мог бы убить, если бы он этого хотел, — но всё это не имело бы значения. Потому что Питер всё ещё здесь. Он не исчез. И этот голос, тянущийся из глубины, отзывается не в ушах, а в самой душе. Это единственная битва, которую Старк может проиграть. Он встаёт медленно. Отступает от квентина, но взгляд его не отрывается от паркера. И вот, как последняя ниточка, он делает то, что действительно имеет значение. Садится перед ним на колени. Больше нет угроз. Нет железной маски. Нет этой холодной силы, что обычно давит с каждого слова. Только тишина, тянущаяся между ними, небрежная забота в его движениях. — Пит, — его голос едва слышен, но он всё равно проникает туда, где это важно. Питер дергает плечами, будто звук его имени — это что-то, что он не может принять. Он молчит. Не отвечает. Его дыхание — как порывы ветра, слишком быстрые, слишком поверхностные, как будто страх всё ещё держит его в тени. — Всё кончено, — говорит Тони, и становится мягче с каждым словом, будто пытается согреть этот лед, которым окутан парень. — Пит, посмотри на меня. Это не приказ, не требование, не просьба. Это мольба. Паркер ощущает, как его сердце продолжает бешено колотиться, как всё внутри него требует выхода, как тошнота подступает к горлу, сжимая его изнутри, но тогда, на какое-то мгновение, Тони касается его лица. Не грубо, даже не с требовательной властью — просто осторожно, будто не нарушая тонкую грань между ними. И вот, наконец, его взгляд встречается с глазами Старка. В этих глазах нет ни тени осуждения. Только ярость. Такой глубокий, выжигающий до костей гнев — но не на него. Никогда не на него. — Это.. — Мальчик срывается, слова не ложатся в строку, голос дрожит, он не может больше удержаться. Тони чуть сильнее сжимает его плечо, не сводя взгляда, как будто пытаясь вклеить в его душу эту простую истину. — Ты в безопасности, — произносит он. Питер даже не понимает, что это может значить. Понятия не имеет, каково это — быть в безопасности. Здесь и сейчас он не ощущает её, никогда не ощущал. И всё равно, в этот момент, тони, будто понимая, что больше ничего не может сказать, аккуратно притягивает его к себе. Только молчаливо, позволяя Питеру уткнуться лбом в его плечо. И тогда всё рушится. Питер цепляется за него, как за единственную опору, как за спасательный круг, и вот, как никогда, начинает рыдать. Рыдает так, что воздух не успевает за ним, что его тело пружинит в каждом всхлипе, что он вжимается в рубашку Тони, цепляется за неё всеми силами, будто это единственное, что даёт ему хоть какой-то смысл. Старк не шевелится. Не пытается остановить его, не сует слова успокоения — не «всё хорошо», не «потерпи». Потому что всё не хорошо. Никогда не было. И он знает это, он позволяет питеру вырвать из себя всё, что он так долго держал внутри — всё, что копилось годами, что сидело в его коже, что резонировало в каждом движении, в каждом слове. Он просто держит его, не давая уйти, не отпуская. И за это, в этом моменте, когда питер, наконец, может быть слабым, не останется следов. Ни от ударов, ни от боли, ни от всего, что не давало ему жить. Старк медленно, почти с робостью, поднимает руку, будто не желая нарушить хрупкость момента, и осторожно, аккуратно проводит ладонью по спине парня. Не гладит — скорее, касается, как если бы давая ему возможность отстраниться, если он этого захочет. Питер не отстраняется. Наоборот, вжимается ещё сильнее, и это так неожиданно, что у тони перехватывает дыхание. Он не знает, как реагировать на это, потому что в этом есть что-то болезненно знакомое — будто Питер, в своей сжатой, хрупкой позе, внезапно становится тем, кто теперь держит его. — Всё в порядке, — говорит Тони тихо, почти машинально, не осознавая, что его слова сами себе противоречат. Но Питер будто не слышит. Да и кто бы слушал, когда в голове шумит только одно — ужас, въевшийся в кости страх? Когда каждое слово воспринимается как приказ, как что-то, с чем нельзя спорить, с чем нельзя не подчиниться? Его тело продолжает трястись, судороги прокачиваются по его нервам, но Тони не двигается. Он просто остаётся рядом, не торопится. Ждёт, пока рыдания прекратятся, пока дыхание снова станет ровным, пока парень не почувствует, что он снова может хоть немного владеть собой. Питер продолжает всхлипывать, словно выжатая тряпка, словно каждое движение — шаг в бездну. И всё же, в какой-то момент, Старк замечает, как дыхание мальчика становится чуть глубже, как судорожные вздохи переходят в слабое, уставшее сопение. Он чувствует, как пальцы Питера всё ещё крепко цепляются за рубашку, как он прячет лицо на его плече, будто боится, что если отпустит, если отстраняется хоть на сантиметр — всё снова начнётся с самого начала. — Я не хочу идти домой, — наконец выдавливает он. Голос как остриё, сорвавшийся, но всё равно непоколебимый, словно он сам не совсем верит в свои слова, но тем не менее решается на них. Тони моргает. Не хочет? Ещё день назад он бы продал душу, чтобы вернуться туда, но вот, теперь, он понял слишком много. Вдруг осознал, что дом — это не про укрытие, не место, где можно затихнуть. Это клетка, с которой его слишком долго не выпускали. Воспоминания, тени, старые ужасы — всё это там. Старк, не спеша, кивает, и Питер, даже не видя этого, ощущает, что между ними возникло нечто важное, что могло бы быть произнесено словами, но они молчат. Замирает, пытаясь скрыть внутренний страх, боясь услышать осуждение — сейчас ему скажут что-то из разряда: «Будь мужиком» или «хватит быть ребёнком», как если бы его чувства были слабостью. Но Тони не произносит ничего из перечисленного. — Хорошо. — Просто.. хорошо? — Не то чтобы я стремился бросить тебя одного после этого дерьма. — Будете смотреть на меня так, будто я самый несчастный на свете? — Если ты прямо сейчас скажешь мне, что это не так, я не поверю, — лениво отвечает Тони, но его голос лишён насмешки. Питер закатывает глаза, но его губы слегка дрожат, не в улыбке, а в слабости, в том ощущении облегчения, которое появляется только после долгого давления. — Вы всегда были таким раздражающим? Тони цокает языком, и его ответ звучит почти с сарказмом. — Я бы мог спросить то же самое, но мой мозг ещё переваривает тот факт, что ты каким-то чудом не умер. Паркер выдыхает коротким, нервным вздохом, который тянется скорее от бессилия, чем от смеха, и тут же сжимает зубы, как будто не позволив себе почувствовать даже малейшее облегчение. — Вы отвратительный, — выдавливает он, натянуто, без яростной злости, но с оттенком какого-то ужаса, будто понимая, что это его последняя защита. — Знаю, — легко соглашается Тони. На крыше всё ещё пахнет кровью. Квентин лежит в нескольких метрах, его дыхание — тяжёлое, хриплое, его душа уже давно покинула это место. Питер не может и не хочет смотреть на него. И Старк это замечает, но не говорит ни слова. — У тебя есть два варианта, — вдруг, без малейшего колебания, произносит он. На крыше только они и только они решат, что будет дальше. — Мы уезжаем отсюда, ты приводишь себя в порядок, а я.. — Вы.. уедете? Он замолкает на мгновение, но затем решительно кивает, будто сделав свой выбор. — А я останусь с тобой всю ночь. — А второй? — Забудь.

***

Они заходят внутрь. Свет мягко разливается по просторному холлу, но Питер едва это замечает. Слишком устал. Слишком вымотан. Мышцы всё ещё дрожат, ладони липкие от пота, а тело чувствует себя так, будто его выжали. Будто он тряпичная кукла, которую слишком долго тискали в жёстких руках, растягивая во все стороны. Тони шагает вперед — уверенно, быстро, будто всё так и должно быть, будто это не ночной кошмар, а просто ещё один грёбаный день. Питер не успевает даже подумать о том, куда идти, как его пальцы снова судорожно сжимаются в кулак — слишком привычная защита, слишком естественная реакция. Он чувствует, как что-то тянет под рёбрами, но даже не пытается понять, что именно. — Господи, Тони! — Раздается громкий голос из-за угла. Быстрые шаги, звон каблуков по мрамору и Паркер замирает. Вирджиния. Она появляется перед ними, гневная, взъерошенная, с такими глазами, будто вот-вот взорвётся. Рыжие волосы растрёпанные, на плечи накинут халат поверх пижамы, но это её совсем не волнует. Она выглядит так, будто её резко выдернули из сна, выкинули в пустоту и заставили разбираться со всем этим одной. – Ты, блять, издеваешься? Старк не успевает и рта открыть, как она продолжает: – Ты исчез. Ночью. Без предупреждения. Я просыпаюсь – тебя нет. Звоню – не отвечаешь! И только сейчас ты приходишь домой, весь в крови и.. Она резко осекается, переводя взгляд с Тони на Питера. И вот теперь Питер чувствует себя совсем паршиво. Поттс замирает. Её глаза расширяются, дыхание срывается, но она даже не замечает этого. В комнате на секунду воцаряется звенящая тишина, и Паркер чувствует себя так, будто его засунули в раскалённую клетку. Он снова не знает, куда себя деть. Не знает, как двигаться, как дышать, как не выглядеть так, будто он только что вылез из-под чьей-то ноги. Он ведь именно таким и выглядит, да? – Боже мой, – выдыхает Пеппер, делая шаг вперёд, – Паркер? Он хочет, чтобы это всё не было реальным. Хочет, чтобы никто не смотрел на него так, как сейчас смотрит эта женщина. Тони едва заметно шевелится, будто готов перехватить разговор, но Пеппер вдруг сокращает между ними расстояние, медленно и осторожно, как если бы перед ней стоял не человек, а раненый зверь, которого нельзя спугнуть. – Ты в порядке? — Спрашивает она, и Питеру захотелось засмеяться. Истерично и не совсем весело. Нет, он не был в порядке. Старк чуть отступает в сторону, позволяя ей подойти ближе, но Паркер тут же напрягается. Не потому что боится её – нет, просто в голове всё ещё слишком громко шумит. Он не хочет, чтобы к нему прикасались. Не сейчас. Может, никогда. Она переводит взгляд на Тони. – Ты.. – Её голос дрожит, – Ты это сделал? – Не он. И этих двух слов достаточно. – Ты хочешь чего-нибудь? Воды? Поесть? Мужчина переводит взгляд на парня, чуть склоняет голову, будто спрашивает: «Ну?» – но Паркер всё ещё не может заставить себя что-то сказать. Тони кидает на младшего взгляд, замечает, что все это не было сильно хорошей идеей. Опускает голову, будто не должен был давать ему выбора насчёт ухода. Должен был удержать, хоть и силой, по крайней мере, так бы он смог уберечь. Тут он наконец кидает короткий жест в сторону лестницы на второй этаж. – Иди в душ. И Питер кивает. Просто кивает. Как только его шаги больше не отдаются эхом, пеппер резко разворачивается к тони и несильно кулаком бьёт в грудь. – Ты кретин. Самый настоящий кретин. – Спасибо. – Ты должен был сказать мне! – Мне нужно было найти его. Поттс сжимает губы. Пальцы её всё ещё дрожат, но теперь уже не от злости, не от страха, а от чего-то другого, невыносимого чем все эти чувства вместе взятых. От чего-то, что она не хочет раскладывать по полочкам, потому что даже сама мысль об этом кажется неправильным. Но, чёрт возьми, тони никогда не шёл к ней, когда она чувствовала себя дерьмов. Он мог привезти подарки, устроить ужин, он мог сделать всё, кроме одного – просто быть рядом. Без шума. Без лишних слов. Без этого непривычного, болезненно-сильного желания защитить. — Ты нашёл его, — выдыхает она, сжимая ладони в кулаки, — Ты мог умереть, Тони. — Не мог. — Мог, — её голос дрожит от осознания, что всё могло пойти по другому сценарию, — Ты не железный, ты это знаешь? Ты человек, который исчез ночью и вернулся весь в крови. — Не в своей. Пеппер моргает. Медленно, и вдруг закрывает лицо руками. Тони слышит её неровное дыхание, видит, как напрягаются плечи. — Ты его убил? Старк сжимает челюсть. — Нет. — Но хотел? Он не отвечает. — Боже, Тони.. — Он жив, — тихо говорит Старк, но это звучит скорее как сожаление. — Питер в порядке? — Нет. Она и не ждала другого ответа.

***

Питер стоит под горячей водой уже больше двадцати минут. Она обжигает, размывает кожу, но даже этого мало. Ему хочется содрать с себя всё — не только грязь и кровь, но и прикосновения, воспоминания. Но и самого себя. Его трясёт. Он закрывает глаза, судорожно вдыхает, но даже тогда перед ним всё ещё стоит этот крупный, грязный силуэт. Даже сейчас он чувствует его дыхание. Даже тогда, когда вода льётся на лицо, он слышит этот голос. «Ради папы».

***

Он не знает, сколько прошло времени, но этого достаточно, чтобы вирджиния, наконец, выдохнула. Достаточно, чтобы он снова почувствовал собственное тело. Достаточно, чтобы кровь на руках окончательно засохла, впиталась в кожу. Тони встаёт. — Я пойду к нему. Ей хочется сказать «нет». Ей хочется остановить его, потому что это не было честно. Ей не меньше хочется присутствия Тони рядом. Ей нужно, чтобы он остался, но она не говорит. Мальчик ни в чём не виноват. – Иди. Старк чуть наклоняет голову, будто прислушиваясь. Не к ней. К себе.

***

Дверь в ванную приоткрыта. Тони мягко стучит в неё костяшками пальцев. — Пит? Тишина. — Могу войти? Всё ещё ничего. Старк ждёт ещё пару секунд, прежде чем решается толкнуть дверь. Питер стоит у раковины. На нём свободная футболка, которую он, видимо, нашёл в одной из гостевых комнат, и спортивные штаны, сползающие с талии, потому что они явно не его размера. Его волосы всё ещё влажные, плечи напряжены, а пальцы белеют от того, как сильно он вцепился в край раковины. Тони молчит. Он должен сказать что-то, но не может. Мозг услужливо подкидывает ему все возможные вариации — что-то успокаивающее, может.. Что-то из разряда: «ты молодец» или «тебе лучше прилечь», но он ни за что не произнесёт это. Не сейчас. Он просто смотрит. И Питер.. Чертовски отвратительно, но выглядит очаровательно. Неправильное слово. Неправильное, глупое, абсолютно неуместное, но оно проносится в голове с такой очевидностью, что Тони дёргает пальцами, будто сам себя пытается одёрнуть. Будто сам себе приказывает не думать об этом. Паркер стоит перед зеркалом, бледный, напряжённый, с взъёршенными и всё ещё мокрыми волосами. Губы у него красные, покусанные — будто он пытался сдержать себя, когда никто не видел. Одежда великовата, но это лишь делает его ещё более.. Грёбаным. Он кажется таким молодым. Уязвимым. Тони сглатывает. Что он точно знает — Питер, в этот момент, выглядит так, что в нём нельзя не утонуть. Что-то в его лице, в том, как он слишком долго не поднимает глаз, как его плечи подрагивают, как вода стекает по вискам — это всё задевает Тони там, где он не был готов. Парень едва заметно дёргается и тогда, наконец, поднимает взгляд. Глаза у него — большие, уставшие, будто он не спал неделю. И в этот момент Старк приходит в себя. Он встряхивает головой, делает шаг назад. Так резко, что ноги ударяются о плитку. — Я думал, вы ушли. — Я обещал остаться. — Обещания для дураков. Тони делает шаг вперёд, осторожно, будто боится спугнуть его. – Как ты? — Отвратительно. – Питер выдыхает, наконец, поднимает голову, встречаясь с ним взглядом через зеркало, – Что мне теперь делать, мистер Старк? — Хочешь честно? — Нет, соврите мне. Старк усмехается, но в глазах у него мягкость. — Останься у меня. Парень не сразу понимает, что именно в этих словах выбивает его из равновесия. Не сам смысл. Не предложение. Не то, что теперь ему есть куда пойти. А то, как это звучит. Как это висит в воздухе между ними — мягко, напряжённо, с чем-то, что он не в силах расшифровать. «Останься у меня.» Паркер выпрямляется. В зеркале отражается его собственное лицо — усталое, всё ещё влажное, в размазанных по скулам отблесках воды. Глаза в тени. Губы чуть дрожат, хотя он их не кусает. Но он не смотрит на себя. — Это не вариант. Тони закатывает глаза и наконец заходит в ванную. Прислоняется к дверному косяку, скрещивает руки на груди. — Вариантов у тебя сейчас, Питер, нет. — Мне нужно домой, даже если не хочу. — Нет. Не нужно. — Тётя Мэй.. Не успел закончить Паркер, как: – Я позабочусь об этом. Парень мотает головой. Ему не нравится это. Ему не нравится всё, и этот разговор, и эта ночь, и этот липкий, въевшийся в кожу страх. Всё слишком неправильно. Он должен сказать что-то ещё, возразить, доказать, что может сам о себе позаботиться, слова застревают в горле, и в этот момент тони медленно подходит ближе. — Пит, я не хочу, чтобы ты был один. Питер зажмуривается. Блять. — Это не ваше дело. Тони вздыхает, проводит пальцами по виску, будто может стереть этим жестом накопившееся за ночь напряжение. Из-под ресниц на него смотрят недоверчиво и настороженно — не взгляд, а заноза под кожу. Паркер стоит сгорбившись, будто в нём ещё сохранились все удары и слова, от которых он так и не успел сбежать. Будто если он распрямится, то всё снова захлестнёт его, выкинет в ледяную воду. Старк чувствует, как что-то в нём щёлкает. Он делает шаг вперёд — короткий, решительный, просто чтобы не оставить парню шанса отступить. Питер сразу же напрягается, сжимает пальцы, но остаётся стоять на месте. И это уже хорошо. Это даже победа. — Почему ты всегда такой неподатливый? Мальчик дышит глубже, чем должен. Выдыхает медленно, пытается убедить себя, что всё нормально. Неубедительно. — Не ваше дело, — повторяет он, но голос у него уже не такой твёрдый. Мужчина хмыкает, качает головой, но не смеётся. Вместо этого он берёт Питера за подбородок — не грубо, не резко, но так, что у того не остаётся другого выбора, кроме как посмотреть на него. Глаза у парня покрасневшие, слишком честные, слишком живые. Почему-то, это не напоминает ему Квентина. Это было далеко от Бэка. Намного. — Пойдём. — Я не.. — Питер. Питер замолкает. Он просто смотрит на него, и в этом взгляде что-то такое, что старку приходится заставлять себя дышать ровно. Глупо, отвратительно глупо, но тони ловит себя на том, что ему хочется провести большим пальцем по его скуле, проверить, насколько горячая у него кожа. Убедиться, что он настоящий. В комнате пахнет паром и чем-то тёплым. Питер продолжает смотреть на него снизу вверх, и Тони отчётливо понимает, что сейчас — вот прямо в эту секунду — он может сделать что-то непростительно неправильное. Ему достаточно только податься вперёд. Достаточно просто коснуться его. Старк выдыхает. Опускает руку. Делает шаг назад. — Иди спать. Паркер медлит. Моргает, медленно, будто возвращаясь из какого-то тягучего, мутного сна. — Я.. — Тебе нужно спать, — твёрдо повторяет Тони, не давая ему шанса на возражение. — Да пошли вы. Он не злился на Старка — не мог. Скорее на себя. На своё грёбанное тело, которое никак не могло перестать трястись. На своё сердце, которое, кажется, билось не в том ритме. Старк только ухмыльнулся. После вдруг протянул к нему руку, касаясь ладонью затылка — легко, тепло, почти утешающим жестом. Паркер вздрогнул, но не отстранился. Просто стоял и чувствовал, как его волосы липнут к коже, а дыхание сбивается. Чёрт. Чёрт. Это был самый ненужный, самый неправильный момент для того, чтобы снова почувствовать этот тёплый ком в животе. Это был самый отвратительный момент, чтобы, блять, так реагировать на одно только прикосновение. Он не уверен, что тони понимает. Может, да. Может, нет. Но его рука остаётся на затылке ещё несколько секунд, а потом он мягко тянет парня к себе, легко, без напряжения. И Питер вдруг упирается лбом ему в плечо. Его снова начинает трясти. — Теперь ты будешь в порядке. Паркер дёргается. Не потому что не хочет слушать — скорее потому что не знает, как слушать. Не знает, как принять эти слова, как прожить их и не обжечься. Старк чуть сильнее сжимает его затылок. Пальцы скользят в мокрые волосы, задерживаются там, будто только это не даёт ему самому поехать головой. Питер делает глубокий вдох. И только сейчас понимает, что Старк пахнет кровью. Не своей, но от этого не легче. — Пойдём, — говорит тот. И Питер кивает. Он не говорит, что больше не хочет быть один. Тони и так это знает.