Не сотвори себе кумира

"Не сотвори себя кумира" — гласит Библия. Но Фёдору плевать на Библию. Ему плевать на ветхий завет, на десять заповедей, на Евангелия от Матфея и Марка. Ему плевать на всё, кроме Андрея. Пиро — гений господень, помазанник божий. Он наделён особой силой слагать буквы в слова, слова в предложения, а предложения в тексты, и такие тексты, что в жилах кровь стынет. Его голос — ангельский речи — лелейны, в словах — истина. И Букер охотно в это верит. Верит, и в гениальность, и в непогрешимость Андрея, и в то, что только ему доверяет свою праведную душу. Что только его Пиро садит рядом с собой на колени, только его шёпотом хвалит, только ему позволяет благоговейно целовать костяшки и только его в ответ целует. Сначала в лоб, потом в подбородок, а после в щеки, в левую и правую поочерёдно. Это словно извращенный обряд крещения, и Федор соврёт, если скажет, что ему не нравится. Нравится и очень. Он растворяется от чужих легких касаний, редких взглядов, мягких улыбок — от любых действий в свою сторону. Ведь это Андрей... Букер не замечает, как Фёдорович начинает расстёгивать его рубашку (единственную в гардеробе, которую надевает, только из-за комплемента Андрея в её сторону), тянет на себя и целует. Это, на первый взгляд, развратное действие с Пиро выглядит целомудренно и ни капли не пошло. Наоборот. Игнатьев, как будто касается губ ангела, столь невинного и непорочного создания, что двигать его к чему-то более смелому, распутному кажется грехом. Тем более, Андрей сам тянул его к себе не только чтобы целоваться. Пиро оставляет засосы на чужой светлой коже. Они наливаются красным и фиолетовым. Сходить такие будут неделю. А может и больше... Фёдорович любил кусаться, но сам не разрешал оставлять на себе следы. Это и верно. У праведника должна быть чистая кожа. Такая же как его душа. Букер вообще позволял Пиро больше, чем нужно было бы. Андрей его учил, одевал, редактировал тексты, рассказывал, как "нужно" и как "нельзя". Словно Пигмалион, он лепил из Федора свой идеал. А Игнатьев и не против. Словно глина он расплывается между чужих ног, как только Пиро кладёт свою руку ему на голову. Парень поднимает взгляд вверх. Андрей с нежной любовью смотрит на Букера, улыбаясь. Правильно говорят — глаза зеркало души. Один глаз у него светится голубым небом, другой огоньком в бескрайнем лесу. Свобода и загадочность — вот его главные черты. Фёдор, не отводя взгляда, смотрел в чужие глаза. Смотрел и наглядеться не мог. Они звали за собой, тянули к себе, и как бы ни было банально, в них хотелось тонуть. Тонуть в омуте чужой ангельской любви. Букер млеет, когда Андрей начинает гладить его щеку, веки сами вниз опускаются, а ладонь ангельскую к себе прижимает, как будто говоря: "Не уходи. Останься со мной. Навечно". Фёдорович слушается, ногами обхватывает чужую спину. Продолжая гладить послушника, кивает вниз, намекая на следующий шаг их маленького обряда. Игнатьев без слов и лишних движений тянется к ширинке, расстёгивает её и целует сквозь хлопковую ткань пах. Так обычно целуют иконы или мощи, но никак не ласкают парней между ног. Мелкие касания губ, влажные следы на животе, дрожащие руки на бёдрах — Фёдор старается угодить своему ангелу. А этот ангел в ответ тихонько стонал, подставляясь под невинные ласки и в ответ голубясь над парнем. Его поглаживания по голове и подбадривающие хлопки по плечу направляют парня на дальнейшие, более смелые действия. Пиро не говорит, что нужно делать, но Букер понимает его без слов, приспускает резинку трусов и кидает мелкий взгляд в сторону чужого паха. Его смущение вызывает в Андрее приятные волны ниже живота. Он тянет Игнатьева к себе, а после жестами просит сделать нужное. Фёдор облизывает губы и легонько касается ими головки члена. Его движение неуклюжи и неумелы, но Пиро не торопит. Он вообще всегда выделялся особым терпением, иначе вряд ли бы Букер сейчас сидел на коленях перед своим идолом. Вскоре касания на члене становятся смелее. Руки ласкали ствол, а рот головку. Андрей с каждой секундой стонал громче и сильнее хватал Фёдора за волосы. Игнатьев тихонько шипел от боли, но продолжал ласкать. Может он и мог отстраниться, перебороть себя, сказать, что неприятно. Мог бы, но чужой взгляд не позволял. Пиро смотрел на парня удивительно ясно, но так нежно и любовно, что, даже стоя на коленях, ноги сводило. Этот взгляд вынуждал целовать, лизать, обнимать. Снова и снова. Вскоре Андрей отстранил мужчину, опуская на него взгляд. Букер с трепетом смотрел на своего ангела, на то, как медленно и элегантно двигается его рука, как он поджимает губы в тонкую полосочку, и как прикрывает цветные глазки тонкими веками. Федя и не замечает, когда ему на лоб капает немного белой вязкой жидкости. Пиро аккуратно касается указательным и средним пальцами, измазанными спермой, сначала лба, потом подбородка, а следом левой и правой щеки. Игнатьев с благоговением принимает такой жест от Андрея и с терпением переносит неприятную беленькую корку, стягивающую кожу. Букеру хочется стереть её, но Фёдорович жестам просит оставить и, уже сам стирает сперму простынёй, оставляя на её месте поцелуи. А вскоре они ложатся спать. Вместе. Одетые. Букер обнимал Пиро со спины ладонями, сжимая белую майку. Он лежал так и думал о том, как же ему повезло встретить своего ангела. Чистого, доброго, сострадательного, терпеливого. Федя встретил свой идеал, который он готов превозносить остаток вечности. И пусть на самом деле Андрей не гений господень, помазанник божий, никакого особого дара у него нет, но в одном Федя не ошибся точно. Только ему Андрей доверяет и только его по-настоящему любит.