Нас давно нет прежних

В последний раз.

Время пройдёт, и ты забудешь всё, что было

С тобой у нас, с тобой у нас.

Нет, я не жду тебя, но знай, что я любила

В последний раз, в последний раз,

В последний раз, в последний раз.

В последний раз — Ансамбль Весёлые ребята

Данзас разрушенно зашёл в свою небольшую квартиру. На ней все было на своих местах, даже некоторые вещи были убраны. “Наташа” — сразу же подумал Костя. Он даже не поблагодарил жену своего лучшего друга, потому что просто не мог смотреть на нее. Именно из-за него она осталась без любимого человека, из-за него дети остались без отца. И он никогда себе этого не простит. Ему просто хотелось завыть от горя и броситься к Императору Николаю, чтобы тот избавил его от мучений, повесив перед всеми. Он не мог жить с таким чувством вины и ненависти к себе. Его руки по локоть были вымазаны в чужой крови, но на них теперь есть кровь его лучшего друга, человека, с которым он был знаком всю свою сознательную жизнь. Неправильно Это слово стучало в голове громко, отдавая пронзительной болью в виски неприятным писком. Почему он жив, а Саша нет? Почему жив Дантес, который посмел распоряжаться жизнью его лучшего друга. Неправильно. Он все ещё думал над своими словами тогда. Что было бы, если бы не было этого? Познакомился бы Саша тогда со своей женой? Ревновал бы ее? Пошел бы на дуэль за свою любовь? Что, если он, Костя, мог защитить его от смерти? Неправильно. Что, если бы они тогда не встретились? Что, если бы он отказал Пушкину? Он был бы жив? Пошел бы он на дуэль? "Пошел бы" — не сомневался Костя. “Пошел бы". Но он не хотел всего этого. Не хотел зажимать рану лучшего друга, пытаясь держать его в сознании. Не хотел стирать прилипший снег с кудрей, запуская иногда дрожащие пальцы в кудри, чтобы запомнить. Чтобы в памяти отпечаталось. Не хотел кричать на растерянную Наташу, которая сквозь слезы бросилась помогать своему мужу, лишь бы тот был жив. Не хотел он слышать слова Пушкина: "Жаль, что Пущина нет. Было бы лучше умирать среди родных". Ах, Пущин. Ванечка. Где же Ваня, когда он был так нужен? Где же он пропадал, когда умирал Пушкин? "На своей смерти" — Напоминал себе Костя. "Бросил" — Пытался вколотить себе это слово. Ванечка никого не бросал. Он бы не смог. Ванечка не такой. И Костя прекрасно это знает. Это он Пушкина бросил. Тогда. И сейчас. Как же там Пущин? Все ли у него хорошо? До сих пор ли он может улыбаться? До сих пор ли у него рыжие кудри? До сих пор ли он носит кольцо, которое так старательно они с Сашей ковали из железа. На память. Только для них троих. Знает ли Пущин? Если он знает... Если Пущин знает, то что не думает? Винит ли себя в чем-то? "Не позволю" — Твердо решил для себя Костя, хотя только недавно обвинял Ваню в том, что его не было рядом. Мысли путались, голова кружилась, и Костя на ватных ногах пошел на кухню, где были припрятаны деньги. Он открыл ящик для посуды, а после небольшой потайной отсек, который они сделали с Сашей. С Сашей... Имя друга больше ударили, будто всучили пощечину. Он сжал несколько копеек в ладони, а после с громким стуком закрыл ящик. Небольшое количество посуды зашумело. Костя натянул на голову шапку и вышел из квартиры, прям так. Даже не умывшись. Не сейчас. Он шел выученными движениями к знакомому месту, сворачивая в небольшой переулок, останавливаясь у деревянной таблички. Слегка оглядев местность, он двинулся вперёд, тихо открывая дверь, почти не привлекая внимание. Только ближайший столик посмотрел на него, но сразу же отвернулся, и Костя подошёл к знакомому продавцу, протягивая ему монеты. Николай, продавец, тяжело вздохнул, принимая деньги из грязных рук, а после отдал ему бутылку самого дешёвого спирта, что тут был. — Ты бы поберег бы свое здоровье, — посоветовал Коля, — Ванька двух мертвых друзей не выдержит. Знакомое имя больно ударило в сердце, и он снова почувствовал, что всех подвёл. — Без тебя разберусь, — пропыхтел Данзас, шаркая по деревянному полу, выходя из дешёвой забегаловки. Коля покачал головой, с сожалением смотря вслед Косте. Он знал их компанию, потому что они пришли выпить сюда первый раз. Еле-еле им исполнилось по восемнадцать, и они уже сидели тут, за столом, а Костя наливал им самое простое и дешевле шампанское, чтобы им сильно наутро не было плохо. И Коля просто не мог поверить в то, что Костя виновен в смерти Пушкина, как это разлетелось по Петербургу. Данзас крепче сжал стеклянную бутылку в руке, направляясь к дому, а после передумал, сворачивая к мосту. Он спустился к берегу, садясь на грязные ступени. Сейчас так хорошо было. Темно. Тихо. Тепло. Только на душе был мороз. А ещё гадко так, будто змеюка яд напрыскала. Костя выдохнул, ставя бутылку рядом с собой. Он посидел в тишине, а после шепотом заговорил: — Саш, ты ведь здесь да? — Он прочистил горло, болезненно улыбаясь от накатившихся слез. — Здесь? Я ведь знаю, что ты шутишь. Ты не мог меня бросить, да? — С надеждой спросил Костя тишину, которая, как и ожидалась, ничем ему не ответила. — Да ладно меня. Ваньку-то. Ваньку не бросил? — И снова ему никто не ответил. Он шмыгнул носом, вытирая пыльным рукавом покатившуюсь слезу. Расслабленные ноги сразу же придвинулись к груди, и Костя бы обнял их, если бы не бутылка водки, которую он взял в руки. Он открыл крышку, вливая в себя горючую жидкость. Она обожгла горло, слезы покатились из глаз, и Костя закашлялся, хватая ртом воздух. — Саша! — Закричал он изо всех сил, снова заходясь в приступе кашля. Он снова ширкнул носом, отпивая гадкую жидкость, пытаясь не обращать внимания на горечь. Вскоре он привык, и это не казалось уж таким дерьмом. — Ну ответь мне, эй! — Прошептал Костя, будто Саша стоит за него за спиной, а рядом проходит Пилецкий, внимательно исследуя коридоры на нарушителей. — Так жестоко не шутят. И Костя, не выдержав, заплакал, утыкаясь лицом в предплечье правой руки. Бутылку он поставил на ступень рядом и теперь второй рукой уже обнимал колени. И будь здесь Саша, он бы явно засмеялся с такой нелепицы: длинный Костя, который ни разу не плакал, обнимает себя как маленький и умирает в слезах и ненависти к себе. Засмеялся, а потом поддержал бы. Пущин бы сразу поддержал. Подошёл бы и обнял. Пущин. Костя завыл от боли как раненый волк, вспоминая про своего второго лучшего друга. Он не смог сберечь его, не смог сберечь и Сашу. А ведь Пущин его не простит. Никогда не простит, если вообще когда-нибудь узнает об этом. А если уже узнал? От кого? От Бенкендорфа? Или он императора? От совершенно чужих людей, а не от близкого друга? Костя схватил бутылку, бросая ее вниз, и та разбилась с громким стуком, и вся жидкость вылилась из нее. И Костя чувствовал сейчас себя этой же бутылкой. Но вот его никто не разбивал. Он сам себя разбил. И будет таким же ненужным и выброшенным, как эта самая бутылка. Пора домой. Костя поднялся на трясущиеся ноги и хотел уж было опереться, но рядом никого не было. Не было Пущина, который с доброй улыбкой ворчал на них с Сашей, когда те снова напились так, что теперь ему приходилось тащить их. Не было Саши, который бы шутливо придерживал его, хотя сам еле стоял на ногах. Больше никого нет. И с этими мыслями Данзас пошел домой. *** В Сибири отдыхать было некогда. Они все время работали, и сил не оставалось даже поесть, хотя кормили их ужасно: какая-то похлёбка, кусок ржаного хлеба — но спасибо, что хоть голодными не оставляли. Холода прошли. Теперь можно было не умирать от холода, молясь, чтобы на утро руки работали, а ноги могли ходить. Пущин запоминал сочинённые им же стихи, чтобы потом прочитать Косте и Саше. Он мечтал увидеть их поскорее. Больше всего он перечитывал письмо Пушкина, и строчки настолько въелись в сердце, что не хотели оттуда уходить. "Мой первый друг, мой друг бесценный". Ваня улыбался из последних сил, проводя по бумаги большим пальцем, представляя Пушкина рядом. Будто он сейчас приедет к нему, подойдёт, обнимет, а после из кареты выскочит весёлый Костя, поднимет его и закружит в объятиях. Но осознание приходило каждый раз, когда он слишком увлекался представлением друзей рядом. Они не приедут. Ваня закрыл глаза, судорожно вздохнул, а потом откусил кусок ржаного хлеба, который был безумно твердый, будто им можно было забивать гвозди. — Иван Пущин, — раздался строгий голос надзирателя. Ваня вздрогнул, прокручивая то, что он мог натворить. Другие арестанты посмотрели на него, ведь надзиратели редко когда обращались к кому-то по имени. — За мной. — Ваня встал изо стола, пряча в кармане недоеденный кусок хлеба, кинув разочарованный взгляд на похлёбку в тарелку, а после начал идти к надзирателю. — Удачи, Вань, — прошептал Рома, когда Пущин проходил мимо, и Ваня благодарно кивнул знакомому. Он вышел из столовой под внимательным просмотром надзирателя. Ваня слегка поморщился от солнца. Он остановился у кареты, чувствуя бешеное биение сердца. Он хотел броситься было к друзьям, но остановился, когда увидел Бенкендорфа с более молодым мужчиной. Он был высоким, сильно худым, с бакенбардами и надменным взглядом. Ваня не был глупцов. Он сразу понял кто это. — Господин Пущин, — кивнул император, — я знаю, что Вы не очень мне рады. Я, если честно, тоже не хотел ехать, но решил почтить память Вашего друга. — Костя... — Прошептал Ваня, закрывая широко открытый рот рукой. На глаза навернулись слезы. Так где же Саша? Где Саша? — Сожалею, господин Пущин, но Александр Пушкин погиб, — ровным голосом сообщил ему Бенкендорф, и на секунду его голос дрогнул, а на лице проступила едва заметная судорога. Император Николай опустил голову. Пущин сделал шаг назад я не в силах поверить в эту новость. Слезы застелили его глаза, и он опустился на колени, пытаясь принять это. Но Саша не мог быть мертв. Не мог быть, да? Он подговорил их пошутить. "Он выиграл их в картах" — пытался успокоить себя Ваня, пытаясь не напоминать о том, что Саша всегда в них проигрывал. Из груди вырвался всхлип, и он опустил голову, будто перед казнью. — Господин Пущин? Он не мог различить голос, не мог слышать больше ничего. В висках пульсировало так сильно, что голова взорвалась бы непременно, если бы это было возможно. Он чувствовал слабость в ногах. Силы покидали его. Последнее что он помнил — испуганный взгляд серых глаз. *** Костя застонал, проклиная себя за вчерашнюю слабость. Голова раскалывалась. Он тяжёлыми ногами пошел до ванны, опираясь на двери и стены, чтобы не упасть. Дрожащими руками он открутил кран, и холодная вода прыснула. Костя подставил свою голову под холодную воду, вздрагивая сначала от холода, а после привыкая. Сейчас нужно держать голову холодной. Нужно держаться. Он должен освободить Ваню. Должен. Соленые слезы смешались с ледяной водой. Костя завыл, давая себе слабину, и вода из-под крана заливалась в рот. Мужчина закашлялся, чувствуя тошноту. Он не помнил как добрался до кровати. Не помнил выключил ли воду. Он помнил только то, что его вывернуло наизнанку прямо там. Костя закрыл глаза. Становилось только хуже. *** Ваня разлепил глаза, пытаясь понять, где он находится. Однако сразу перед ним возникло лицо Бенкендорфа, и Ваня пожелал больше никогда такого не видеть. — Где я? — Хрипло спросил Пущин, все ещё пытаясь прийти в себя. Глаза снова начинали закрываться, но он хотел выдержать это. Ему нужно было. — Вы возвращаетесь в Петербург, господин Пущин, — сказал мягкий голос рядом с ним. Ваня повернулся, ловя своим взглядом взгляд императора. Невероятно. Только недавно он устраивал бунт, чтобы свергнуть его, а сейчас едет в одной карете вместе с ним. — Почему? Что случилось? — Информация никак не хотела поднимать мозгом, поэтому Пущин задавал глупые вопросы, которые он не успевал даже обдумать. — Разве я не должен был быть в ссылке до конца своей жизни? — Должна были, — подтвердил Император. — Но я решил выполнить последнюю волю Александра Пушкина. "Последняя воля" больно резанула по ушам, и Пущин поморщился. Он все ещё не хотел верить в то, что его Саши нет. — Как он... — Заветное слово не хотело выходить изо рта, но мужчины итак все поняли. — На дуэли. Пущин грустно усмехнулся, понимая, что это очень похоже на его друга. Саше, похоже, было суждено умереть именно там. — А Костя? Как Костя? — Тут же спохватился Ваня, вспоминая про своего лучшего друга. — Константин Данзас. — Жив, — ровно ответил за императора Бенкендорф, и в его глазах пронеслось что-то непонятное, что Пущин смог поймать, но не смог понять. — Что с ним? — Ваня проглотил вязкую слюну, которая была похожа больше на железо. — Он был секундантом Пушкина. Слепая ярость взошла по его венам. Он сжал кулаки изо всех оставшихся сил, не находя оправданий лучшему другу. Он был секундантом на дуэли, где умер Пушкин? Он не смог спасти его? Не смог дать дельный совет? Не смог отговорить? — Он заточён? — С плохо скрываемым раздражением спросил Ваня. Мгновенная забота о лучшем друге сменилась на ненависть. Как Данзас мог позволить это? Как Данзас мог отнять у него Сашу? — Последней волей Александра Сергеевича было не винить Данзаса. Наталья, жена Пушкина, простила его и написала мне письмо с просьбой о помиловании, — Николай замолчал, опуская голову, словно задумываясь над чем-то. — Это была его просьба. Ваня хмыкнул, узнавая в этом своего друга. Пушкин никогда не винил бы Костю. И от этого в груди защемило. Осознавать, что Костя, его лучший друг, отнял у него любимого человека... Невыносимо. Пущин уставился в окно и больше не проронил ни слова. Они ехали молча. *** Костя открыл глаза, чувствуя себя намного лучше. Он не знал сколько прошло, но его это не волновало. Он встал с кровати, снимая с себя вонючую одежду. Ему самому мерзко от себя. Он оставил ванну наполнять, а после, не выдержав, залез туда, пока вока лилась прямо на него. Он тяжело выдохнул, пытаясь устаканить все то, что произошло за все это время. Пушкина больше не было. Пущин все ещё был в ссылке. От него отказались все. Запасов ему хватит на несколько месяцев. Дело дрянь. Он криво усмехнулся, замечая, что пока был в раздумьях, вода достигла почти края ванны. Он выключил кран, пытаясь расслабиться в теплой воде, но этого никак не получалось. В голову лезли его руки в крови Саши, и, казалось, он не сможет от этого отмыться. Он взял мыло, а после опустил его воду, смотря, как оно идёт ко дну, и подумывал о том же. Но тут в дверь постучали. Костя вздрогнул, пытаясь унять волнение в груди. Кто мог к нему пожаловать? Пришли выселять из квартиры? Император передумал? Костя взял нестиранное полотенце, наскоро обтирая себя им, а после вышел из ванны, ежась от холода. Он нашел в шкафу чистую рубаху, надевая ее на свое тело. После надел нижнее белье и штаны, которые он только недавно снял. Он с волнением подошёл к двери, даже не спрашивая гостя. Сразу же открыл дверь, от шока забывая все слова. На пороге стоял Ваня. Живой, ужасно похудевший и обросших, с тусклым взглядом, но Ваня. Костя сделал шаг навстречу, но вовремя остановился, не зная, чего захочет Ваня. Это было впервые. Обычно он делал то, что хотел, совершенно не заботясь о других, но в этот раз ему было страшно прикоснуться к нему. К такому хрупкому и сломленному Ване. Пущин сделал шаг навстречу, и Костя раскрыл руки для объятий, но получил кулаком по скуле. Слабо, но ощутимо. Костя прошипел, хватаясь за лицо от неожиданности, а Ваня начал бить его в грудь, заходя в приступе крика: — За что, Костя? За что? За что? За что??! — Он повторял это раз за разом, пытаясь разорвать рубаху старого друга, вынуть его сердце и запустить это сердце Саше в грудную клетку. Костя сразу же понял, что тот знает. Он с болью посмотрел на своего друга, но не смог найти слов. Он не мог оправдываться, потому что ему не было оправданий. Не мог обвинять Сашу, потому что тот был не виноват. Не мог врать Ване, потому что тот этого не заслуживал. Данзас аккуратно обнял друга, который все ещё не успокаивался, до хриплого голоса крича этот вопрос. — Мне так жаль, — прошептал Костя. И этот шепот заглушил все крики Вани. Пущин замер, словно пытаясь найти в своей голове хоть что-то. Хоть что-то, чтобы не пойти на поводу у друга. — Мне так жаль. Прости меня, Вань. Прости, что я не смог сохранить ему жизнь. Прости меня, — прошептал Данзас, захлебываясь в собственных словах. — Я так виноват. Пущин обмяк в его руках, утыкаясь лицом в его плечо, начиная судорожно дышать, чтобы не заплакать вот так. Не сейчас. — Я ведь любил его, — обессиленно сказал Ваня сорванным голосом, — любил. — Я знаю, — эти два слова дались Косте так тяжело. Он тоже любил Сашу, но не так, как это делал Ваня. — Я знаю, Вань. Я все знаю. — Тогда за что? — Ваня прятал свой взгляд в плеча друга, не в силах посмотреть ему в лицо после этого. Как теперь смотреть в глаза, которые видели смерть Саши? Костя не знал, что ответить. Он просто стоял там, поглаживая Пущина по плечу, аккуратно целуя его в обросшую макушку. Он знал, что виноват, но видеть такого Ваню было гораздо мучительнее, чем видеть смерть Саши своими глазами. Пущин отстранился от него, делая шаг назад к двери, но Костя аккуратно поймал его за запястье, пытаясь не обращать внимания на то, как Ваня вздрогнул от этого движения. — Оставайся, — тихо сказал Костя, желая, чтобы он остался рядом с ним. Так будет тяжелее, но зато легче справиться с потерей. Ваня вздохнул, а после кивнул. — Я так рад тебя видеть, — Костя заботливо потянул руку к лицу другу, но не решился притронуться к нему, пока Ваня сам не приластился. Кажется, он больше не злился на него так сильно. Костя улыбнулся, с нежностью смотря на друга, притягивая его лицо к себе, соединяя их губы. Пущин вздрогнул, шумно выдохнул, не не отстранился. Просто стоял. Костя запустил руку в рыжие кудри, замечая, что они сильно изменились за это время, но все равно они были лучше Сашиных. Данзас отстранился от губ друга, понимая, что между ними никогда не будет того, что было между Ваней и Сашей. — Оставайся, Вань. Пожалуйста. — С мольбой прошептал Костя. — Я прошу тебя. Ваня немного помедлил, а после кивнул. Он прошел по выученной квартире, садясь на диван, сцепливая руки в замок. Неловкая тишина поглощала. — Чаю? — Неуверенно спросил Костя, совершенно не знаю как начать разговор. Ваня вскинул голову, и задумчивость в глазах переменилась на нежность. Он вымученно улыбнулся, будто вовсе этого не хотел, а после кивнул. И вместе им будет легче.