Безнадежно преданный тебе

      Со Мунджо был существом привычек — и Чон У заметил это довольно быстро, как только их шаткая попытка совместного быта начала превращаться в нечто более устойчивое. После его вспышки гнева на крыше, последовавшей за их неизбежной встречей, Мунджо начал осторожно, но необратимо проникать в его жизнь. Сначала постепенно: несколько его вещей появились в квартире, потом их стало больше, а затем, без каких-либо предупреждений или официальных обсуждений, он просто окончательно поселился там, объявив это место их общим жилищем. Не то чтобы Чон У имел право голоса в этом вопросе. В один из дней он проснулся от запаха свежесваренного кофе и приготовленного завтрака, пошатываясь вышел на кухню — и обнаружил Мунджо, сидящего за столом с книгой в руках и чашкой кофе, абсолютно невозмутимого, будто в этой сцене не было ничего странного. Их взгляды встретились, и самодовольная улыбка, мелькнувшая на лице Мунджо, стала для Чон У окончательным приговором: это теперь его жизнь. Отныне избавление от Мунджо было невозможной задачей. Тем более что тот отлично знал, где его найти. А самое худшее — теперь у него было на это официальное разрешение. Чон У быстро пришёл к выводу, что это война, которую он не сможет выиграть. Так что, когда вторжение в его утреннюю рутину повторилось, он, не сказав ни слова, запустил в сторону Мунджо запасной комплект ключей и развернулся, чтобы уйти обратно в спальню. Уже из коридора бросил раздражённо: — Раз уж ты собираешься продолжать вламываться сюда, то хотя бы делай это легально, как нормальный человек. Если ты ещё раз сломаешь замок, в следующем месяце платишь за аренду! Чон У был уверен: нормальный человек на его месте вряд ли пришёл бы в восторг от идеи жить с человеком, который недавно преследовал его. Особенно если учесть, что этот человек — каннибал и серийный убийца. Но, честно говоря, у них не было другого пути. Мунджо словно был частью его жизни с самого начала — недостающим фрагментом пазла, который наконец позволил увидеть всю картину целиком. И, что удивительно, это было даже... комфортно. Конечно, он никогда бы не признался в этом вслух. На этот раз совместная жизнь с Мунджо оказалась намного спокойнее. Они выработали странную, почти бытовую рутину, и дни потекли один за другим. Мунджо всегда просыпался раньше и к тому моменту, когда Чон У неохотно выбирался из постели, уже ждал его с чашкой свежесваренного кофе. Всё сопровождалось идеально ровной, спокойной улыбкой и неизменным: — Доброе утро, Лапуля. Чон У обычно отвечал что-то нечленораздельное — очередная бессонная ночь давала о себе знать тёмными кругами под глазами и растрёпанными волосами, торчащими в разные стороны. В те редкие дни, когда ему удавалось поспать хотя бы несколько часов, он мог даже подарить Мунджо короткий поцелуй перед тем, как убежать собираться на работу и выбежать из квартиры, чтобы успеть на поезд. Мунджо, конечно, оставался стоять с той же раздражающе-нежной улыбкой, провожая его взглядом. Каждое утро повторялось из раза в раз, и Чон У не мог не замечать привычек Мунджо, даже в своём полусонном состоянии. Первым тревожным сигналом стало то, как тот пил кофе. Однажды Чон У обнаружил на кухне новую пачку сахарных кубиков. Он точно не покупал её. Сам он всегда пил просто чёрный кофе. (И как, чёрт возьми, Мунджо вообще узнал это, если он никогда ему не говорил? Чон У предпочёл не думать об этом.) Это была мелочь, но тот факт, что Мунджо — возможный каннибал и точно безумный убийца — пил сладкий кофе, делал его чуть более... человечным в глазах Чон У. Это ощущение пробудило в нём тёплую волну странной, непрошеной привязанности, которая тут же была подавлена. Но после этого Чон У уже не мог не замечать мелкие причуды Мунджо, как бы ни пытался скрыть это от самого себя. Каждая маленькая привычка, каждое предпочтение снимало с него слой за слоем ту бесстрастную маску, которую он так тщательно создавал годами, обнажая под ней пугающе человеческую сущность. А что было ещё хуже — и по-настоящему унизительно — Чон У начал поддаваться этим причудам. Потому что одна только мысль о том, каким довольным Мунджо будет, обнаружив утром пополненный запас сахара, была, черт возьми, слишком тёплой, чтобы её игнорировать. Он всегда знал, что слишком мягкий. Слишком чувствительный. Слишком зависимый от эмоций, которые в нём бурлили, вырываясь наружу ещё до того, как он успевал их осознать. Таким он был ещё до того, как Мунджо вырвал его из клетки прежней жизни после Эдема. Мысль о том, что он сознательно заботится о Мунджо, повергла бы его прежнего себя в ужас. А теперь он стоит в супермаркете, с мрачным лицом уставившись на полку с сахаром, и злится. Блять, почему существует столько разных видов сахара?! И это было лишь начало. Мунджо всегда курил одну и ту же марку сигарет, и Чон У поймал себя на том, что невольно запомнил название – вдруг «случайно» зайдёт в круглосуточный магазин по дороге с работы? То же касалось и пива. Правда, в этом случае выгода была обоюдной: в холодильнике периодически оказывалась целая упаковка. По крайней мере, так Чон У оправдывался перед самим собой, даже когда его собственная любимая марка пива была по скидке, но оставалась так и не купленной. Приверженность Мунджо к привычным маленьким радостям заставляла Чон У мысленно цепляться за любые бренды, которые он мог бы невзначай приобрести, только чтобы снова увидеть эту дурацкую блаженную улыбку, снова почувствовать, как его лицо обрамляют эти руки, как их губы соединяются. Заполучить расположение Мунджо не составляло труда — тот и так готов был боготворить своё самопровозглашённое произведение искусства в любой момент. И всё же Чон У пытался сдерживать его восторженность, делая вид, что не понимает, когда Мунджо отпускал замечания насчёт его последних покупок. — Это просто была единственная пачка по скидке, понял? — проворчал он, надеясь, что Мунджо не заметит, как его щеки заливает краска, стоило тому поймать его на покупке любимого пива в очередной раз. — Я вообще-то для себя взял, знаешь ли. Напоминаю, что именно я плачу за квартиру. Мунджо лишь улыбнулся — в той самой, невыносимо самодовольной манере, как он всегда это делал, когда Чон У пытался врать. — Спасибо, Лапуля, — тихо сказал он. И Чон У злился ещё больше, потому что знал: Мунджо говорил это абсолютно искренне. И это лишь усиливало румянец, разливавшийся по лицу вплоть до кончиков ушей.

***

Чон У надеялся, что Мунджо просто оставит это в покое, избавит его бедные нервы от лишнего позора. В каком-то смысле так и произошло. Он больше ни разу не упоминал об этом вслух, просто открывал новую пачку сигарет и благодарил Чон У лёгким поцелуем в лоб, прежде чем уйти на улицу покурить. Но вместо того чтобы оставить его в покое, он снова начал делать ему подарки, объявляя войну тонким проявлениям привязанности Чон У и его здравомыслию. Это началось утром, которое ничем не отличалось от других. Чон У встал с постели, получил свою привычную чашку кофе и улыбку в придачу. Перед выходом на работу он получил обычный тёплый поцелуй в щёку, и дверь захлопнулась за ним, как всегда. Только во время обеда, когда он сел в уголке офисной комнаты отдыха, он заметил первую атаку. Наверху его сумки аккуратно лежал контейнер с едой, аккуратно перевязанный и с вложенными чистыми палочками для еды. Виновник мог быть только один. Чон У вздохнул, привлекая несколько любопытных взглядов коллег, и неловко опустился ниже в кресле. Этот ублюдок. Он всегда должен меня превзойти, да? Чон У даже не думал, что Мунджо умеет готовить, но, попробовав первую ложку риса, понял, что не просто умеет, а делает это чертовски хорошо. Затаив раздражение, он съел всё до последней крошки и остаток дня провёл с полным животом и переполненной мыслями головой, едва концентрируясь на бесполезной колонке про последний успех местной футбольной команды или что-то вроде того. Мысли о Мунджо крутились в его голове. Преданность этого человека всегда его тревожила. С самого их первого знакомства в «Эдеме» и всех событий после этого чрезмерная вежливость Мунджо вызывала у него чувство дискомфорта. Будь то упрямство, за которым он и так был известен, или боязнь даже признать возможность того, что он мог бы ответить взаимностью на эти чувства — Чон У не мог отрицать очевидного. Что бы он ни делал, это не имело смысла: ни мольбы, ни злость, ни даже откровенное насилие не могли отпугнуть Мунджо. И даже после всего, что между ними произошло, он так и не смог избавиться от него, даже когда начал думать, что сходит с ума, получая подарки от призрака. Когда вечером он вернулся в квартиру, Мунджо вёл себя как обычно, даже бровью не повёл, когда Чон У демонстративно бросил пустой контейнер в раковину. Он прищурился, пытаясь найти на лице Мунджо хоть малейший намёк на признание, но тот лишь хитро усмехнулся и спросил: — Хорошо провел день на работе, Лапуля? Так и зародилась ещё одна маленькая привычка Мунджо: теперь он вставал чуть раньше по утрам, чтобы его любимый мог взять с собой на работу полноценный обед. Блюда были несложными, но такими, которые Чон У точно оценил бы — информация, добытая за месяцы тайного наблюдения, не прошла даром. Он даже пытался подкладывать Чон У другие подарки, но после одного инцидента — когда тот обнаружил в своей сумке слишком острый кухонный нож — Мунджо быстро понял, что еда всё-таки лучший вариант. — Просто на случай, если захочешь показать коллегам, кто здесь главный, Лапуля! — с улыбкой пояснил он. — Я помню, насколько ты был ловким с клавиатурой у своего прошлого работодателя. Но на еде Мунджо не остановился. Маленькие подарки начали появляться в квартире. На столе оказывались новые детективные романы, которые Мунджо подбирал специально для него, даже выделяя особо интересные моменты. Или же, открыв ноутбук, Чон У замечал комментарии к своему черновику — одобрение, пометки, вопросы, заставлявшие его задуматься, как можно ещё глубже раскрыть мотивы главного героя. А потом он смотрел, как загораются глаза Мунджо, когда тот перечитывал свежие правки в его тексте. И от этого, от того, насколько легко он умел сводить его с ума — как бешено начинали биться его сердце и мысли — Чон У злился. Но, чёрт возьми, его это трогало. Никто и никогда не знал его так хорошо. Никто не уделял столько внимания его привычкам, желаниям, увлечениям. Всё это казалось таким… незначительным. Джи Ын поддерживала его писательство только потому, что надеялась, что это приведёт его к хорошей карьере. Она никогда не заботилась о его интересах. Мунджо же подхватил их с первой встречи, ещё до того, как Чон У осознал, что болтает о Раймонде Чандлере перед посторонним человеком. Чон У твёрдо решил: он никогда не признает, что эти «подарки» ему нравятся. Но выражение лица Мунджо, когда тот видел, что он читает новый роман или вносит его правки в текст, говорило само за себя. Даже если он не скажет этого вслух, тот всё равно поймёт.             Потому что Чон У действительно их ценил.

***

— Тебя всё еще волнует твоя прическа? Чон У был в ванной, смывая засохшую кровь — определённо не свою — с разбитых костяшек. Кровавые потёки стекали по воде в раковину, исчезая в водовороте слива. Он смотрел на это в оцепенении, прежде чем наконец озвучить мысль, которая терзала его всю ночь. Голос его эхом разнёсся по комнате, долетая до гостиной, где тихо сидел Мунджо. Они только вернулись с одной из своих «охот», как называл это Мунджо. Чон У вернулся злой, взвинченный до предела, трясущийся от ярости после рабочего дня — той, которую никакие сладкие поцелуи не могли унять. Нет, это был тот огонь внутри, который подпитывали слишком долго, кидая в него одно полено за другим, пока не осталось только одно — дать ему вырваться наружу. Не то чтобы Мунджо был недоволен. Скорее наоборот — он был в восторге, наблюдая за тем, как его возлюбленный ходит кругами по квартире, бурча себе под нос, словно одержимый. Это были лишь первые признаки того, что вскоре он увидит своё любимое произведение искусства в действии. Когда глубочайшие, самые тёмные желания Чон У смогут выплеснуться наружу в их наипрекраснейшей форме. Всё закончилось слишком быстро, быстрее, чем им бы хотелось. Тёмные улицы были полны подвыпивших идиотов, готовых на любую провокацию. Чон У молча выслеживал свою добычу, Мунджо следовал в двух шагах позади, довольствуясь ролью зрителя. Но стоило ему заметить одного ублюдка, издевавшегося над дрожащим котёнком, спрятавшимся под мусорным баком, как всё пошло к чертям. Достаточно было одного мерзкого смеха, чтобы Чон У рванул из темноты и сбил мужчину с ног, наваливаясь сверху с почти звериным рычанием. Его кулаки опускались снова и снова. К тому моменту, когда его зрение прояснилось, когда мозг, наконец, смог сформулировать хоть одну осмысленную мысль, кроме убить, убить, убить, под ним уже не было лица — только кровавое месиво. А над ним, почти в экстазе, за всем этим наблюдал Мунджо. Они встретились взглядами. У Чон У всё ещё колотилось сердце, кулаки болели от ударов, дыхание было сбивчивым. А Мунджо просто улыбался — широко, жадно, с диким блеском в глазах. Он откинул с лица выбившуюся прядь волос и, не колеблясь, наклонился, утягивая Чон У в поцелуй, столь же яростный, каким были удары, только что опустившиеся на лицо этого ничтожества под ними. Кровь перемешалась с их дыханием, когда Чон У сжал его лицо ладонями, пачкая в крови щеки Мунджо. Когда они, наконец, пришли в себя, отдышавшись, Мунджо неспешно смахнул пыль с колен, Чон У застегнул молнию на джинсах — но уходить отказался. — Пока не купишь всё, что только найдёшь для котёнка, мы отсюда не уйдём, — заявил он, глядя на Мунджо исподлобья. И Мунджо, усмехнувшись, отправился в ближайший круглосуточный магазин, а Чон У остался стоять в том же самом месте, рядом с окровавленным телом, над которым блестела в лунном свете свежая кровь. — Что ты сказал, любовь моя? Голос Мунджо с дивана вырвал Чон У из транса, заставив его наконец выключить воду и, встряхнув головой, отправиться в гостиную. На мгновение он сам забыл, что спросил, и даже надеялся, что Мунджо не расслышал. Объяснять свои вопросы теперь казалось чем-то унизительным. До этого момента он держал все свои наблюдения при себе, почти нарочно вызывая Мунджо на то, чтобы тот заговорил о них первым. Но теперь он стоял перед ним, пойманный врасплох, неуклюже перебирая слова, в то время как Мунджо смотрел на него с лёгким развлечением, мягкий свет лампы подчеркивал довольное выражение его лица. — Просто… — Чон У небрежно пожал плечами, стараясь говорить как можно более непринуждённо. — Я заметил, что ты постоянно сдуваешь волосы с лица. Подумал, может, они тебе мешают, отросли слишком сильно? Мунджо снова улыбнулся, явно довольный тем, что Чон У, пусть и невольно, признался в том, что внимательно за ним наблюдает. Он лениво накрутил прядь волос на палец, задумчиво глядя на Чон У. — Да, наверное, они уже довольно длинные. Я не стригся уже несколько месяцев. Всё-таки, когда тебя считают мёртвым и разыскивают по всей стране, поход в ближайшую парикмахерскую становится не самой разумной идеей. — Мунджо на мгновение сделал паузу, затем добавил с лёгкой усмешкой: — Ты хочешь подстричь меня, Лапуля? Чон У слегка нахмурился, опускаясь рядом с ним на диван. Его всегда настораживало, как легко Мунджо готов был подстроиться под него, как будто не существовало ничего важнее, чем исполнять его желания. Чон У задавался вопросом, каково это — быть настолько преданным одному человеку, полностью отдаваться ему, позволяя держать в своих руках всю свою суть. Быть готовым умереть, лишь бы умереть от рук любимого, в абсолютном экстазе и безропотном поклонении. Мунджо всегда был интенсивным, Чон У понял это ещё в их первую ночь на крыше. Но теперь, после всего, что между ними произошло — после того, как Чон У позволил Мунджо сломать и заново создать его, очистить от всего лишнего в крови их бывших соседей по Эдему, — он осознавал, что изначально совершенно не так понял его. Мунджо преклонялся перед ним с первого взгляда, с самой первой их встречи. Просто Чон У потребовалось время, чтобы это понять. Он осторожно взял несколько прядей волос Мунджо между пальцев, едва касаясь подушечками кудрей, мягко скользнув по ним. Мунджо едва заметно расслабился под этим прикосновением. — А ты сам чего хочешь, Мунджо? Я же не могу за тебя решать. Это твои волосы в конце концов. Но Мунджо лишь пристально смотрел на него, в его глазах вспыхнул знакомый тёмный блеск — обожание, чистая, всепоглощающая преданность. Чон У вздохнул. Упрямый ублюдок. — Хочешь, я хотя бы соберу их? — предложил он после короткой паузы. — Тогда они не будут лезть в лицо, и тебе будет удобнее… Он не успел закончить фразу, как заметил, что выражение лица Мунджо вдруг изменилось. На какое-то мгновение Чон У почувствовал, что наконец-то застал его врасплох. Лёгкий намёк на растерянность мелькнул в глазах Мунджо, тот слегка приоткрыл рот, явно не ожидая такого предложения. Чон У не стал ждать ответа. Пока разум не успел сказать ему, насколько всё это нелепо, он сорвался с места и начал рыскать по квартире в поисках хоть чего-то, чем можно было бы завязать волосы. — Да где-то же должна быть чёртова резинка… — бурчал он себе под нос, без разбора открывая ящики. У Джи Ын они вечно валялись повсюду. И наконец — триумфальная находка! Затерявшаяся на самом дне тумбочки одинокая резинка для волос. Не давая Мунджо и шанса передумать, Чон У вернулся к нему, вцепившись в находку, словно от этого зависела его жизнь. К его облегчению, Мунджо не возражал. Он сидел совершенно неподвижно, позволяя Чон У аккуратно перебирать пальцами его волосы, распутывая небольшие узелки. В квартире было тихо, слышно только их ровное дыхание. Это было… пугающе интимно. Такое ощущение, словно тот хаос, что произошёл несколько часов назад в переулке, случился в какой-то другой жизни. Мунджо довольно зажмурился, когда пальцы Чон У прошлись по его коже, и тихо, почти неслышно, замурлыкал. Какого чёрта я вообще делаю? Но пальцы двигались сами по себе, ловко собирая волосы в небрежный хвост. Чон У даже не осознавал, что задержал дыхание, пока, наконец, не откинулся назад, оценивая результат. — Неплохо… — пробормотал он, вглядываясь в свою работу. Не то чтобы это было идеально, но, учитывая отсутствие опыта, результат получился вполне сносным. Мунджо неспешно поднял руки, проводя пальцами по хвосту и оставшимся прядям, едва касаясь нижних локонов. Он кивнул — почти одобрительно. — Где ты этому научился, Лапуля? — В его голосе звучало что-то, что Чон У не смог разобрать. Было ли это восхищение — очередная тайна, которую он раскрыл о своём возлюбленном? Или ревность — к тому, что когда-то Чон У делал это для кого-то ещё? А может, снова то самое почтительное обожание, с которым Мунджо произносил каждое его имя. Чон У усмехнулся, стараясь скрыть нервозность. — Джи Ын научила меня когда-то. Наверное, руки просто помнят Он почувствовал, как Мунджо едва заметно напрягся при упоминании его бывшей девушки, но решил проигнорировать. — Это максимум, на что я способен, так что не проси ничего сложного, понял? Мунджо тихо рассмеялся, прежде чем повернуться к нему лицом. — Спасибо, Лапуля. Ты был прав, оно действительно мешало. Думаю, теперь тебе придётся регулярно практиковаться, верно? Чон У замер. Теперь он впервые видел лицо Мунджо так ясно. Даже в «Эдеме», даже в самые мрачные моменты, его волосы всегда частично закрывали глаза, губы, щёки. Он никогда не показывал себя полностью. Но сейчас — сейчас — он подарил ему ещё один кусочек себя. Как много ещё он готов отдать? Чон У не был уверен, что Мунджо вообще способен перестать отдавать. И сколько ещё он сам мог взять? Он уже забрал его жизнь.       И Мунджо был счастлив.             Мунджо говорил: Теперь мы будем вместе навсегда, Лапуля.                   И Чон У знал, что это правда. Та ночь прошла почти так же, как и все остальные — лунный свет наполнял их общую спальню, пока Чон У лежал, глядя в потолок, а единственными звуками в комнате были приглушённый гул города внизу и ровное дыхание Мунджо. Но мысли Чон У не могли успокоиться, они продолжали кружиться и уносить его в глубины раздумий, как и с того самого момента, когда они только что пережили невероятно нежный момент, а ощущение шелковистых волос Мунджо всё ещё касалось его пальцев. Как он вообще оказался здесь? Засыпая рядом с тем самым мужчиной, который разрушал его по частям, перестраивая его в существо, настолько свободное и смертельно опасное, что по ночам он ходил по улицам, ощущая в своих венах лишь огонь, зная, что он — самая большая угроза в любом из тёмных переулков. Мунджо восхищался Чон У, практически поклоняясь ему с такой преданностью и такой любовной грацией, что Чон У часто чувствовал себя подавленным его словами и действиями. Всё, что его возлюбленный делал, Мунджо был рядом; почти каждую ночь он спрашивал Чон У о его романе, как его пианист справляется с недавно обнаруженной жаждой крови, как именно он убивает своих жертв и почему, с невероятным интересом. Чон У сразу улавливал двусмысленность в этих вопросах, и его собственные чувства, когда он рассказывал о своих жертвах, часто переплетались с образом главного героя. Точно так же, как в первую ночь, когда они пили на крыше, Мунджо знал, как привлечь внимание Чон У и заставить его говорить, бесконечно обсуждая всё и ничего, пока Чон У едва ли мог представить, как он проводил время до того, как этот человек пробрался в его жизнь, в его мысли, в его существование. — Ты слишком много думаешь, Лапуля, — тихо прошептал Мунджо, прерывая спираль мыслей Чон У и возвращая его в реальность, в темную комнату, когда его чувства медленно возвращались, а звуки фона снова проникали в его подсознание. Простыня шуршала, когда Мунджо повернулся к нему. Хотя Чон У едва ли мог разглядеть его черты, взгляд Мунджо был всё такой же пронизывающий, и Чон У слегка вздрогнул. — О чём ты думаешь, любовь моя? Ты снова заблудился в своих мыслях, да? Чон У фыркнул в ответ, скрестив руки, когда Мунджо приблизился, морщась от того, что его так легко читают, хотя он не сказал ни слова. Мунджо молчал, просто ожидая ответа, его глаза всё так же пристально смотрели на профиль Чон У. Тишина продолжалась, пока Чон У не понял, что ему не победить в этом противостоянии. Мунджо мог ждать часами, пока Чон У наконец не ответит на его вопрос. Он сдался. — Ничего, просто… — он замолчал, повернувшись к Мунджо, напряжение вытекало из его тела, несмотря на все усилия. — Это ничего. Не переживай, хорошо? Мунджо вздохнул с любовью и наклонился, прижимая лоб к лбу Чон У, их дыхания сплелись в прохладном ночном воздухе. Постепенно они поцеловались, их губы встретились нежно, двигаясь в унисон, и все мрачные мысли, что терзали Чон У, растворились, как только его разум стал пустым — как это часто происходило под прикосновением Мунджо. Несмотря на все его заявления о безмерной покорности Мунджо, власть, которую тот имел над ним, была не менее грандиозной: его тело могло замереть от одного прикосновения, а жар, оставшийся на Адамовом яблоке после их путешествия в Эдем, всё ещё пульсировал в нём. Когда они оторвались друг от друга, Чон У выдохнул и обвил рукой талию Мунджо, снова ощущая мир и покой рядом с ним, возможно, сильнее, чем с кем-либо другим на свете. Мунджо, может, и убивал для него раньше, но несмотря на всё, что Чон У пережил с ним с тех пор, в эти нежные моменты, когда их души были обнажены под тихим гудением города внизу, Чон У знал, глубоко внутри, почти интуитивно, что он бы убил любого ради Мунджо. Того, кто осмелился бы потревожить их пугающую, жестокую, нежную, всеобъемлющую связь. В его голове возникла мысль о «созависимости», но он быстро отбросил её, потому что Мунджо растворился под его прикосновением, его дыхание выравнивалось, и он начал засыпать. — Спокойной ночи, Мунджо, — тихо прошептал Чон У в тишину ночи. Ответа не последовало, но отдалённый гул города внизу убаюкал его, и он уснул.