Most proud and valiant

Высокие волны шумно накатывались на серый берег, и непрестанный их гул складывался в песню, грозную и скорбную. Уйнен оплакивала погибших, Оссэ жаждал мести, и Нолофинвэ казалось, будто он различает их голоса. А еще — что в этом хоре все еще звучат крики и боевые кличи, звенит оружие, стонут раненые и рыдают те, кто потерял близких. Корабли раскачивались, некоторые черпали бортами воду, и нолдор дома Феанаро изо всех сил пытались не дать им пойти ко дну. Но остальные в относительной безопасности шли по берегу. Нолофинвэ не сомневался, что многие спросят, отчего же ладьи телери достались только Феанаро, ведь не только его воины проливали за них кровь. Он и сам заговорит об этом. Но не сейчас. Во время краткого отдыха он просто сидел на берегу и пытался уложить в голове случившееся, но в мыслях была только оглушительная тишина, иногда нарушаемая песней волн. Он так боялся, что раздор между его и Феанаро Домами приведет к настоящей, разрушительной войне. Но в итоге его меч испил крови телери, никогда не участвовавших в нолдорских распрях. Он мог тысячу раз назвать себе причину, тысячу раз сказать, что выбрать старшего брата, не зная, кто прав — это по чести. Но легче не становилось. Нолофинвэ снова и снова воссоздавал в памяти картину боя. Каждую деталь, каждое перестроение, каждый маневр, атаку и контратаку. Он сам не заметил, как начал зарисовывать свои размышления веткой на песке. Затем использовал камешки для обозначения отрядов и перемещал их по начерченной схеме. Что сделано правильно, а что нет? Как можно было победить быстрее и с меньшими потерями? Когда линии и фигурки стали напоминать скорее игру в башни, чем картину настоящей резни, чувства отдалились, спрятались куда-то в глубину сознания. Ужас, сожаление, злость на Феанаро, решившего забрать корабли силой — все это не трогало Нолофинвэ. Но смотрел на картину боя будто бы сверху, внимательный и отстраненный. — Ата? — голос Финдэкано заставил его вынырнуть из размышлений. — Нам пора двигаться дальше. Нолофинвэ встрепенулся. Он сам же и определил, сколько часов достаточно для короткого отдыха во время перехода, но теперь потерял счет времени. — Спасибо, Финьо, — он поднялся с песка, бросив последний взгляд на нарисованные Гавани и противостояние обтесанных морем камушков — серых и белых. Однако сын тоже не оставил рисунок без внимания. — Что ты рисуешь? — Неважно, — отмахнулся Нолофинвэ. — Нет, ата, — Финдэкано присмотрелся. — Это Альквалондэ? Ты думал о тактике? — Всегда полезно подумать о тактике, — Нолофинвэ отвечал уверенно и спокойно, но с каждым звуком это становилось сложнее. Сын смотрел на него со смесью удивления, непонимания и — ужаса. — Следующий раз против нас будут чудовища Моргота, и знания, пусть и полученные столь жестоким способом, помогут нам выжить и победить. Финдэкано молчал несколько мгновений. — Я вижу лица мертвых, — заговорил он наконец. — Вижу кровь, безумие… И все, чего я желаю — чтобы резня оказалась всего лишь дурным сном, чтобы ничего этого не случалось. А ты? Ты видишь тактическую карту? — Да, — уронил Нолофинвэ. Оправдываться бесполезно — да он и не стал бы. — Но не только ее. Он наступил на рисунок и затер его сапогом, раскидал расставленные камушки. А потом, не оглядываясь на сына, пошел к спешно собирающемуся лагерю. Поход начался во тьме и крови — но оттого еще важнее становилось идти до конца. Иначе резня в Альквалондэ станет не только чудовищным, но и бессмысленным злодеянием.