Князь-Шиповник

Слаб из-за любви

И от любви силен

Звонкое ржание лошади разрезало предрассветный час острым клинком. Телега резко остановилась, колесами утопая в высоких белоснежных сугробах, и Антон, больно ударившись затылком о доску, согнулся еще сильнее, подобрав связанные ноги ближе к подбородку и пытаясь руками укрыть голову, однако холщовый мешок мешал ему. Зима в этом году выдалась суровой, безжалостной. Мороз на улице стоял трескучий, ломал кости и холодил кровь в венах. Старый потертый отцовский кафтан совсем не спасал, пропуская холодный ветер между швами, пробираясь в карманы и за шиворот. На Антона наспех накинули то ли полушубок, то ли тонкое одеяло, но оно сползло на крутых ухабах, и вернуть его на место никак не получалось, как бы он ни старался извернуться. Мужики, схватившие его, на просьбы внимания не обращали всю дорогу, лишь быстрее подстегивали лошадь кнутом. — Почти добралися. Вона уж Любавинка виднеется, а от неё ещё часа два — и на месте будем. Антон не успел разглядеть их лиц. Мужики выросли со спины, отбросив длинные широкие тени, схватили, мучительно заломив руки, и сразу же натянули мешок на голову, ударив по затылку. Ноги сами подкосились. Антон даже не понял, как оказался на дне телеги, уносящейся в неизвестном направлении дальше от родного дома. Грела лишь мысль, что совсем скоро его хватятся и забьют тревогу. Не мог главный лекарь села бесследно исчезнуть. Если не кружевница Дарина Анатольевна, чей муж уже многие годы страдал душевным расстройством и сетовал на тяжелые мигрени, поднимет всю округу на уши за неимением лекарств, то Ирина Викторовна, которой обещано было свидание в конце недели, хватится. — Кобыла от ходу устала, дальше идти не в силах, — молвил один из похитителей, ударив лошадь по спине так, что хлыст остро свистнул над головой Антона. — Пошла, проклятая! Антон вздрогнул, но смолчал, не понимая, куда его везут, хоть и пытался поначалу запоминать всё услышанное. От тяжелого удара голова гудела сильнее, и вскоре стало казаться, что вместо неё на шею был надет прохудившийся медный таз, из которого утекала всякая информация, как через сито. — А ты вдарь ей посильнее, чтоб она быстрее ноги переставляла! Нас барин за медлительность по голове не погладит, копеечкой не вознаградит, и так князь ему всю душу измотал своею болезнею, а тут мы ещё... — Так это ж всё кобыла тупая медлит, — воскликнул второй, и Антон зажмурился сильнее.  Чувствовал он себя откровенно скверно: в груди поднимался жар, и в кафтане становилось плохо то ли от мороза, то ли от поднимающейся температуры. Горло свербило, голова ощутимо пухла и кружилась. Мешок на голове не грел, а только мешал ориентироваться в пространстве, добавляя тошноты. Антон чувствовал, как замерзли и наверняка покраснели уши, из носа текло, а веревки на руках и ногах терли кожу. В скрюченной позе он провел по меньшей мере часов пять, а то и шесть, и до смерти хотел разогнуться и потянуть ноющую спину. — Лекарь живой хоть? — грубый, как наждачка, голос раздался совсем близко. Антона небрежно толкнули в плечо, разгоняя по телу новый табун мурашек. От такого простого действия он непроизвольно застонал. — Ишь, живой! — Да как ему мертвецом быть? Нам барин голову снесет, если не довезем. — А не сильно мы его по голове ударили? Разум он свой по дороге не растерял, а то на кой черт везем тогда? — Барин велел лучшего привезти, так это мы сделаем. Он же не уточнял, живого или мертвого. — Это ты, Андреич, доиграешься, ох доиграешься. Всыплет он тебе по первое число, год сидеть не сможешь. — Пусть догонит. — А всё демон этот проклятый. Поселился в княжиче, покоя ему не дает. Видал, каким бледным стал? Отощал совсем, кабы не помер. Его барин и в церковь водил, и к бабке-ведунье из соседнего села тайком, да только всё попусту. Не отпускает. — А ты не думаешь, что наш княжич скоро покой обретет? — Что ты! Что ты! — мужик засуетился. — И думать о таком не смей. Беседы наши с тобой услышат, сразу же донесут. Головы не сносить! — Пущай! Правду же говорю. Совсем княжич плох, кабы лекарь ему этот помог, и не пусты были наши с тобою силы. — Пусты, не пусты, а монетку в карман получим, если только живым довезем. Он громко засмеялся, и от его раскатистого голоса птицы взмыли в рассветное небо, сбивая с тяжелых веток белые одежды. Антон устало вздохнул, упершись лбом в холодную ткань, и забылся тяжелым сном.  

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

  Добрались только к полудню. Лошадь резко остановилась, заржала громко, усталая с дороги. Мужики грузно слезли, так, что телега качнулась и Антона разбудила. Всю дорогу он провел в полубредовом спасительном сне. Воображение рисовало дивные картины: будто едет он вовсе не связанным, а в карете несется в далекие жаркие страны, где вместо травы — тонны песка, где огромные каменные фигуры взирают на него, затылками касаясь неба, где нет рек и озер, и луна в хороводе звезд почти касается кончика носа, так близко они к земле. Разбудили его жестко — вздернули за подмышки, спустили наземь, как тряпичную куклу, и он спросонья и от температуры не сразу понял, как оказался на ногах. Веревка, стянувшая щиколотки, натирала сильнее, и еле получалось переставлять ноги, пока его волокли в неизвестном направлении. Антон ничего не видел, но в нос ударил запах мокрой земли, хвои и цветов. Под ботинками хлюпало и чавкало, и подсознание рисовало сад. — Барин идет! — протянул один из мужиков, и Антона снова подтянули вверх, чтобы он стоял ровнее, не заваливаясь в сторону, как печальная ива. Шаги слышались всё ближе и ближе, земля хлюпала под ботинками, чавкала грустно, и Антону казалось, что сквозь мешок он даже различал подошедший силуэт. — Это вы кого мне привели, полудурки? — хриплый, чуть насмешливый голос раздался совсем рядом. Антон накренился в сторону, норовя упасть. Ноги совсем ослабели, и ему бы в кровать теплую лечь да чаю теплого выпить. Сил совсем не осталось. — Я вас куда послал? — За лучшим лекарем, — ответили похитители хором. — А это кто? — Так это и есть лучший лекарь! — Антона вновь вздернули выше. — Барин, мы как только ваше указание получили, так сразу в дорогу пустились. У нас поблизости целителей не так много, а те, что были, так в лесах попрятались, колдовали. Нам бабки местные нашептали, что был неподалеку один врачеватель, все местные к нему ходють, вот мы его вам под ручки и привели. — А почему он с мешком на голове? —Да мы, барин, договориться с ним не успели. Вы же сказали, что Арсению Сергеевичу совсем худо стало, так мы быстрее-быстрее торопились, в телегу положили и к вам. Не до разговоров было, да и как тут объяснить про… — Похитили человека, значит. Голос раздался совсем близко. Антон почувствовал, как на шее у него потянули за веревку и стянули холщовую ткань вверх. Глаза ожег яркий серый свет, и Антон зажмурился, опуская голову вниз. — Окаянные, нам лекарь живой нужен, а не мертвый. Почему он на ногах у вас еле стоит? Били его? А ну, черти поганые, говорите, как есть! Руки, державшие Антона, с обеих сторон сжали крепче, словно в эту минуту он стал спасительной соломинкой. Мужики замямлили, забубнили извинения, а Антон, наконец, смог рассмотреть, где он находился. Под ногами расползались снежные лужи вперемешку с опавшей листвой. Его прохудившиеся ботинки утопали в этом снежном месиве, хлюпали подошвой, и Антон чувствовал, как у большого пальца на левом ботинке росло маленькое холодное море, грозившее вот-вот коснуться пятки. Они и правда стояли в саду, укрытом снегом, да только в первую же секунду Антон понял, что с садом что-то не так — все деревья в нём с наступлением зимы своей одежды не потеряли. Листья насыщенного синего цвета печально склонились к земле под тяжестью снежных шапок, и Антон про себя удивился, как такое возможно, ведь их небольшое селение, расположившееся не так далеко отсюда, осень встретило буйством красок, а потом природа погрузилась в летаргический сон. Перед ним оказался мужичок ниже на голову. В его бородке проглядывали седые волосы, а в добрых по природе своей глазах Антон заметил искреннее недовольство. Тот поправил на плечах накинутую шубу с пышным меховым воротом, замахнулся на мужиков рукой, чмокая губами, еле сдерживая грубые ругательства, и пальцем махнул позади себя. — В дом его! В дом его немедля, не хватало еще врача сгубить. Антон успел только чихнуть, как его вновь подхватили и через весь сад потащили к высокой каменной постройке. Дверь перед ним отворилась тяжелая, огромная кованая ручка так и застыла перед глазами, и он в полубреду терялся в многочисленных пролетах и лестницах, по которым его вели. Он слышал восклицания барина, что шел за ними следом, причитая, да только уловить ничего не мог, кроме изощренной брани вперемешку с иностранной тарабарщиной. Антона положили на мягкие простыни, стянули промокшие сапоги и кафтан, накрыли сверху тяжелыми пуховыми перинами. Барин прокричал, чтобы прислуга ужин готовила к вечерней трапезе и комнату топила. Антон под пуховыми перинами эти указы едва ли слышал. Он завернулся с головой в теплое одеяло и закрыл глаза. Пахло здесь по-чужому. Не было ни игривого аромата горной ромашки, ни успокаивающих ноток можжевельника, ни горькой полыни. Мягкий теплый свет зажженной лампадки касался внешней стороны века, оставляя под глазами черные круги, и в нос забивался густой кисель из цветов, которого Антон никогда не встречал. Он слышал, как к его кровати, стараясь не издавать лишнего шума, подошли и склонились. Под веками выросла темная тень. Широкая мягкая ладонь коснулась его лба, и барин недовольно зашептал: — Выздоравливайте, лекарь. Боюсь, что двух болеющих этот дом уже не потянет. К ужину Антон не спустился. Он слышал, как за ним приходили будить, но он отвернулся к стене лицом, игнорируя все попытки быть поднятым из теплого кокона перин, и попросил сна. Инстинкт самосохранения умирал в зародыше, и жизненно важным казался сон, а то, что Антон попал в совершенно незнакомый дом с людьми, что его выкрали — пустяк, о котором он подумает завтра. Он слышал, как за дверью раздавались тяжелые шаги, доносились шепоты, что проходили даже сквозь толстые каменные стены, слышал, как дверь в его комнату несколько раз поскрипывала, и в камин подкладывали дрова. Антон спал.  Если его жизни что-то угрожало, то похитители давно бы её забрали. А к утру он проснулся здоровым. Может, все дело в сильном иммунитете, который уже за годы работы окреп перед болезнями, а, может, его и вправду исцелил сон, но Антон открыл глаза и понял, что чувствует себя прекрасно. Сел на мягкой кровати и оглядел комнату. Он никогда раньше не был в подобных помещениях, и по одной комнате стало понятно, что он попал в дом не простого человека. Серые расписанные гобеленами стены взмывали высоко, в потолок упираясь кружевными лепнинами. Антон выглянул из-под алого балдахина над кроватью и увидел в центре тяжелую люстру с подсвечниками, инкрустированную тысячами стекол. Свет пробивался в комнату сквозь легкий тюль, мягко ложился на дубовый паркет, и Антон спустил ноги. Сквозняк коснулся пяток, защекотал щиколотки, захотелось снова вернуться в теплые перины. В камине догорали дрова, чувствовался пряный аромат соснового дерева. В одной рубашке стоять было прохладно. На спинке стула он не нашел своей одежды, как ожидал, и в растерянности оглянулся. Взгляд уперся в массивный шкаф, спрятанный за ширмой. — Постучать иль неудобно? — донесся из-за двери приглушенный женский голос.  Антон вздрогнул и посмотрел на дверь. В голове пронеслась шальная мысль снова прыгнуть в кровать и притвориться спящим, но вряд ли это помешало бы войти в комнату. — А если все еще спит? — прошептали в ответ. — Неудобно как-то. — А мы тихонько заглянем, убедимся и сразу барину доложим. — А если не спит? — Тогда пригласим на ужин. Вторые сутки лекарь спит, живой ли? — Ужин не готов еще, не заставим же мы бедного человека ждать? — Дыхание проверим и сразу уйдем,  да и отчего же не заставить ждать? Все ждут, так и он подождет. — Нехорошо как-то, — донеслось в ответ. — Сергей Борисович говорил, что привезли совсем без чувств. Мужики наши по голове хорошо огрели, по морозу в телеге волокли, совсем из ума выжили. Уморили человека. Это ж надо было додуматься! Лекаря, спасителя нашего, и так грубо, так по-варварски! Антон под тихие причитания поспешил к шкафу. Дверки издали жалобный скрип, но отворились, и он с облегчением обнаружил внутри свежую рубашку с накрахмаленным воротничком и узорчатыми пуговицами, и брюки темного цвета, которые пришлись впору. Своих башмаков он нигде не нашел, даже заглянув под кровать, да и странно было бы надеть их под такой наряд, а потому к двери он подошел босиком. Две круглолицые девушки-служанки взвизгнули от неожиданности, стоило двери резко отвориться, вцепились в подолы платьев, и отпрыгнули от порога на несколько шагов. На их лицах отразился праведный ужас, словно из-за двери к ним вышло лесное чудище. — Что же вы нас так пугаете, Ваше Благородие! — выдохнула одна, театрально схватившись за сердце. — Чуть на тот свет не отправили, ей Богу! — Право же, простите меня! — Антона девушки напугали не меньше, а то и больше. Он чуть было в порыве чувств не захлопнул перед ними дверь, но вовремя сумел прийти в себя. — Я и сам в той же степени, что и вы, растерян и ошеломлен. Может, слова его внушили доверие, или же дело было в его не самом приличном виде — спутанных кудрявых волосах, впопыхах застегнутой рубашке и босых ногах, — но служанки, улыбаясь и опустив глаза в пол, смутились не меньше. Обе они были в милейших кружевных чепчиках, из-под которых торчали вьющиеся пряди. Брюнетка, чуть выше ростом и миловиднее лицом, спохватилась первой, увидев, что Антон босиком, и, хлопнув в ладоши, засуетилась, из-за спины вытаскивая кожаные ботинки с небольшим каблуком и яркой металлической пряжкой на боку. — Что вы молчите, Ваше Благородие! Ноги застудите, давайте я вам помогу! — Она села на пол, сминая подол платья, из передника вытащила пару носков и уже протянула руки к его ногам, но Антон в полнейшем смятении сел рядом, отталкивая ее. — Ну куда же вы! — он был в таком смущении, что мысли страшно запутались. — Не стоит, право же. Давайте я сам. Она от него отшатнулась, словно он не должен был ее касаться. В ее глазах застыл ужас, что Антон на секунду решил, что ненароком сделал ей больно. — Право же, мне не сложно, — зашептала она. — Ну что вы в самом деле. — Антон поднялся с пола, подавая ей руку, и та в нерешительности вложила свою аккуратную женскую ручку в его широкую грубую ладонь. — Зачем же вы передо мной на колени, неудобно, право же. Меньше всего Антон ожидал, что девушка, сжав крепче его ладонь, бросится в объятия. Ее чепчик сбился, и она, пошатнувшись, уцепилась за его рубашку, как ива, вот-вот готовая упасть ветвями в шумные воды реки. Антон ее подхватил, непонимающе поглядев на вторую девушку, до этого скромно оставшуюся в стороне. В грудь ему ударили всхлипы вперемешку с мольбами, и понять с первого раза, о чем его просили, удалось не сразу. — Вы же нам… он же совсем… как умерла, так все… — всхлипывала она. — Мы же все видим… горе такое, да, но жить дальше… На вас, Ваше Благородие, одна надежда… Демон одолевает, и батюшка сказал…   Она продолжила рыдать, захлебываясь словами, и Антон почувствовал, как намокла его рубашка, словно в ее глазах прорвало две дамбы, и когда они зальют все вокруг — вопрос времени. — Олеся, соберись, — прошептала блондинка. Она испуганным взглядом уставилась на Антона, ожидая, что ее поведение вызовет недовольство. — Неприлично! Ты ведешь себя неприлично! — А Арсений Сергеевич от всего отказывается… крест на себя наложил, никого к себе не пускает, — доносилось в рубашку. — А я же вижу, что это не он говорит… дьявол в нем проснулся, на неправедную сторону его толкает, а так нельзя. — Что же вы! — Антон ничего не понял, но стоять так было невозможно. Он никак не мог помочь, если не узнает происходящего, а помощи его тут ждали, хоть и насильственно. — Успокойтесь, успокойтесь. Я никак не смогу вам помочь, если не узнаю всей ситуации. Служанка оторвалась от его груди, посмотрела огромными печальными глазами что-то ища в лице Антона и вмиг успокоилась, шмыгнув упрямым острым носиком и сжав пухлые губы в линию. Она от него не отходила, в руках все также сжимая злосчастные носки. — Объясните, что происходит? — спросил он, совсем растерянно. — Олеся, замолчи, — вмешалась блондинка. — Мы не можем, Ваше Благородие. Это не наше право, но Сергей Борисович обязательно вам все расскажет за ужином. Мы как раз пришли вас отвести. — Сергей Борисович? — Да, барин. Очень уважаемый человек и друг Арсения Сергеевича. Великий князь его ценит и премного ему доверяет. — А Арсений Сергеевич это кто? — уточнил Антон. Олеся опять издала судорожный всхлип, за что вторая девушка ее дернула за подол, приводя в чувства. — Арсений Сергеевич — хозяин этого поместья, великий князь наш. — И спохватившись о времени, словно объяснения ее были чересчур длинны и не нужны вовсе, она сказала: — Вы, Антон Андреевич, здесь желанный гость. Не примите за грубость, но Сергей Борисович вам все подробно расскажет. Он ждет вас внизу. Великий князь.  Об Арсении Сергеевиче Антон не слышал никогда, и если до этого, изучив свою комнату, понял, что попал в дом богатого и влиятельного человека, то теперь от страха засосало под ложечкой. Он раньше и подумать не смел, что жизнь предоставит ему возможность взглянуть на кого-то из императорской семьи, не то, что поговорить. Арсений Сергеевич, судя по чину, не был престолонаследником и, насколько Антон мог судить, никогда на престол претендовать не мог, но в семью был вхож. Антон забрал у Олеси носки и, зайдя в комнату, надел новые ботинки.  Вдруг ему резко показалось, что все его существование недостойно находиться в поместье, все в его внешнем виде кричало, чтобы он и думать не смел касаться каменных стен, позолоченных рам картин, с полу и до потолка украшающих стены, не касался своей кожей чистых перин и права не имел говорить с великим князем. Взгляды с портретов вмиг устремились к нему, и если до этого Антон не всматривался в лица изображенных людей, то теперь казалось, что глядят на него с осуждением, высокомерием и брезгливостью. Оно и было понятно, Антон и сам понимал, что находиться здесь ему не следовало, и оставалось загадкой, почему именно на его профессиональные качества в этом доме так уповали. — Вы готовы, Ваше Благородие? — служанки неловко застыли в дверях, и Антон отмер. — Да, конечно. Поместье казалось огромным. Антон шел по красивой винтовой лестнице вниз, насчитав не меньше пяти пролетов, уползающих в разные концы широкими коридорами, освещенными искусными канделябрами. Он успевал в тусклом освещении различить застывшие бюсты неизвестных ему полковников и членов царской семьи, массивные рамы картин и вазы с цветами. Свое нахождение здесь казалось все большим недоразумением. Вспоминая свою небольшую комнату, которую он снимал за пару грошей, Антон не верил, что кто-то может жить в подобной роскоши. В комнате у самого Антона уместилось всего три предмета — чугунная поскрипывающая при лежании кровать, пружины которой впивались в бока и ребра, небольшой платяной шкаф и письменный стол с одним единственным ящиком, а потому все документы, рецепты и книги, что Антон бережно хранил, возвышались на его поверхности миниатюрным двуглавым Эльбрусом. Под кроватью можно было найти еще небольшой сундук со стертыми краями и протертой от времени ручкой. Сейчас, жадно и со страхом разглядывая внутреннее убранство дома, Антон познал всю никчемность своего существования, как плохо он жил и как ничего толком не добился в жизни. Хоть поток его пациентов был весьма большим, денег это приносило не так много, так как все они были бедняками, а цену за прием повышать Антон не решался — не по-человечески это было наживаться на чужом горе. Да и подними он стоимость услуг хотя бы на один рубль, что уже казалось баснословным, вряд ли бы получилось накопить хотя бы на избушку, не говоря уже о таком поместье.   Отец его умер, когда Антону исполнился едва ли год, а на жалование матушки приходилось сводить концы с концами вплоть до самой ее смерти. Антона забрал местный священник отец Василий. Антон помогал ему по хозяйству, а тот обучал азбуке, чтению и лекарскому делу, которое сам освоил в молодости, да потом на служение к Богу ушел. Антон институтов не заканчивал, даже и не мечтал, уж больно дорого было, да и как он без имени, без роду поступил бы, а лечить у него хорошо получалось: что-то знаниями, полученными с детства, что-то интуитивно. Люди к нему шли и, к огромной радости Антона, выздоравливали, а потому он быстро заручился доверием, уважением и репутацией, что не значило богатства. — Простите, — сказал Антон, шедший все это время за прислугой. — Правильно ли я понимаю, что вас зовут Олеся? — обратился он к брюнетке, что рыдала у него на груди ранее. Та обернулась и застыла, испуганно кивая. — Хотел бы узнать ваше имя, — обратился он ко второй служанке. — Неловко выходит, что его я еще не знаю. — Катерина, — немедля ответила та. — Простите, что не представились. Очень грубо с нашей стороны, но голова идет кругом. — В любом случае рад знакомству, — сказал Антон.  Олеся стрельнула на него взглядом настороженно, словно ждала, что он спросит что-то еще, но Катерина повела дальше в широкую залу, в центре которой на мягких диванах сидел Сергей Борисович. Тот тут же поднялся на ноги, отставив в сторону фарфоровую чашку, и протянул Антону руку. — Добрый вечер, Антон Андреевич, хорошо спали-с? Антон вмиг растерялся, дернулся было руку пожать, да только вовремя спохватился — можно ли ему своими грязными руками касаться столь благочестивого человека? Сергей Борисович, если его заминку и увидел, то удачно ее скрыл, сам подхватив его ладонь, мягко сжав. Велел Олесе принести ужин и махнул Антону на софу, приглашая сесть. — Спал хорошо, спасибо большое, — ответил Антон, а сам огляделся по сторонам. Комната была большой, уютной. Обои мягко отливали позолотой, у широкой стены потрескивал камин, а сев на мягкий диван, Антону показалось, что тот посоревнуется с кроватью, на которой довелось ему провести ночь. — Прекрасная новость, — ответил Сергей Борисович. — Как я вижу, самочувствие ваше тоже стало лучше? — Да, спасибо. — Приношу глубочайшие извинения за своих подчиненных, но я и подумать не мог, что они прибегнут к столь грубым методам вашей доставки. Я просил не медлить, но ни в коем случае не применять силу. Оба они хорошенько наказаны сотней розг, не беспокойтесь. — Не стоило! — Антону стало неловко, работников при упоминании наказания ему вмиг стало жаль. — Еще как стоило, Антон Андреевич. О ваших способностях я и сам слышал давно и, причини вам вред, никогда бы не простил себя, что допустил такое. — Методы у них весьма необычные, — подметил Антон. — Но наказание розгами кажется мне жестоким. — Зато поучительным, Антон Андреевич. – Сергей Борисович сделал глоток из чашки и удовлетворенно промычал что-то себе под нос. Вчерашним утром сил рассматривать его у Антона не было, зато сейчас он не стал себе отказывать. Сергею Борисовичу на вид было чуть меньше сорока. В его бородке уже проглядывал седой волос, но голова была еще не тронута. В уголках его глаз Антон заметил лучики морщин, расползающиеся на загорелые румяные щеки, сам он был подвижный, улыбчивый, глядящий по-доброму и настолько располагающе, что Антон вмиг расслабился. На Сергее Борисовиче была рубашка с тяжелыми серебряными пуговицами, выглаженные темные брюки в полоску и блестящие начищенные ботинки. На спинке софы позади Антон заметил сложенный черный сюртук. Даже скромных знаний Антона хватало оценить наряд, чтобы понять – все это стоило целое состояние.  Пока Антон рассматривал барина, Катерина внесла большой поднос и поставила его на стол. Запахло ароматным жарким.  — Вина? – предложил Сергей Борисович, но Антон отказался. – Зря вы так. Я привез его из Франции, уйму денег отдал, а разделить не с кем, представляете? Вы ешьте-ешьте, Антон Андреевич, дорога вас совсем утомила, но слава богу все обошлось! Слава Богу! Катерина поставила перед ним фарфоровую тарелку, положила приборы и, поклонившись, удалилась. Антон еды коснуться не решился – кофейный столик едва доставал ему до середины голени, и вероятность уронить что-то с вилки на одолженную одежду казалась предельно высокой.  — Даже великий князь не составляет вам компанию? – осторожно спросил Антон. Сергей Борисович кивнул, но взгляд его ощутимо стал печальнее, и уголки губ дрогнули, он за своей бравадой пытался скрыть то, что не первый день мучило его сердце.  — Я смотрю, вы уже в курсе, в чьем доме оказались? — Только об этом. Никаких подробностей мне более неизвестно, а посему хотелось бы узнать о моей роли.  Сергей Борисович откинулся на спинку софы, задумчиво сжав в загорелых руках чашку, отчего та стала казаться кипенно-белой, и все же выпустил на свое лицо печальное выражение, темно-карими глазами прикипев к обивке.  — Это один из летних домиков князя под Тверью. Не все о нем знают, а потому не бросятся искать, как спохватятся.  — Князь прячется? – удивился Антон. — Не прячется, — поправил Сергей Борисович. – Не выходит в свет, так будет правильнее. Дело в том, что князь болен, а потому не в состоянии радовать своим присутствием высшее общество.  — Боюсь показаться дерзким, но неужели вы думаете, что я вылечу князя? – мысль показалась Антону предельно абсурдной и невероятной, но других предположений у него не было.  Сергей Борисович на его слова только кивнул.  — Именно этого я и хочу. Понимаете, недуг Арсения Сергеевича специфичен, и ни один заграничный врач не помог, а я привозил самых лучших. Все они, как один, природы болезни не понимают и списывают на проделки дьявола.  — Даже так? — Представляете! – Сергей Борисович отставил чашку и внимательно посмотрел на Антона. – Дело в том, мой дорогой друг, что год назад у Арсения Сергеевича умерла любимая жена. Бедняжка сгорела за месяц от ангины, спасти ее не получилось. После ее смерти Арсений Сергеевич слег, но болезнь у него неизвестная. Мы даже приглашали священнослужителя, хоть я во все эти небесные дела не верю, но мало ли! Не помогло.  — Какие симптомы? — Симптомы? – Сергей Борисович кашлянул и замялся. – Симптомы… Кашляет он тяжело, порой задыхается, что страшно становится. Он вам сам расскажет, Антон Андреевич, объяснить сложно. — Почему же? – Антон ничего не понимал. – Только кашель? Почему же мне ваша служанка Олеся сказала, что в нем демоны сидят? Сергей Борисович нахмурился, и Антон испугался, что сболтнул лишнего – не досталось бы Олесе розг за свою несдержанность.  — На то есть основания, — в конце концов сказал Сергей Борисович. – Болезнь эта специфического характера, говорю же. Арсений Сергеевич упрямится, к себе не подпускает, но я думаю, что болезнь его так измучила, что он не понимает, что творит. Я слышал о вас не только, как о хорошем лекаре, а как о хорошем человеке. Не побоюсь этого слова, Антон Андреевич, но вы наша последняя надежда.  — Вы возлагаете слишком большие обязанности на мои плечи.  Кусок в горло не лез. Антон посмотрел на остывающее жаркое, и в горле встал тяжелый ком – ни вздохнуть, ни выдохнуть. Под ребрами все сжалось. Антон лечил, многих лечил, и получалось порой поставить на ноги даже тех, кто совсем лишился надежды, но в случае с князем ответственность на него возлагалась огромная, а от того становилось еще боязнее, что не получится.  — У меня больше ничего не остается, — сказал Сергей Борисович. – Князь – мой близкий друг, самый родной человек, и не побороться за его жизнь я просто не могу, даже если этот человек утратил всякую веру, демон внутри него силен и могуч. — Демон? Вы же не верите. — Вы все поймете. — Замок поэтому так пуст? — Да. Было решено к тайне приставить как можно меньше глаз и ушей, но, боюсь, это вопрос времени, и кто-нибудь обязательно сболтнет лишнего. Я вынужден вас просить молчать точно так же, пока князю не станет лучше.  — Вы так уверены в моих способностях?  — Мне больше ничего не остается. – Сергей Борисович склонился к нему ниже так, что Антон заметил седину и на его чуть закрученных вверх усах. – У меня к вам будет еще одна просьба. Понимаете, как я уже сказал, Арсений Сергеевич со своей судьбой смирился и решительно настроен погибать, никого к себе из врачей он больше не подпускает, и, боюсь, вы не станете исключением. — Что же нам тогда делать? – шепотом спросил Антон.  — Вы человек из села, потому смею предположить, что грязной работы не боитесь и умеете работать в саду? – получив утвердительный кивок, Сергей Борисович продолжил. – Тогда я представлю вас как нашего нового садовника. О вашем приезде в поместье он не знает. Все держалось в строжайшей тайне. Раньше садом, в качестве хобби, занималась покойная жена князя, а теперь сад пришел в упадок.  — Вы думаете, Арсений Сергеевич меня подпустит? — У него нет выбора, сад умирает вместе с ним, а это единственное, что осталось в память о его женушке. Будем с вами давить этим аргументом, а если захочет возмутиться, то нам же на руку. Ему придется перед вами показаться. — Вам не кажется странным нанимать садовника зимой? Сад покрыт снегом, что я там могу делать? — К замку пристроена небольшая оранжерея, куда в прошлом году Арсений Сергеевич, не поверите, провел электричество. Там круглый год тепло и влажно, так что будете имитировать бурную деятельность со спокойной душой, никто и не заподозрит нас в сговоре. Арсений Сергеевич там много времени проводил… а вы как раз к нему присмотритесь и решите, какой план лечения нужен в его случае.  Антон кивнул, хотя вся идея казалась ему глупой. С растениями он управляться умел, благодаря отцу Василию — в имуществе церкви был закреплен небольшой палисадник, за которым необходимо было ухаживать, — но какие заморские растения могли быть в распоряжении великого князя, Антон и предположить не мог.  — Обещаю, что как только вы излечите князя, я в долгу не останусь и позабочусь о вашем материальном положении на несколько поколений вперед, — горячо сказал Сергей Борисович, снова крепко пожав влажную от волнительного разговора ладонь Антона.  После разговора он остался в смятенных чувствах. Встречу с больным ему обещали завтра, а потому Антон, погруженный в свои мысли, гулял по длинным пустым коридорам, отужинав в комнате в одиночестве.  Под окнами расстилался прекрасный сад и даже под снегом было понятно, что он весь засажен розами разных пород.  Портреты со стен теперь смотрели на Антона не с осуждением, а с надеждой, которую он боялся не оправдать, и периодически мерещился ему приглушенный кашель хозяина замка, спрятанный от всех за тяжелыми дверьми.