Князь-Шиповник

С наступлением весны приступов почти не стало, и Антон тихо надеялся, что экватор болезни пройден. Он практически не доставал бутылька с каплями, ночью не просыпался от разрывающего душу кашля и о болезни князя не думал так часто, а Арсений Сергеевич сам, почувствовав себя лучше, расцвел, и легкая улыбка не сходила с его губ.  Поместье оттаивало, и даже мрачные стены, обклеенные темными шуршащими обоями, впитывали свет и тепло.  Бал был все ближе, и мысли о нем заняли голову полностью. Антон соврал бы, сказав, что не волнуется. Его сердце сделало кульбит лишь от одного упоминания торжества.  Уроки танцев с Арсением Сергеевичем успокоить тревожную голову не помогали, лишь бередили томление сердца, от чего Антону казалось, что сам он вот-вот внутри прорастет цветами-лианами, лишь бы глупую мышцу сдержать внутри и в приступе нежности не вручить в ладонях.  — Это вам. – Арсений Сергеевич протянул ему папку тетрадей, перетянутых темно-синей атласной лентой, и Антон неверяще провел ладонью по обложке верхней. Стопка листов, лежащая по правую руку от него, была исписана чернилами вдоль и поперек. – Извините, что мне сразу не пришло в голову. Хранить знания в тетрадях намного удобнее, чем на листах.  — Спасибо, – голос Антона сквозил благодарностью.  Тетради были невероятно красивыми – на матовом шершавом переплете по самому краю змейкой вились позолоченные вензеля, складываясь в цветочный орнамент. Когда Арсений Сергеевич отвернулся, Антон поднес папку к носу, вдыхая аромат бумаги.  —  Вам нравится? – Арсений Сергеевич подошел к письменному столу, заглядывая через плечо Антона.  — Очень.  – Откройте тетрадь, Антон Андреевич. Давайте ее подпишем.  Антон беспрекословно сделал то, что ему сказали. Арсений Сергеевич неожиданно оказался слишком близко, отодвинул рядом стоявший стул со слегка потрескавшейся деревянной спинкой и сел. Его дорогой твидовый костюм дико контрастировал с фоном светлой гостиной, а кисть руки потянулась к перу.  – Le cahier pour les leçons d'écriture, – вывел он на самой первой строчке. Антон ожидал, что его почерк окажется таким же идеальным, как и он сам, но прогадал. Буквы князя заметно скакали на строчке, а хвостики и вовсе выходили неаккуратными. Про себя Антон улыбнулся – все же не так идеален. – Тетрадь для уроков французского. Вы самые основы уже знаете, попробуем с классикой совместить. Антон согласно кивнул. Арсений Сергеевич вновь склонился над тетрадью, рукой загораживая то, что писал.  — Grand gel et soleil, oh, merveille! Tu dors toujours, charmante amie, il est temps, belle, éveille-toi, – прочитал Арсений Сергеевич. – Узнали? Он повторил несколько раз, и Антону показалось, что он понял.  — Смею предположить, что Пушкин. Арсений Сергеевич утвердительно кивнул и попросил его повторить, и Антон выполнил просьбу, хотя поймал себя на мысли, что до ужаса стеснялся.  Слова из его рта звучали не так красиво, французский не ложился на язык.  — Как ужасно звучит, – сконфуженно заметил он. — Вам просто непривычно, но уверяю вас, что дела обстоят не так плохо, – подметил Арсений Сергеевич. – Самое главное, что вы понимаете. Антон хмыкнул: — Не все слова, а лишь суть. — Этого достаточно, поверьте. — Признайтесь, что выбрали такой изящной сорт пытки, чтобы посмеяться надо мной.  Арсений Сергеевич повернулся в его сторону, и Антон почувствовал его серьезный взгляд на своей алеющей щеке. — Вы думаете, я такой человек? — Я думаю, что с французским мне не совладать, — поправил Антон.  — Антон Андреевич, не сдавайтесь так рано. Со мной же не сдаетесь, больше веры в себя и… — Антон Андреевич, вы волшебник! Как прекрасна сегодня оранжерея! – воскликнула Катерина, вбежала в комнату и тут же с испуганным видом застыла, увидев Арсения Сергеевича. – Ой! Простите! Арсений Сергеевич. Я не знала, что и вы здесь.  Князь весело посмотрел на нее, поставив перо в держатель.  — Пустяки, – он отмахнулся, невнимательность Катерины к его персоне, ему нисколько не претила. – Что же такого поразительного вы увидели в оранжерее? Катерина, переминаясь с ноги на ногу, поправила чуть съехавший с головы кружевной чепчик. — Я давно не заходила в оранжерею, — призналась она. – Находиться там раньше было больно и тоскливо, и очень удивилась сегодня по утру, узнав, что Антон Андреевич спас все цветы.  — Вы преувеличиваете, – вздохнул Антон. – Все цветы мне спасти не удалось, часть все-таки погибла. Возможно, из-за меня. Я вынужден был отправить ее в компостную яму к сорнякам.  — Но это чудо! – возразила Катерина. – Сад никогда не был так красив, как сейчас! Волшебник, удивительный волшебник.  Антон мягко ей улыбнулся, а самого внутри прошибла волна смущения. — Продолжим? – Арсений Сергеевич потянулся к перу. – Tout sorcier doit savoir parler français.  

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

  На дверце платяного шкафа висел костюм. Солнечные зайчики скакали по ярким темно-коричневым лацканам пиджака, блеском переливаясь на позолоченных пуговицах. Антон коснулся накрахмаленной белоснежной рубашки, воротника и торчащей штанины брюк.  Арсений Сергеевич позаботился о том, чтобы в поместье у него были по меньшей мере пять новеньких, словно сшитых под него, костюмов, начищенных ботинок, да и вообще любого предмета из гардероба, но костюм казался чем-то совершенно новым.  — С ума сойти, – прошептал он.  Ткань была мягкой и, судя по всему, до сумасшествия дорогой. В кармане он нашел свернутый вдвое листок, где размашистым почерком было написано всего два слова: «На бал» Он спрятал записку в кармане и подошел к окну. Солнечный луч теплыми ладонями коснулся щек, и впервые Антон почувствовал тепло. Весна все чаще напоминала о себе.  Сад оттаивал, оживал, и вместе с ним оживало поместье. Оно теперь не казалось скорбным и унылым. Антон хоть и маялся от чувств, ощущал себя как никогда живым, и казалось, что он горы готов свернуть. Мыслями он постоянно возвращался к балу, и Антон проводил все время в оранжерее, надеясь занять руки трудом, но выходило скверно – монотонная работа разгоняла в шальной голове все больше поводов для переживаний, и он все чаще подрывался с места, меряя шагами теплую теплицу.  Олеся и Катерина заглядывали к нему иногда, приносили горячий чай, напоминали об ужине, и Антону казалось, что сами они невольно цепляли его мандраж, не находя себе места. Костюм был еще одним напоминанием, и сердце невольно забилось быстрее. Танцевал он лучше. Арсений Сергеевич был хорошим учителем, Антон перестал отдавливать ему ноги и даже научился абстрагироваться от щемящей близости. Движения перестали быть неуклюжими, резкими, и танцевал Антон легко, не вспоминая судорожно, что дальше. Ладони не мокли от волнения, и ему казалось, что если он закроет глаза, то танец не остановится.  Закрывать глаза не хотелось.  Он запоминал. Ему казалось, что его часы пребывания в поместье несутся с сумасшедшей скоростью, и надо бережно и предельно точно все запомнить – острую линию скул совсем рядом, родинки на щеке, оттенок вьющихся темных волос, запах французского одеколона, тепло ладоней на плече и в руке и пронзительную синеву глаз.  В Антоне свечой зажглось смирение, и пока она горела – он запоминал так, чтобы пронести знания в конец своей жизни, не растеряв. Оставаться в комнате не хотелось. Антон накинул пальто и спустился по винтовой лестнице вниз. Арсения Сергеевича он не видел с завтрака, да и навязывать ему свою компанию Антон не хотел. Он попросил конюха подготовить лошадь к прогулке, а сам заглянул в оранжерею. Катерина была права, и сам Антон с гордостью отмечал, что в этом его заслуга. Внутри пахло влажностью, терпкой травой и землей. Он бегло прошел вдоль кадок, подмечая новые побеги и остановился у шиповника.  — Не может быть! Антон было решил, что ему показалось, но среди зеленых листьев шиповника проглядывали круглые, нераскрывшиеся бутоны. Их было так много, что в его голову даже закралась мысль, что это сон. — И есть самое настоящее чудо, – прошептал он.  Было ли это благой вестью или же наоборот предзнаменованием бед, Антон не думал, да и мысли эти гнал прочь. Он до глубины души был удивлен, поэтому даже не заметил, как вернулся в конюшню и вскочил на лошадь.  Лошадь слушалась, несла вперед навстречу порывам весеннего ветра, и все мысли спустя несколько минут скачки из головы рассыпались под ее копытами и остались позади. Антона тянуло, и он спустя минут двадцать дернул поводья, уводя лошадь влево, где среди склонившихся ив спрятался живописный пруд.  Лед на поверхности у берегов растаял, и мутная вода омывала переливающиеся на солнце темно-зеленые водоросли и камни. Антон привязал поводья к тонкой березке, а сам подошел к берегу.  Было так тихо и спокойно, что он замер, не решаясь нарушить молчания, бросил осторожный взгляд туда, где в прошлый раз ему померещилась лисица, но ничего не заметил. Та часть озера была в тени, а потому еще затянута льдом. — Догадывался, что вам здесь понравится.  Антон вздрогнул и обернулся. Арсений Сергеевич стоял неподалеку, спрятав руки в карманах пальто и щурясь от солнечного света. На его лице играла хитрая улыбка, от которой под ребрами все вмиг сжалось. — Вы меня испугали, – признался Антон.  — Извините, я не хотел, – он подошел и сел рядом на сырую землю, вытягивая длинные ноги и пяткой ботинка касаясь самой кромки воды. Его плечо случайно коснулось плеча Антона, и он совсем забыл, что хотел сказать. – Как вам костюм? Мне показалось, что коричневый прекрасно подойдет к оттенку ваших глаз. — Спасибо, – Антон в легком замешательстве уставился на линию противоположного берега. Арсений Сергеевич знал, какого цвета его глаза, и это льстило и смущало, давая надежду. – Костюм прекрасен. — Волнуетесь перед балом? — Да.  Арсений Сергеевич мягко качнулся, задевая его плечом сильнее. — Не переживайте. Первый раз всегда волнительно. Но вы прекрасно танцуете и держите себя в светском обществе. Не хмурьтесь так, Антон Андреевич, я был свидетелем ваших бесед с четой Позовых, Екатериной Владимировной, и вы хорошо держитесь при Сергее Борисовиче. Вам совершенно не о чем переживать.  Антон покачал головой, разглаживая невидимую складку на штанине. — Меня страшит сама торжественность мероприятия, – сказал он. – Все только и говорят о бале.  — Не думайте об этом. Весенний бал так ждут из-за рек вина, еды и танцев. Что прекрасно умеет моя дорогая родственница, так это устраивать пиры. Вы вмиг забудете о всех своих тяжелых думах, как только мы переступим порог. Антон ничего не ответил. Его плечо горело, до искр на кончиках пальцев хотелось повернуть голову. Краем глаза он видел размытый профиль Арсения Сергеевича совсем близко, так близко, что от этой мысли сердце начинало нестись еще сильнее. «Я влюблен», – подумал Антон. – «Я так сильно влюблен, что это чувство из сердца ножом не вырезать, пулей не выбить».  И вот он сидел совсем близко к Арсению Сергеевичу и думал только о том, как хотел бы того коснуться, как бы хотел его поцеловать, а князь об этом совершенно не догадывался, и так запретна и страшна была эта мысль, что Антон и слова вымолвить не мог.  Арсений Сергеевич тоже молчал, задумавшись о своем. Антон краем глаза видел, как солнце подсвечивало его ресницы, как касалось кончика носа, заплетаясь лучами в волосы, и как же хотелось его коснуться.  Арсений Сергеевич повернулся к нему, и Антону в это мгновение показалось, что время остановилось, замерло вместе с ним, перестав дышать. Арсений Сергеевич смотрел, разглядывал его, ни в чем себе не отказывая, и его наглость и дерзость Антона смущали еще больше.  Антон закрыл глаза. Для него происходящее было слишком. Слишком запретным, слишком интимным, слишком сокровенным. Слишком.  Он чувствовал, что Арсений Сергеевич не отворачивался, что рассматривал его зарумянившиеся щеки, смущенное выражение лица, прикушенную губу.  Он не отворачивался, и Антон не понимал, почему. Чувствовал ли то же самое князь? Мог ли, будучи больным? — О чем вы думаете? –  шепот проник в ушную раковину, и Антон невольно потянулся на его голос. — Обо всем, – сказал он. — А если точнее? У вас такое лицо, словно Атлант вам на плечи водрузил небосвод.  — Какое любопытное сравнение, – уголок его губы дрогнул. Именно так Антон себя и чувствовал.  — Вы не ответили, – заметил Арсений Сергеевич.  — Не думаю, что… – Антон замолчал, подбирая слова, – имею на это право.  — Почему?  Антон замолк. Он загнал себя в ловушку и совершенно не знал, как из нее выбраться. О своих чувствах говорить он не мог, это стало бы смертным приговором, но молчание, повисшее между ними, тяготило.  Дикость, такая дикость то, что он чувствовал. Если бы Арсений Сергеевич узнал все те дерзкие мысли, пошлые и страстные помыслы в его сторону, он бы его возненавидел.  Антон бы это не пережил. — Антон Андреевич. Тихий шелестящий голос был совсем близко. Горячее дыхание опалило щеку, и Антон вздрогнул, когда на нее легла теплая ладонь. Антон от неожиданности распахнул глаза, сталкиваясь взглядом с Арсением Сергеевичем.  Его лицо было совсем близко. Он судорожно рассматривал Антона. Его взгляд прикипел к губам, и Антон совершенно забыл, как дышать.  — Скажите мне, что я не ошибся? – прошептал Арсений Сергеевич ему в губы. Антон резко выдохнул. В эту минуту он был уверен, что все происходящее сон. Разве мог Арсений Сергеевич смотреть на него так? Разве выдержало бы его сердце? Нет, это точно нет.  Антон спал.  — Это сон? – тихо спросил он, заглядывая в синие глаза напротив. — Что? – Арсений Сергеевич растерянно провел большим пальцем по его скуле и нахмурился.  — Мне это снится? – глупо переспросил Антон. Даже моргать было страшно. Ему казалось, что в любую минуту он проснется в своей кровати, и не будет Арсения Сергеевича так рядом.   — А вам такое снится? – вместо этого развеселился тот. – Вы все интереснее и интереснее, Антон Андреевич. — Вам смешно? – Антон наклонил голову, ближе припадая к руке. Если это и был сон, то самый прекрасный. — Меня умиляет, что вы считаете происходящее сном, – вмиг посерьезнел Арсений Сергеевич. – Но если вы считаете, что я играю с вашими чувствами, то… — Поверить сложно, – Антон накрыл его руку своей. – Где вы, и где… — Прекратите, – Арсений Сергеевич подался ближе, и на его лице вспыхнуло негодование. Антон замолчал.  – Я уже говорил вам, что это не имеет никакого значения. Вы просили не говорить о смерти, и я отчаянно стараюсь исполнить вашу просьбу. От вас взамен прошу того же – не подчеркивайте нашего положения. Различий нет. Антон не мог оторвать от него взгляда. — Антон Андреевич, я вас поцелую? – у Арсения Сергеевича голос упал вниз, до хрипотцы.   — Вы еще спрашиваете? – спросил Антон. — Приму это за положительный ответ. Он подался вперед, коснулся теплыми губами губ напротив, а у Антона внутри сердце разорвалось на несколько частей. Он прижался в ответ, кончиком носа замечая жар щеки, глаза закрыл едва ли, сквозь ресницы подглядывая. В груди все заныло, а под веками поползли круги. Захотелось то ли воскликнуть от счастья, то ли расплакаться. Это был целомудренный, осторожный поцелуй. Антон не решился коснуться лица князя, сжав пальцы в кулак, хотя очень хотел; не решился коснуться мягких кудрей и приоткрыть губы шире. Ему хотелось растянуть этот момент, поэтому он автоматически потянулся за Арсением Сергеевичем, когда тот отстранился. — Давно хотел это сделать, – просто сказал он, а у Антона внутри все затряслось, как в последний день Помпеи. — Как же ваша жена? – как дурак спросил он, портя момент. — Вы так ничего и не поняли, – не спросил, а утвердительно сказал Арсений Сергеевич, и Антон ощутил стыд за то, что не разгадал истинного смысла его слов. — Простите, – сказал он, все еще пребывая под впечатлением от поцелуя. — У меня с женой изначально был заключен договор, что брак наш не по любви и никаких чувств в нем, кроме многолетней дружбы и уважения друг к другу, нет. Жена моя была много лет влюблена в фрейлину императрицы, о чем было известно лишь близкому кругу, я же в свою очередь никогда не испытывал любовных чувств к дамам, а потому мы, решив обезопасить себя, обвенчались в церкви и по закону стали друг другу мужем и женой. Антон нахмурился: — Но цветы… разве вы не больны от безумной любви? Арсений Сергеевич покачал головой. — Помнится, вы сказали, что шиповник – цветок скорби. Мне кажется, вы как никогда тогда были близки к правде. Я любил ее, клянусь, любил всей душой, но не так, как следовало. Может, это небесная кара, или же тело мое так драматично переживает потерю близкой подруги, – Арсений Сергеевич закрыл глаза, и солнце мазнуло лучом по стрелкам ресниц. – Сейчас эта боль утихает. Цветов стало меньше. — Вы думаете, что поправляетесь? – Антон невольно подвинулся ближе, касаясь плечом плеча рядом и заглядывая в задумчивое лицо. Арсений Сергеевич приоткрыл глаз и с улыбкой посмотрел на него, жмурясь. — Я не вижу радости на вашем лице. — Я рад, право же рад, – нахмурился Антон. Он все еще помнил последний приступ, каким тяжелым он ему показался, но, если князь замечал улучшения в своем состоянии, разве мог Антон перечить? — Но? – сказал Арсений Сергеевич. — Последний приступ, – озвучил свои мысли Антон, хотя сказать хотел о своем скором отъезде. – Мне показалось, что он не просто вам дался. — Вы правы. Но лучше один приступ в неделю, чем каждую ночь задыхаться от боли в горле и смотреть на десяток плавающих в тазу цветков. Сейчас я как никогда чувствую надежду, – он коснулся руки Антона, длинными пальцами ведя по коже. – Вы все изменили. Антон ничего не ответил. Он смотрел на их переплетенные руки, а самому казалось, что лично для него все начинает заканчиваться. Он должен будет вернуться, и, если внутри него прорастет вишневое дерево, он ни капли не удивится. Он без князя уже не сможет ни жить, ни дышать. — Вы погрустнели, – заметил Арсений Сергеевич. От него ничего не укрылось. — Вам показалось, – Антон посмотрел ему в глаза и провалился на дно Северного Ледовитого океана. Он подался вперед и снова поцеловал князя, пряча все свои страхи в пылком прикосновении губ. Поцелуй был пропитан всем тем, что давно кипело в груди. Оно выплеснулось наружу и накрыло с головой. Антону хотелось впечататься, врасти каждой клеточкой тела, чтобы расстаться было невозможно, невозможно было оттолкнуть, невозможно было выставить за дверь, как дворнягу. Он коснулся ладонью щеки, провел большим пальцем по скуле. Идеальный. Словно сделанный в Небесной канцелярии для него, для Антона. Самый дорогой подарок. Не по карману, не по амбициям. Арсений Сергеевич рвано выдохнул под его напором, открыл рот шире, позволяя углубить поцелуй, и Антон коснулся языком его нижней губы, провел по ровному верхнему ряду зубов, запоминая – острый клык, чуть колючие от щетины щеки, такой уже родной запах кожи.  Весенний ветер гладил по щекам, холодными пальцами пробирался за шиворот, а Антону было жарко, хотелось стянуть с себя всю одежду. Пальцами он провел по длинной алебастровой шее, коснулся плотного воротника рубашки. Расстегнуть бы верхнюю пуговицу, поцеловать бы острую ключицу.  Антон прикусил нижнюю губу князя, глуша в себе желание. Как тот ему все позволял? Неужели доверял? Неужели так же хотел? Арсений Сергеевич, прочитав его мысли, отодвинулся. Глаза его горели, светились изнутри ярким пламенем, губы раскраснелись, а на бледных щеках проявился слабый румянец.  — Антон Андреевич, – сказал он тихо, а Антон не в силах себя сдерживать припал губами к острой скуле над челюстью. Поцеловал за ухом, стекая на шею.  — Вы меня с ума сведете, – сказал Арсений Сергеевич, запрокидывая голову. Его пальцы вцепились в полы пальто Антона так, что костяшки побелели.  — Вы очень красивый, – прошептал Антон.  Арсений Сергеевич посмотрел на него странно, в его затуманенном взгляде Антону показалось, что тот помимо комплимента разглядел то самое неозвученное чувство, которое готово было сорваться с языка в любую минуту.  — Пойдемте в дом, Антон Андреевич, – сказал он.   Антон опустил глаза, переводя дыхание. Арсений Сергеевич ловко поднялся на ноги, отряхивая пальто и протянул руку расторможенному поплывшему Антону. Обхватывая теплую ладонь, ему показалось, что он вручает ему свою жизнь, хотя его пребывание в поместье было обусловлено ровно противоположным действием – ему доверились.  — Нас, должно быть, уже хватились, – на его разрумянившихся щеках солнечный зайчик плясал сальсу.  Антон это тоже запомнил.  — Помнится, Сергей Борисович обещал приехать? – сказал он, прочищая горло.  — Завтра, – согласился Арсений Сергеевич. – Вместе с ним и отправимся к Светлане Георгиевне, она ему будет рада.  — Я слышу в ваших словах веселье? – уточнил Антон.  — Слышите, – кивнул Арсений Сергеевич, подходя к нему ближе, снова лишая возможности нормально дышать. – У Сергея Борисовича есть удивительная особенность выводить Светлану Георгиевну из себя. Обещаю, будет весело.  Он шагнул ближе, так, что между ними совсем не осталось пространства и подбородком уперся Антону в плечо. Его вьющиеся волосы щекотали Антону щеку, и он готов был умолять небо, лишь бы эта пытка длилась вечно.  — Так бы и стоял с вами всю жизнь, – сказал Арсений Сергеевич. – Разве это не странно? Антон провел ладонью по его спине: — Почему вам это кажется странным? — Не знаю, – Антон не видел, но ему показалось, что Арсений Сергеевич закрыл глаза. – Разве может нравиться стоять всю жизнь? — Увлекательнейшее занятие. – Антон наклонил голову чуть в сторону прижимаясь. – Не вижу в нем ничего странного.  — И я не вижу, – выдохнул Арсений Сергеевич и практически сразу же зашелся в кашле. Сухом, скрипучем, рвущем легкие и горло. Антон усадил его кое-как на землю, предварительно расстелив на земле свое новехонькое пальто. Потянулся к каплям в кармане, и Арсений Сергеевич нервно махнул рукой в сторону своей лошади.  К седлу с одной стороны была прикреплена небольшая кожаная сумка, внутри которой нашлась обычная стеклянная бутыль с водой. Антон вылил все содержимое пузырька и присел на колени рядом с князем.  Сделать глоток между приступами оказалось трудной задачей. Арсений Сергеевич напряженные минут пятнадцать не мог бутыль и к губам поднести, потому вернул ее Антону и покачал головой, пряча кашель в ладонях. На его лице проступил пот, и в паузах между приступами, он успел каркнуть смущенное: — Не смотрите.  Антон не смотрел. Из вежливости, но будь с Арсением Сергеевичем что похуже, вряд ли бы это поменяло его отношение к нему.  Приступ был опять сильным и прекратился только минут через десять после того, как Арсению Сергеевичу, наконец-то, удалось выпить лекарство. В его ладони лежал цветок шиповника. Красный. Антон такого цвета никогда не видел, и ему на короткое мгновение показалось, что тот залит алой кровью.  Арсений Сергеевич, переводя дух и смаргивая с глаз слезы, вертел его в ладони, разглядывая и точно также удивляясь цвету.  — Это же что-то значит, Антон Андреевич, – сказал он. В его глазах не было ни страха, ни вопроса. Лишь пугающее Антона еще больше смирение. – Если цветы меняют цвет, значит, что-то будет? — Мы не знаем, – цветок, как самый острый скальпель, резал сетчатку глаза, и Антон отвернулся. На противоположном берегу озера чернел лес. Голый, остывший, отмирающий от зимы. – Может, так заканчивается болезнь? Арсений Сергеевич пожал плечами, сминая лепестки в кулаке.  — Поживем – увидим.