В кабинете доктора Лектера

Если не помните события прошлой главы или суть её была неясна, в комментариях под ней я оставила разъяснение. Вот оно: Мы видим, как отношения Ганнибала и Уилла наладились и, казалось бы, всё вернулось в верное русло и даже лучше. Но что-то изменилось в Ганнибале — возвращаемся ко дню, которым закончилась предыдущая глава: Ганнибал прогулялся по голове Уилла, а после позволил ему походить по его, чтобы вспомнить, каково это (на тот момент ног у него не было). Комната скульптора — символ одной из сторон личности Лектера, очень важной, но далеко не главенствующей. Однако когда самый авторитетный человек для Ганнибала признаёт в скульпторе что-то большее, чем его основная суть, он как бы выходит за рамки чертог и становится у руля. Теперь он руководит сознанием Потрошителя и, конечно, воплощает свои намерения насчёт Уилла — обращает его в статую на время, чтобы полюбоваться и «заморозить» его, пока не организует совместный отпуск. Теперь про Джека — думаю, сцену с Беллой объяснять не стоит. Однако 26 февраля — почему? Именно в тот день он заявился домой к Потрошителю, обнаружил Уилла без ног и забыл об этом под воздействием гипноза. Уилл исчезает в очередной раз (первый — «Собачье сердце», второй — регенерация, и вот третий). Прежде у Лектера хватало сил это как-то объяснять, он пёкся о своём статусе, сейчас он попросту пожимает плечами. У Кроуфорда возникают сомнения и паранойя. В жертве, которая как раз подделана под скульптуру, он видит Уилла, и не просто так — это жертва Ганнибала, которую он специально выбрал похожей на Грэма, и к великому его везению тот как раз играл в спектакле Патрокла, с которым Лектер сравнивал фбровца. Когда Джек натыкается на случайное дело о расчленении — на подсознательном уровне всплывают неприятные воспоминания о забытом дне. Массачусетс напоминает о том, что Лектер уверял, будто Грэм отправился туда к тётушке; он навёл справки и не обнаружил о ней никакой информации. Тогда он и приходит к Лектеру, который находился на грани одержимости. На эмоциях Джек разбивает статую, не подозревая, что тем самым уничтожил Грэма. ___________________ На лобовое стекло упала капля, и стук её показался таким оглушительным, что человек в пальто за рулём едва не вздрогнул, что было ему не свойственно. Вообще в последнее время что ни происходило — всё было ему не свойственно. Он взглянул на часы. Ему следовало выйти из машины ещё порядка двадцати минут назад, но он не мог себя заставить. Шершавые сухие руки с отросшими ногтями пробивала дрожь. Щетина, которую ему хватило сил сбрить, успела отрасти за последние два дня. Вспоминая тот день, он недовольно жмурится и презрительно вздыхает. Презрительно по отношению к себе: он стоял напротив зеркала с бешеным видом, весь обросший, грязный, смердящий, будто всё то мясо, что он съел за всю свою жизнь, стало в нём тухнуть, гнить, разлагаться. Будто его кожа состояла из тел, убитых им: сердце флористки, что спутала орхидеи с ирисами; печень парниши в дурацких шортах, который каждое утро в 7:13 пробегал у него под окнами, а уже ночью, в 00:43, из его квартиры, что была напротив, доносился прескверный голос радиоведущего, вбивающий в его проветренную черепушку чепуху; почки смотрителя музея, который хотел подпольно продать одну из картин; мозги конгрессмена — без характеристики. И, поднося остриё лезвия к шее сведённой судорогой рукой, он представлял, как изрежет себя на те лоскуты, из которых он соткан. Проходя под голыми деревьями, он невольно представлял, как они его задавят. Или он должен непременно упасть в обморок от голодного истощения. Возможно, что было бы совершенно справедливо, земля разверзнется под ним и он канет в неизвестность. На худой конец, пусть по нелепой случайности именно сейчас невероятной силы землетрясение или метеорит разрушит церковь перед ним, где покоился деревянный красноватый пустой гроб! Но ничего из этого не случилось, он даже не сошёл с ума за то время, что шёл от парковки до дверей, и когда за ними показалась толпа скорбящих людей в чёрном, Джек тут же к нему подошёл, пытаясь не сорваться на бег. — Где тебя черти носят? — прошипел он. — Джек, мы ведь на священной территории... — лишь перекрестился тот. — Погибший при исполнении... — эхом разлетались бессвязные, во всяком случае какими они казались, фразы пастора, сосредоточиться на них было совершенно невозможно. — тело его не было найдено... Они с Кроуфордом вместе придумали эту легенду о том, что Грэма подстрелили и тело скинули в реку. — Ты убил его, — в тот день заключил глава ФБР. — Фактически убил его ты, — хладнокровно возражал доктор, — и мне не составит труда доказать твою вину. Да, они вместе придумали эту легенду. Сошлись без вопросов. Одноголосое отпевание из-за акустики составляло впечатление целого хора, а поскольку источник его был скрыт, то исходил будто отовсюду, излучался из каждого человека. Тяжёлым шагом он приближался к ящику с открытой крышкой. Он боялся заглянуть в него, но представлял, как на бледной коже выступила испарина и зализала кудрявую чёлку влагой, как обычно случалось с ним ночью, проведённой в кошмарах. Его бы одели в чёрный костюм с полосатым галстуком, а цветы должны быть синими. Осталось немного наклонить голову, и представления его развеются. Он знает, что там лежит пара комплектов рубашек, приманки для рыбалки, его ружьё и, возможно, игрушка одной из его собак, но думать об этом решительно отказывался. Там тело. Холодное и безупречное. Не глядя, он бросил небольшой кусочек глины абстрактной формы, за секунду до этого осколок мазнул по руке и, испачкавшись в крови, взамен оставил на ней белую пыль. Затвердевшая умерщвлённая плоть, омываемая кровью. Живое мясо в пыли. На заинтересованный взгляд Аланы он ответил отчуждённым. По дороге домой он порядка семи раз чуть не разбился. То рука дрогнет, то уснёт, то глаза — право, это так глупо, просто какая-то нелепица: странная влага заполняла его глаза, и всё перед ним размывалось и переставало существовать. Пройдя за порог, он протяжно и шумно выдохнул. Было душно и как-то затхло. Ноги повели его сперва посмотреться в зеркало, что ему не понравилось, потом к шкафчику, где таились мраморные останки, что ему не понравилось ещё больше, а уже после — в единственное помещение в квартире, где было стерильно чисто и свежо, — в лабораторию. Посреди неё был расположен ростовой металлический механизм, напоминающий неосаркофаг. Из прозрачного окошка исходили искры и лазурное свечение. Один провод, ведущий от сооружения, был подсоединён к компьютеру и отображал схематическое изображение происходящего внутри, показатели и статистику прогресса. Второй же шёл к небольшому устройству, напоминающему по виду старинный фотоаппарат, куда был вставлен подозрительный чип, непохожий на обычную сим-карту, и едва различаемая невооружённым взглядом капсула с неизвестным содержимым. Лектер устало натянул белый халат и обессиленно рухнул на кресло. — Со вчерашнего вечера никаких сдвигов, — пробормотал он, потирая глаза. Он закатал рукав рубашки, затянул на руке ремень потуже и, прежде чем взять шприц, немного задумался. Придя в себя, он взял щедрую порцию своей крови и поместил её в приёмный порт микросепаратора. Внутри прибора тончайшие мембраны и молекулярные сита отделяли белки-регуляторы из плазмы от клеточной массы. Белки были необходимы, чтобы сделать выделенные стволовые клетки плюрипотентными — вернуть им эмбриональные свойства. Такие клетки — универсальная почва, неограниченный ресурс. Сперва он стёр в них свой генетический код, а затем перепрограммировал под необходимый ему. Он буднично подошёл к задней стороне изобретения, ввёл пароль, и маленький отсек открылся перед ним. Путая в руках шприцы и ампулы, он поместил туда сперва гидрогель, а затем перемешал его с только что модифицированными прогениторными клетками и с уже давно созданным эликсиром из планарий. В соседнюю камеру он поместил средство с обезболивающим. Датчики внутри считывали малейшие всплески активности в формирующейся нервной ткани — первые, хаотичные сигналы, хоть издали напоминающие боль. Система была настроена гасить их автоматически, впрыскивая анальгетик. Он поднял глаза к потолку, пытаясь решиться на что-то. Наконец он сделал несколько сконфуженных шагов и как-то нехотя заглянул за матовое стекло: миллионы лазеров по всему диаметру были направлены на центр эксперимента. Показатели нейроимпланта, что был когда-то вживлён доктором в золотую голову, использовались для идентичного воссоздания структуры мозга, воспроизведения воспоминаний и темперамента. Под воздействием магнитных волн послойно биопечатались ткани и органы, подчиняясь ДНК из капсулы, как цифровой инструкции. Тело Уилла ткалось клетка за клеткой, прошивалось уровень за уровнем. Сперва, конечно, был лишь мозг, но теперь уже можно было увидеть сформировавшуюся голову, шею и плечи: идеальный ровный череп, беспечно сомкнутые веки с ещё не появившимися ресницами, ровная гладкая кожа, не изъязвлённая ни скальпелем хирурга, ни морщинами от расстроенных нервов и бессонных ночей. Блаженное лицо взрослого человека, не прожившего ни дня на земле. На уровне груди его тело прерывалось, лазеры вили новые клетки, ещё неплотно и неравномерно расположенные друг к другу, будто тело его растворялось призрачной дымкой. Какой-то участок его тела был уже совершенно живым и человеческим, другой же был полупрозрачным, похожим на паутину. И даже так он оставался божественно красивым. Для всех он уже умер, для Ганнибала ещё не родился. Цифровым чертежом служила кровь, которую он соскоблил с операционного стола. Была идея отправиться в Вулф-Трэп и взять там волос, но были опасения, что он окажется принадлежащим одной из его собак. Иронично, если его собачьему воплощению... Находиться в своём теле было просто невыносимо. Делать с собой что-либо у него не было никакого желания. Его подсознание казалось ему тюрьмой, вечно карающей беспокойный разум. Он подсоединялся к мозгу Уилла, но его сознания ещё не было на свете. Его просто не существовало. Ганнибал блуждал по мнимому разуму в надежде однажды узреть воскрешение Грэма, находясь прямо в его пробуждающемся сознании. Лишь в этой пустоте он чувствовал себя спокойно. Его мысли исчезали, мыслей Уилла попросту не было. Он будто погружался то ли в вечную жизнь, то ли в смерть, но он абсолютно точно переставал являться частью этого мира и уносился в небытие. Тихое, мирное, беспросветное небытие. Так он проводил свои дни. Он сидел в шлеме на маленьком стуле с кожаной обивкой на колёсиках, а по ощущениям плыл в бескрайней, узенькой, но бескрайней реке. Тяжёлые веки сладко приоткрылись, и перед ними оказался белый-белый мотылёк. Он дёрнулся и будто бы прозрел. Никакой реки не было, как и голых деревьев вдоль неё. Не было тёмного неба, стрекотания цикад и гоготания розовых колпиц. Прежде было пусто настолько, что он не мог даже думать о чём-либо, будто его разум окутывала тягучая смола, поглощала его душу и обнимала в немой вечности. Лектер предположил, что чистая гладь с изредка проплывающими по ней опавшими листьями не захочет его отпускать. Однако он выбрался совершенно просто, сухим и лёгким. Казалось, следует идти вдоль реки, но её унёс туман. Он, глупо улыбаясь, стал брести по лесу вслед за мотыльком. Тот сперва порхал медленно, кружился рядом, но по мере погружения в чащу движения его крылышек становились быстрыми, рваными, хаотичными. Чудилось, что он то двоился и образ его мелькал, то он и вовсе исчезал. Наконец Лектер сорвался на бег, он пытался схватить мотылька, схватить и удерживать, будто это нить, ведущая к свету. Холодный воздух продирал глотку, из дрожащих губ клочками выходили рваные облака пара, глаза стали сухими, до боли сухими, лицо били ветки, он бежит почти без памяти, земля уходит из-под ног, и он проваливается в бездну. Летит вниз и видит, как в туннелях под землёй, в целых лабиринтах начинают поочерёдно проскальзывать обрывки воспоминаний, будто свет в окнах на тёмной пустой улице. Мотылёк кружит по катакомбам, как бы активируя эти воспоминания. Какие-то погасают сразу же, какие-то не проясняются и вовсе, другие остаются. Но почти в каждом уголке этой бесконечной запутанной системы была одна тупая ноющая боль. Бродящий в потёмках леса обезумевший от отчаяния профайлер. Отключившийся без сознания во время лекции. Сводимый судорогой во время очередного кошмара. Идущий за помощью к своему единственному другу, который прямо сейчас неумолимо приближается ко дну. Ганнибал хотел ворваться в этот лабиринт, погасить свет в каждой мрачной комнате и включить там, где есть улыбка. И не такая улыбка, которой он проверял, случился ли у Уилла инсульт или нет. Раньше Лектера это даже забавляло, потому что, разумеется, ни о каком инсульте и речи быть не может. Но сейчас ему хотелось выть. Он ударяется о землю, так и не увидев в этом беспощадном уме ни капли света. Кости хрустят, голова трескается, он подрывается, сбрасывая с себя шлем. Доктор тяжело дышит, хочет что-то разбить, желательно свою или любую другую черепушку, он почти приходит в ужас, но резко оборачивается, опасливо заглядывая в саркофаг. Под прозрачным слоем воздушных ещё не сотканных клеток было видно пульсирующее, яркое, живое сердце. ___________________ Красное мясо быстро белело под воздействием высоких температур. На соседней сковороде шкварчали два разбитых яйца, желток слегка размазался. На тарелках был выложен пучок свежей кинзы, горсть голубики, нарезанные ломтики красного перца; свежеиспечённый ароматный хлеб был щедро намазан маслом, а на нём такой же слой пряной огуречной пасты, шпинат и половинки черри. В белых узорчатых чашах был маскарпоне, увенчанный венком из долек абрикоса, сливы, инжира, гуавы и усыпанный мягкими плодами тёмной шелковицы. Груша в кардамоне, нарезанная звёздочками, была уложена на одном блюдце с веткой винограда, бри и ломтями красной рыбы. В солнечном свете поблёскивало золотистое обрамление бокала с полусладким вином. Густой аромат еды, переплетаясь друг с другом, рождал чудный букет, который так сладко разбавлял свежий летний воздух, несущий им на крыльцо шлейф морского бриза. Деревянный паркет немного прогибался и поскрипывал под тяжёлыми шагами. Лектер обернулся на звук и улыбнулся. На пороге стоял парень с мокрыми после душа волосами, переступая босыми ногами на холодном кухонном кафеле. — Доброе утро, доктор Лектер, — отрезал он показательно холодно, скрестив руки на груди, но уголки его губ тут же дурашливой волной потянулись вверх. — Доброе утро, Уилл. Профессор вернулся к готовке, перекладывая еду по мискам. Запах свежести застыл совсем рядом с ним, с кудрявой макушки упала одинокая капля воды. — Сегодня яичница на завтрак? — он облокотился о столешницу и украл горсточку голубики. — Не только, — Ганнибал послушно разомкнул губы, когда белые пальчики поднесли маленькую ягодку. — на крыльце уже накрыто. Агент распахнул глаза и, подбежав к окну, высунулся из него, глядя на деревянный накрытый стол, окружённый лимонными и миндальными деревьями. На ветке, затаившись в розовом облаке ароматных, сладостных, слегка пряных цветков миндаля, щебетала зарянка — крошечная милейшая птичка с оранжевой грудкой. — Уилл, упадёшь ведь. — Фантастика, доктор Лектер! — парень и не слышал его. — выглядит как в сказке! Когда Лектер обернулся, у белой оконной рамы никого не было, лишь развивающиеся кружевные шторы. Он взял в одну тарелку в руку, другая лавировала на кисти. Прихватив свободной рукой кувшин с водой, он вышел на веранду, где его уже ждал Грэм, щурясь от солнца. — Ешь, милый друг. Уилл, будто только и ждал команды, налетел на еду. — Фрукты на десерт, Уилл, — прервал его Ганнибал, посмеиваясь. Тот виновато отдернул руку от абрикоса, хватаясь за вилку. Лектер расстегнул пару верхних пуговиц льняной рубашки цвета старой бумаги и бросил кубики льда в вино. — Сейчас только утро, а мы уже пьём, — возразил Уилл, однако бокал принял. — Сегодня последний день твоего отпуска, не так ли? — он дождался короткого кивка. — пожалуй, в такой день нам не следует переживать ни о чём. Эту неделю они провели так, как того желал Уилл. Единственное, чего не касалась его воля в этой поездке, — это сюрпризы Ганнибала, а сюрпризом было всё, даже сама поездка. Просто Грэм однажды просыпается от раскалывающей головной боли, ледяной пот обжигал раскалённые красные щёки, веки не поднимались, его знобило, и он стал по обыкновению стягивать с себя мокрую футболку, как вдруг его спешно остановила пара рук. — Нет-нет-нет, — знакомый тихий шипящий голос мазнул по перепонкам профайлера слишком отчётливо и громко. — это не лучшее место, чтобы... Уилл распахнул глаза и едва не крикнул. — Мы летим!? — за иллюминатором неслись белые перистые облака, через которые пробивался золотистый свет. — Да, Уилл, мы летим, — он с трудом сдерживал улыбку и... не сдержал. — Куда мы летим? — Сюрприз. Они поселились на восточном побережье Сицилии, в деревянном домике Таормины, что находился на склоне Монте-Тауро. Из окна им открывался вид на вулкан Этну, а в семи минутах ходьбы было ласковое Ионическое море. — Почему не Флоренция? И не Пиза? Римини, Тропеа? — плюхнувшись на диван, вертел профайлер головой в сторону ходящего доктора по дому туда-сюда. — Там мы тоже побываем, — пропел он, разбирая чемоданы. — в будущем. Каждое утро Ганнибал делал два безалкогольных коктейля, каждый день разные, он оставлял их на старинном резном геридоне между двумя шезлонгами, и они, сидя в голубых воздушных рубашках и бежевых шортах, наблюдали за тем, как солнце встаёт из-за горизонта, как лучи его играют на морских волнах. Потом они брали плетёную корзинку, набитую грейпфрутами, кукурузой, переполненными салатными листьями сэндвичами, чем-то иным и отправлялись на берег. Уилл лежал на спине и позволял волнам нести себя, пока Ганнибал доплывал до буйков, обратно, а потом до агента, которого уносило каждый раз куда-то в другой край. Потом они, завернувшись в полотенца, ели, загорали, в целом на вид ничем не отличались от обычных людей. — Куда идём сегодня? — спрашивал Грэм после каждого завтрака. — Сюрприз, — каждый раз отвечал Лектер. И всякий раз сюрприз удавался. Они были в древнегреческом театре в Тавромении, где когда-то проходили гладиаторские бои, в кафедральном соборе имени Николая, представившем им средневековой крепостью, в церкви Сан-Панкрацио с фасадом в стиле барокко. Иногда они просто бесцельно прогуливались по античным улочкам, бродили вдоль кипарисов по Монте-Тауро или просто оставались дома: доктор готовил ужин, пока Грэм, развалившись на кухонной оттоманке, читал книжку или о чём-то ему вещал. — Это лучше, — расплывался Уилл в бесконечной череде коротких кивков, когда официант преподнёс им уже пятый бокал вина. — Да? Мне предыдущее нравится больше... — Лектер вскинул бровями, кружа красную жидкость в бокале. — Нет, то было сладким. Это насыщеннее. — Оно терпкое. — Именно! — он клюнул носом и икнул. Ганнибал как-то удивлённо улыбнулся. — Засыпаешь? — Нет-нет... нет, ни в коем случае... — растирая глазницы, потягивался профайлер. Они сидели в окружении цветов и кустарников, в тёплом освещении лампочек, позади была каменная ограда, за ней церквушка с колоннами, а впереди — дальний горизонт, скрывающий за собой границы острова. Уилл был одет в полосатые лёгкие штаны и синюю рубашку с воротником-стойкой. У него не было с собой ни единого элемента одежды из прежнего гардероба. Всё, что у него было в чемодане, было куплено Лектером незадолго до поездки. — Ты загорел, — неожиданно сказал Ганнибал, заметив, что теперь хмельной алый румянец выглядел живее и гармоничнее на слегка золотистой коже. — Неужели, мне идёт? Ганнибал как-то неопределённо вздохнул, не с сожалением, просто вспоминал его белую-белую кожу. — Если бы меня попросили представить тебя смуглым, я бы не смог. И тебе шла бледность, но... — Но? — Но да. На удивление тебе идёт. Окосевший пьяненький профайлер подмял руку щекой и стал хихикать, пока не уронил голову на стол, благо несколькими минутами ранее он отложил салат с креветками. Ганнибал несколько секунд, не моргая, глядел на его кудрявую макушку, пока со вздохом не покинул своё место. — Что ж, дружочек, нам, пожалуй, пора, — он взял его под подмышки и, сопровождаемый аккомпанементом протестов и сонного мычания, поволок его домой. — Доктор Лектер, — шептал Грэм тому на ухо. Они шли по слабо освещённой улице, отчего пурпурный закат казался ярче. Одной рукой Ганнибал держал Уилла за руку, которую тот закинул ему на плечи, а другой — за талию. — от вас очень приятно пахнет. — агент провёл кончиком носа по шее друга, и на ней тревожно дёрнулось сухожилие. — Уилл, — сдавленно прохрипел доктор. — тише... — Я очень тихо, доктор. Могу погромче, если желаете, — он порнографично простонал и провёл языком за ушком. Лектер отдернулся от него, как от огня. — Ах, профессор, как же я без вашей поддержки, — он покачнулся и едва не упал. — ну же, возьмите ме... — его прервали на полуслове, резко и грубо подхватив на руки. Он испуганно охнул, крепко хватаясь за его плечи и обвивая ногами бёдра, но уже через секунду хитро заухмылялся и шумно прижался губами к его виску. — да, вот так. — Уилл, чёрт возьми, посиди спокойно хотя бы пять минут. — А что, до дома не дойдёте? — он слегка сполз, дабы соприкоснуться с чужим пахом. — ого, и вправду не терпится? Ганнибал с рычанием впился в его губы и сжал упругие ягодицы, меняя направление в сторону безлюдного тихого утёса под раскидистым дубом, что скроет их за собой. Одной ночью Ганнибал зашёл в их спальню совсем поздно — он долго сидел на веранде и потерял счёт времени. — Любовь моя, — прошептал он, наклоняясь над укрытым телом, и невесомо коснулся губами его макушки. — ты спишь? Уилл молчал. Тот вздохнул и, ласково погладив его по волосам, лёг рядом. В эту же секунду на него набросился профайлер, придавливая своим весом. — Конечно не сплю, — агент обнял его, прячась в изгибе его шеи. — я ждал тебя. — Радость моя, — он взял его руку и поцеловал сперва костяшки, потом ладошку, подушечки пальцев и кисть. — хочешь пройтись? Через несколько мгновений они уже пробирались через высокую траву, держась за руки. Лектер нацепил на профайлера свой свитер, и тот сжал в свободном кулаке длинный рукав. — Куда мы идём? — Увидишь. — Ну скажи, — Уилл споткнулся, тот немного остановился, пока они вновь не сравняют шаг. — скажи, куда мы? — Увидишь... Стой, пришли! — Лектер завёл его за каменную ограду, и они застыли напротив разваленного фасада позднеантичного храма. — Пресвятая Мария, — одними губами произнёс Грэм. Пройдя в целлу, они обратили взгляд к сумрачному небу, лёгкая дымка паутиной путалась в звёздах. Фриз по периметру был покрыт трещинами и потёртостями, скрывающими древний орнамент, резервуар пуст и сух, фонтанная статуя не омывалась водой, было тихо, и только золотистые щеглы изредка щебетали вдалеке. Они вышли к аркаде и, недолго думая, расположились по обе стороны одной из колонн. Над тёмными беспокойными волнами кружились чайки, пальмы и акации шелестели на ветру, на горизонте виднелся одинокий белый парус. Тишина окутывала их тёплым пледом, и выбираться из него не хотелось, пока Грэм не нарушил долгое молчание. — Давно нужно было тебе так сделать, — тихо произнёс он, будто надеясь, что слова его останутся неуслышанными. — Что именно? — Увезти меня. Лектер триумфально затих, но ненадолго. — Я увез тебя, как только ты захотел. Прежде ты никогда не говорил об отпуске, а побег... — он слегка замялся. — ты помнишь, я давал тебе выбор. Я всегда давал тебе выбор. — хотелось слегка наклонить корпус вперёд, чтобы разделяющая их колонна не заслоняла лица, но он не стал. Что-то даже в этом есть — не видеть эмоций, но пытаться их услышать. Ощущение таинства. Исповеди. — Уилл, о чём ты думаешь? — Стал бы я возражать, увези ты меня раньше? Сейчас бы увидеть выражение лица профайлера было бы ценной находкой. Он не отвечал, будто боясь спугнуть. Терпение его наградили шквалом слов, толкающихся и накладывающихся друг на друга в этой безудержной лавине эмоций. — Возможно, мне так кажется потому, что сейчас я искренне счастлив здесь. А тогда я бы лишь возненавидел твою вседозволенность и вечный надлом моей воли. Однако откуда мне знать? Я никогда бы сам не решился. Я бы твердил, что есть заботы иные, и они непременно важнее, что нечего мне с тобой, да и без тебя куда-то ехать. Почему именно с тобой? Не знаю, док. Что ни спрошу у себя, ни за что не нахожу ответ, но когда говорю с тобой, все загадки мира и каждая фибра моей души становятся мне ясны и даже как-то плоски. И так спокойно делается. Возможно, всё куда проще, чем я полагал, а мы привыкли усложнять? Ганнибал дал ему несколько секунд унять сбившееся дыхание и промотал у себя в голове все слова ещё раз. Заглянул за каждую буковку и за тишину между ними. — Вот так тирада, — протянул он, и Грэм внезапно засмеялся. Сначала как-то сконфуженно хмыкнул, а после разразился таким заливистым хохотом, что, хоть сам Ганнибал так не считал, проскользнула неловкая мысль о том, что смех затягивался, и стоило ему об этом подумать, как тут же почудилось, что длилось это веселье куда короче, чем казалось сперва. Совершенно странное, дезориентирующее чувство, будто это сон. «Следует чаще спать», — подумал профессор. — Нет, Уилл. Думать об этом нет никакого смысла, так что не забивай себе голову. К тому, что мы имеем, приводит пережитое. Никак иначе. Я бы никогда не стал пытаться этому воспрепятствовать, тому, что тебе нужно было время. И тебе не следует от меня этого ждать. Мы здесь, и ты знаешь, что к этому привело. — он решил, что сейчас самое время выглянуть, но за колонной никого не оказалось. Послышался треск сухой травы, Грэм пробежал по холму на несколько метров вниз и, пошатнувшись, ловко затормозил. Лектер ошеломлённо окликнул его. — Тише! — отозвался агент. — Тут просто спуск резкий, сейчас... — он поднялся обратно и поднял с пола небольшой мраморный осколок. — Ты спрыгнул за этим!? — Лектер протянул обе руки и помог профайлеру забраться обратно на возвышение, известь оставила белые следы на загорелых ногах, он расцарапал себе колени. — Уилл, ну что такое... — профессор стал стряхивать с него белую пыль, но только больше и равномернее размазывал её по коже. — Взгляни, кто это? — Грэм отдал ему осколок и, обняв ноги руками, облокотился о его плечо. На каменном фрагменте был изображён человек по грудь в воде, тянувшийся к согнувшимся над ним деревьям. — думаешь, он откололся от этого нимфея? — Сомневаюсь, — профессор бережно провёл пальцами по рисунку. — неизвестно, откуда его занесло. Это Тантал. — Кто? — профайлер зевнул и вернул взгляд с горизонта на находку. — Сын Зевса, царь богатых земель. Знаешь Танталовы муки? — Расскажи. — Уилл знал, но хотел послушать. Лектер доверчиво кивнул и начал свой рассказ. — Тантал, желая испытать всеведение богов, убивает своего сына Пелопса. Приготовленные из сына яства он преподносит на пир богам, но те сразу распознают его обман. Одна только Деметра, опечаленная похищением своей дочери Персефоны, успела откусить маленький кусочек. Пелопса воскресили, Деметра вместо недостающей части тела подарила ему плечо из слоновой кости, а Тантала изгнали в Тартар на вечные муки. — И на какие страдания он был обречён? — Уилл взял руку Лектера и прислонил к своей щеке. Тот, дрогнув, ласково её погладил. — Он стоял в чистейшем пруду, но когда, томимый жаждой, он наклонялся, чтобы напиться, вода опускалась прочь. — Ганнибал, будто одурманенный ароматом, приблизился к шее друга, желая раскусить её, но, сделав глубокий вдох, отдалился. — Он был окружён плодами спелых сладких фруктов, но стоило ему потянуться к ним, ветви уклонялись. — И приходилось ему вечно истязаться соблазном, что так близко, но так недосягаем, — заключил профайлер, и Лектер иронично дёрнул верхней губой. — Совершенно верно. И вот они сидели за столом, ломящимся от переизбытка угощений, и вином провожали последний день отпуска Уилла. Грэм, что приехал хмурым, ужасно вымотанным, неживым и тяжёлым, сейчас, сидя в рубашке мягкого лимонного оттенка, румяный, с горящими синими глазами, вкушал фрукты, немного покачиваясь на месте от гастрономического удовольствия, и вдыхал полной грудью морской воздух. Кудри от солёной воды стали виться сильней, его сон стал мирным и тихим, от морщинки, залёгшей меж бровей, не осталось и намёка. Он дезориентированно поднял руки, перепачканные сладким соком, не зная, обо что бы ему их вытереть, и машинально положив безымянный палец в рот, оглянулся. Взгляд его зацепился за водную гладь невдалеке, зазывающую прибоем и бликами. Кипарисы покорно выстроились в ряд, словно обозначая путь к берегу. Мелькали худые лапы цапель, крики чаек и трепет крыльев удодов. Всё складывалось в такую невообразимую картину, что и не верилось, что такое может быть наяву. Он представил, как внезапное извержение Этны погубит окружавшую его идиллию лавой, и, твёрдо решив, что это лучшая и самая очаровательная смерть, какую он только может пожелать себе и им, тихо заплакал. — Уилл, — Лектер провёл носком по его ноге под столом. — моя сладость, отчего же ты плачешь? — Это... — профайлер дрогнул от неожиданного соприкосновения. Он и не заметил, как глаза его наполнились влагой. — Мой муж готовит вкуснее всех, — отшутился он, утирая слёзы. — Муж? — переспросил Лектер, будто еда была приготовлена другим мужчиной. — А что, доктор Лектер? Есть возражения? — он взаимно пристал к нему носком, провёл по икрам, а после, надменно откинувшись назад, твёрдо положил стопу тому на бедро в критической близости от паха. Ганнибал, с опьянённо поднятой бровью, принюхался, и уголки его губ довольно растеклись по лицу. Он ласково и очень медленно взял за ногу профайлера, огладил её, проводя кончиками пальцев, и внезапно так резко её дёрнул, что тот, пискнув от неожиданности, почти не свалился со своего места, а когда пришёл в себя, над ним уже стоял силуэт, тянущийся к нему. Лектер легко подхватил его на руки, прижимая к себе. Пройдя в спальню, он бросил его на постель. Уилл неловко прогнулся и оглянулся через плечо, глядя, как доктор выжидающе расстёгивает пуговицы. Он зажмурился, лишь на секунду, но почувствовал, как его приподняли, развернули на 180°. — Эй, ты чего? — он оказался расположенным на туловище Ганнибала к нему задом. — Тише-тише, — профессор прислонил голову к изголовью кровати и стянул шорты с агента. Горячий выдох осязал нежную кожу, и за ним последовало прикосновение всей шириной ладони. Он раздвинул его ягодицы и довольно хохотнул. — пытался разогреть себя для меня? — Помолочи... — он смущённо махнул бёдрами, и тогда почувствовал проникновение, но не пальцем, это было что-то горячее, мокрое, обжигающе. Он машинально качнулся назад, но, осознав это, отпрянул. — что ты..? — он перебил сам себя стоном и стал извиваться. Профессор со шлепком ухватился за его ягодицы, сминая их и удерживая его на месте. — Что такое, Уилл? — прошептал он, быстро припадая языком обратно. — Зачем... — он положил голову ему на пояс и спрятался в изгибе локтя, ещё больше выгибаясь. — не надо языком... — Я ведь так уже делал, мм? — Нет-нет, обычно ты так не... — Нет? Ещё позавчера я порядка двадцати минут только и делал, что вылизывал твою дырочку. — он то отвлекался на покусывания мягкой кожи, то вылизывал колечко мышц, то толкался языком внутрь, упираясь в чувствительную точку, чем заставлял профайлера трястись и задыхаться. — Нь... Нет, я тогда был пьян... очень сильно пьян... — Был пьян, да, и не помнишь, как сжимался, как кричал и просил большего? — Не помню, такого не было, не помню... — Не помнишь? — Ганнибал особенно глубоко вошёл, попутно с усилием нажимая двумя пальцами на простату, и Грэм, протяжно застонав, завилял бёдрами. — Тогда я тебе напомню. Лектер отдалился в тот момент, когда почувствовал, как живот профайлера задёргался в предоргазменной судороге. Его член обильно подтекал, глаза покрылись возбуждённой дымкой, на губе застыла слюна, на руке был глубокий след от собственных зубов. Он бросил на доктора недовольный взгляд, желая, чтобы тот продолжил, — тот издевательски ухмылялся. Недолго думая, Уилл расстегнул резинку лектеровских брюк и одурманенно прислонился к внушительному возбуждению сквозь ткань боксёров. Он вдохнул как всегда чистый запах, и язык сам собой выпал изо рта, чтобы почувствовать любимый член, который возбуждённо дёрнулся от его мягких губ. Когда ткань стала намокать, он избавился от неё, и ствол, покачнувшись, подпрыгнул. Уилл взял его двумя руками сразу и провёл языком по вспухшей венке. — Так его любишь? — Ганнибал провёл по его позвоночнику, заинтересованно приподнимая корпус. — М-м, да... — А меня? — Тебя? — профайлер взял за щёку головку. — я подумаю. Он издевательски зыркнул на него хитрыми блестящими глазками и вобрал под гланды. Лектер удовлетворённо прикрыл глаза и протяжно выдохнул. — Ладно, сладость, — он снова сжал его задницу в руках и уткнулся в неё. — уговорил. Техника Уилла пошатнулась, когда он вновь ощутил прикосновение горячего рта. Забываясь, он совершенно беспардонно стал прижиматься к его лицу бёдрами, дышать носом ему не удавалось, он вытаскивал член изо рта слишком часто и шумно-шумно дышал, и в итоге стал одурманено вылизывать его, а когда бессильно ронял голову, целовал живот или прикусывал за яйца. Когда Лектер стал ненавязчиво ему надрачивать, ему хватило несколько фрикций, чтобы с криком кончить. А всякий раз, когда он кончает, он теряет связь с реальностью, его глаза закатываются, он становится податливым и послушным. Бывало, он подрочит в соло, но после выглядел не просто сонным, а таким, будто его хорошенько отодрали, так что Лектер по одному его виду понимал, если Грэм приходил к нему удовлетворённым. — Умница, мой мальчик, давай, вот так, — шептал ему на ухо, перекладывая на бок. — Ганнибал, — хрипло позвал он и тут же задохнулся, когда толстый ствол, предварительно обильно смазанный холодным гелем, стал в него входить. — Я трахал тебя каждый божий день, что мы здесь, а ты так и не привык? — он убрал влажные кудри со лба и ласково поцеловал его в висок. Его глубокий бас словно проникал в Уилла, обволакивал его мозг и разливался жаром внизу живота. Он стыдливо глухо проскулил, сжимая его в себе. — Да как тут привыкнешь... Лектер неспешно входил, обнимая агента за талию. — Всё ещё узкий, — прохрипел он, кусая его за покрасневшее ушко. — ak, mano mažasis... — он стал двигаться с небольшой амплитудой, утыкаясь носом в шею любимого. — можешь... — агент что-то неразборчивое буркнул себе под нос. — Да, любовь моя? Давай погромче, каким ты обычно бываешь, ладно? — Можешь глубже. В тот же миг Лектер навис над податливым телом, перевернув его с бока на живот, раздался звонкий шлепок, и Уилл почувствовал, как его пронзают насквозь. — Да, это больше похоже на тебя, — усмехнулся Потрошитель, когда под ним раздался громкий стон. Он, почти не дав ему привыкнуть, нарастил темп, задевая при каждом толчке простату. — Боже, Боже, Боже! — профайлер сжимал в кулаке простыни и не мог понять, то ли пытается он избежать проникновенного удовольствия, то ли только глубже насадиться. Одно он точно знал, вернее, слышал, он слишком несдержан, и в попытке хоть как-то заглушить себя он схватился за руку Лектера, без опоры которой тот прижался к агенту плотнее, и движения стали волнообразнее. Уилл вобрал в рот его средний и безымянный пальцы и изо всех сил укусил их. Лектер гортанно простонал и стал толкаться пальцами, зажимая язык или надавливая на нёбо. Профессор, обхватив его шею локтем, поднялся вместе с ним на колени. — Не пытайся быть тише, — он припал к его губам, жадно сминая их. Удары кожа о кожу стали громче, звонче, интенсивнее. Агент то крепко прижимался поясницей к доктору, то бессознательно создавал колоссальный изгиб, явно не в состоянии оставаться в вертикальном положении даже при поддержке сильных рук. — Я сейчас, ых, сейчас!.. — он, запрокинув голову на плечо позади, излился и без сил упал на кровать. — Мой милый мальчик, — тяжело дыша, Ганнибал осмотрел, как подрагивает каждая мышца профайлера, как он опьянённо водил носом по подушке. — я ведь ещё не закончил. — Могу отсосать тебе ещё раз? — выдохнул он. — Нет, детка, давай это оставим до вечера, — Потрошитель без предупреждения вогнал по самое основание, заставив Уилла не то пискнуть, не то зашипеть. — Подожди, я ведь только что кончил! — А я ещё нет, — он приподнял его виляющий зад, чтобы вколачиваться в него, не наклоняясь, но вскоре почувствовал, как истосковался по родному лицу. Он взял профайлера под коленки и, тем самым перевернув его на живот, забросил лодыжку себе на плечо. Вторую ногу он развёл пошире и поцеловал внутреннюю сторону бёдра: сперва едва ощутимо, чтобы лёгкое касание обжигало своей нежностью, а после стал одаривать его бесконечной чередой укусов, оставляя следы зубов, налившиеся засосы. После он припал к его животу, поднялся к груди, обвёл горошинку соска языком, плавно перешёл к шее и наконец добрался до им же искусанных губ. — Уилл, — рычал он, — моя любовь, — ощутив, что он сам на грани, он обхватил рукой член Грэма. — я так хочу дать тебе ребёнка, — он прижался к нему, и они в унисон застонав, завершили. Как только Ганнибал вышел из Уилла, сперма начала течь из него. — Ti amo con tutto il cuore, — прошептал он, ища с закрытыми глазами любимые губы. — Ах, Уилл, ты выучил признание в любви на итальянском для меня? — Нет, — не найдя цели, он без сил уронил голову, и тогда Ганнибал стал маниакально осыпать его короткими нежными поцелуями. — я сказал, что ты сумасшедший, — он засмеялся и нашёл в себе силы открыть один глазок, чтобы в нём отразилась та невероятная любовь, что он таил в себе. — Нашёл! — закричал Ганнибал, срывая с себя шлем. Он тяжело дышал, руки его одолел тремор, ноги были ватными. — нашёл... — шёпотом повторил он. Доктор так долго блуждал по подсознанию Уилла в попытках отыскать там достаточно мощное светлое воспоминание, что забрёл в его грёзы. Да, ничего этого не было. Всё было одной лишь выдумкой профайлера. Но понимание того, что это путешествие было мечтанием Уилла, тем, что он себе воображал перед сном, разгуливая вечерами по Вирджинии, или сидя на работе, делали эти несуществующие воспоминания только ценнее.