В кабинете доктора Лектера

Пальцы невесомо касались пожухлых листьев, рассыпая траву ровным слоем на деревянном столе. Расправляя каждую ломтику, он избавлялся от воздуха и медленно выравнивал комки. Из-за спины раздался усталый женский смех. Глубокий, с хрипотцой. Мимолетно оглянувшись через плечо, он аккуратно, чтобы не нарушить шаткую гармонию на столе, расположил желтоватый тонкий лист бумаги и щипцами распределил коноплю по центру. Если повернуться к окну, закатное солнце будет прямо напротив. Озарять тебя, комнату, пыль, летающую в воздухе, твой самодельный косячок, лицо самого дорогого человека, сопровождая ваши последние совместные дни. Немного свернув край бумаги, он сформировал цилиндр, скручивая концы. Он облизнул край, проглаживая его пальцами. — Не забудь поделиться, — холодная рука легла на плечо, задевая толстую шею рукавом шёлкового халата. — Уже вижу, как у тебя слюнки текут. Джек усмехнулся и вытер влажные от слюны пальцы о брюки. — Белла, — позвал он её шутливо, но, понаблюдав пару секунд за тем, как алые лучи освещают её увядающее лицо, повторил с благоговением, запоминая на будущее, как звучит её имя, когда адресат ещё дышит. — Белла, — то ли зажжённое пламя спички отразилось в её глазах, то ли космическое пламя закралось в них, то ли блеск вызван накопившейся в них влагой. Струя дыма поднялась к потолку. Он втянул в себя аромат, и лицо его тут же переменилось: каждая мышца расслабилась, веки блаженно опустились. Белла вальяжно взяла самокрутку из его расслабленных рук и затянулась. Конопляное облако затмило свет от лампы. Они переместились на кровать, попутно включив радио. Вступление, словно лазурный свет, разливалось в ушах прибоем. Кровать казалась мягким песком у моря. — Queen? — качнул головой Джек в сторону приёмника. — Наверное, — выдохнула Белла, расплываясь в одеялах. — Чувство, будто это тело не моё. — Не твоё? — There's no time for us... — перебил их Фредди Меркьюри. — Queen, — кивнула она, тут же возвращаясь к теме. — Не моё. Моя душа кажется чем-то бо́льшим, чем это слабое тело, в котором даже клетки не знают своего места. — У тебя прекрасное тело, — глава поведенческого отдела, поймав её скептический взгляд, взял её руку и поочерёдно поцеловал каждую костяшку. — И прекрасная душа. Who wants to live forever? Белла изогнула брови и улыбнулась, но так и не нашлась, что ответить. Кроуфорд повернул голову, и взгляд его упал на календарь. В который раз он разглядывал его, вспоминая события каждой даты. И каждый раз возвращался к одной — 26 февраля. Он помнил, что было вчера, одиннадцатого марта, когда Уилл вернулся после длительного больничного. Помнил, что было седьмого марта, когда Брайан и Джимми пытались имитировать метод эмпатичной ищейки, разделывая новоприбывший труп. Джек помнил 25 февраля, помнил каждую деталь третьего и девятого марта, но совершенно не припоминал, что же было 26 февраля. — Джек, — прошептала Белла, лениво придвигаясь к нему ближе. — Ты каждый вечер так делаешь, знаешь? — Что? — Кроуфорд потер глаза и постарался переключить внимание, но тревога, застрявшая в нём, не давала выбросить из головы это число. — Последний месяц, возвращаясь домой, ты садишься напротив календаря и молча разглядываешь его. Лучи покинули пределы комнаты, и на холодном небе стали проясняться белые пятнышки. — Не думай об этом. — Кроуфорд выдохнул, накрываясь одеялом. — Джек, я могла что-то скрывать от тебя. Но ты можешь сказать мне всё. — Всё? — он усмехнулся. — Люди с моими знаниями нередко теряют рассудок. — Мне терять нечего, Джек. Он сначала посмотрел на неё сурово, но выражение его тут же смягчилось. *"Сойти с ума вместе"* — промелькнуло у него в голове, но вместо этого он лишь спросил: — Помнишь ли ты, что было 26 февраля? — 26 февраля? — женщина отвела взгляд и, сначала неуверенно усмехнувшись, рассмеялась. — Я не помню, что было вчера. По правде сказать, я даже не знаю, какое сегодня число. — Она не переставала улыбаться, но глаза её огорчённо сощурились. — Бывает, я прихожу на кухню и не могу вспомнить, зачем пришла. Всё чаще я теряюсь, даже когда уже что-то делаю. Забываю, где я, почему, для чего. Кроуфорд пожалел, что решил спросить. Конечно, он замечал, как болезнь забирает её силы, разум. Только её красоты смерть ещё не коснулась. — Почему именно 26 февраля? — вдруг спросила она. — Не знаю... — Джек замялся. И вправду, почему? — Как я вернулся домой в тот день? — Не знаю, Джек. — Белла выключила торшер и почти коснулась радио, но не стала тревожить убаюкивающее пение Элвиса. — Так же, как и всегда, наверное. I love you. And I always will. *** Уилл стоял по колено в воде, и этот миг был великолепен во всех отношениях. Несмотря на разгар марта, не было жары, и её не предвиделось в ближайшее время. Он уже поймал одного окуня и теперь надеялся на ещё один крупный улов. Цветы толком не успели распуститься, но птицы наперебой щебетали. Одна упитанная рыбёшка подплыла к снасти, но внезапно раздалось барахтанье, в него попало несколько капель, он ошарашенно зажмурился, и тогда на его бедро облокотились две тяжёлые лапы. Он распахнул глаза — рыбы замахали хвостами, уплывая прочь. — Жерар! — возмущённо повернулся он к псу. Злиться долго он не смог, но перерыв решил взять. Он пошёл к берегу, где Ганнибал уже разделывал окуня на раскладном походном столике. — Я пытался его остановить, — с сожалением улыбнулся тот, завидев, как хмурый Грэм приближается. Уилл бросил удочку и присел у входа в палатку, не переставая гладить собаку. — Нет, всё-таки я соскучился по солнцу, — проговорил Уилл, будто кто-то мог с этим поспорить. Впрочем, это противоречие стало для него открытием. — По солнцу? — Да, и по цветам. Хочется настоящей весны. — Настоящей, говоришь? — Возможно, даже лета. Я бы взял отпуск. Лектер отложил нож и воодушевлённо развернулся всем корпусом. Он вытер руки и разлил им коньяку. — Продолжай, — протянул он, подавая одну стопку. — Раньше я не видел смысла в отдыхе, — фбровец, принимая бокал, благодарно кивнул и одним глотком опрокинул содержимое. — Точнее, видел, но мне хватало выходных и вечеров после работы, чтобы погулять с собаками и порыбачить. Большего я и не желал. — Не желал? Грэм нахмурился и повернулся к психиатру. — Я знаю этот приём. — Приём? — Не нужно повторять каждое моё слово, чтобы выудить из меня побольше, — выпалил Грэм и жестом попросил налить ему ещё одну порцию. Выпив её, он продолжил. — Мне не терпится отправиться в путешествие. В обычное, по-человечески обычное. — Он моргнул и проговорил последнюю фразу, словно заклинание. На лекаря это определённо произвело впечатление. — Уснуть, а проснуться среди цветов. — Один? — Что? — фбровец поднял голову одновременно с Жераром. — В отпуск поедешь один? Уилл задумался. Или сделал вид, что задумался. — Ты говорил, что хотел бы показать мне Флоренцию, — он почесал шею. Доктор удовлетворённо кивнул. — В таком случае отпуск не сможет быть обычным. Скорее, волшебным. — Волшебным? Так ты называешь походы по выставкам и старинным улочкам? — А ты бы назвал это иначе? Профайлер улыбнулся, принимая поражение. В своём уме он никогда не решился бы на подобный досуг. Но сейчас эта перспектива его ничуть не пугала. Он даже не боялся показаться неуместным. — Я бы хотел сотворить тебя сейчас, — признался Лектер. — Ты это уже говорил сегодня, — возразил Грэм. — В который раз ты повторяешь это с тех пор, как я прогулялся в твоей голове? Ганнибал механически улыбнулся, будто оценил шутку. Он вернулся к окуню, размышляя о той ночи. Той, когда в его голове что-то щёлкнуло. Вернее, кто-то. *** Очнувшись в той же комнате, что и в прошлый раз, Уилл в первую очередь схватился за стопы. Хоть и не наяву, было приятно вновь их почувствовать. Он поднялся на дрожащих ногах, повернул латунную ручку, и коридор предстал перед ним безо всяких изменений. Ганнибал действительно был дотошен в упорядочивании и визуализации своего сознания. Грэм помнил, что ради собственной безопасности стоило оставить попытки заглянуть в загороженные статуями и замками комнаты, и решил, что в других его может поджидать что угодно. Поэтому, чтобы размять ноги, он начал бродить по коридорам, словно по картинной галерее, и разглядывать предметы искусства. Он шагал и шагал, и этого ему было достаточно. Некоторые двери манили его, но он не поддавался. Наконец, он дошёл до лестницы. Спустившись, он вновь замер напротив единственных двух дверей на этом этаже. За одной — главная любовь Ганнибала, сестра, отправная точка его становления. За другой — неизвестность, в которую страшно заглянуть. Он дёрнул за ручку и сделал шаг. Безвозвратно. Взгляд схватился за белую спинку кресла. Каблучки зацокали, разворачивая сиденье лицом к вошедшему. — Беделия, — процедил профайлер, облокачиваясь бёдрами о стол. — Рад видеть. — Мистер Грэм, — поприветствовала она. — Действительно ли рады? Агент, невольно дрогнув челюстью, прикрыл глаза, чтобы скрыть в них озадаченность от того, что видит её здесь. — Позвольте поинтересоваться, вам на основном этаже комнаты не хватило? — съязвил он и тут же пожалел, что неформально оскорбил и Мишу тоже. Но ведь эти два человека были просто несопоставимы друг с другом! Дю Морье улыбнулась и явно ничуть не обиделась. *"Конечно, — размышлял Грэм, — что ей обижаться в таком-то месте?"* — Не мне посвятили реку, — словно прочитала она его мысли. — Вы лучше присаживайтесь. Вина? — Виски, — отрезал Грэм, усаживаясь в кресло, обитое велюром горчичного оттенка. — Почему вы здесь? — Как вы думаете, почему Тифон, супруг богини Эос, был заперт в одиночной комнате? — она выдержала паузу и, когда Уилл молчал, ответила сама. — Потому что она его там заперла. — Для чего? — Это уже другой вопрос, — на столе материализовалось два бокала, заполненные спиртным карамельного цвета. Грэм поморщился и искривился в усмешке. Беделия не могла знать ответа так же, как и не знала, какое особенное место ей предоставлялось. Но ведь то была не она, а её проекция, отголосок, тень. Как Миша узнала в Уилле друга своего брата, Дю Морье должна была находить ответы на любой вопрос. — Нет, мне правда интересно, — фбровец состроил глазки. Жгучий напиток обволакивал горло, глоток показался слишком громким в тихом пространстве. — Конечно, — снисходительно кивнула психиатр. — Дело в том, что Тифон был простым человеком. Эос вымолила у Зевса даровать ему бессмертие, но забыла упросить о вечной юности. Когда он состарился и стал ей не нужен... — Доктор Дю Морье, — перебил он. — Вы ведь знаете, что я не об этом. Они несколько секунд сверяли друг друга взглядом, и на мгновение Уилл отчётливо узнал в ней Лектера, но отмахнулся от этой мысли. Возможно, у Беделии было что-то общее и с Тифоном. — Я понимаю вашу реакцию, — прервала она тишину. — И что вас привело сюда. — Только не нужно психоанализировать меня прямо в его голове! — Не забывайте, что вы в психиатрическом кабинете. — Ну да, точно, — Грэм пошарил в кармане и, к счастью, обнаружил там несколько купюр. — В таком случае, спасибо за приём. Бросив деньги на пол, профайлер удалился. — Очень благородно расплачиваться вымышленным состоянием, — бросила она ему вслед. Темнота, распространяясь от выхода, поглощала весь этаж. Ганнибал выкуривал его. Агент поднялся по лестнице прочь и, наугад нырнув в одну из комнат, просто не мог поверить в своё невезение. Он в очередной раз оказался в мастерской скульптора, который, в свою очередь, поприветствовал долгожданного гостя заинтересованным взглядом своих несуществующих глаз. Грэм тут же поспешно прикрыл дверь, даже не войдя за порог, но за секунду до того, как раздался щелчок замочной скважины, который мог бы обозначить его неопровержимую победу, он заметил в убывающей щели, как скульптор падает на колени. Он оторопел. Будь у него время на раздумья, он, возможно, решил бы проведать иные чертоги, но догоняющая темнота почти осязала его, и Уилл шагнул в пропасть. Проекция по-прежнему стояла на коленях, отражая в своих незримых чертах драматическое обожание. Вошедший, шагнув навстречу, взглядом велел тому встать. — Ну, — выдохнул профайлер. — Переждём. Уилл стал осматриваться, и взгляд его упал на неоконченный с прошлого их визита бюст. Он осторожно коснулся своих глиняных губ, и они ощущались совершенно живыми, дышащими. — Жаль, что в жизни ты не творишь, — агент тут же прикусил себя за щеку, поскольку допустил ужасную, даже оскорбительную неточность. Что, если не творения инсталляции Чесапикского Потрошителя? Эта комната — и есть жизнь, только в миниатюре. И глиной он орудовал так же искусно, как и мясом. Однако Уилл на этом не замолк. — Я знаю, Ганнибал, за пределами этого дворца ты не скульптор. Но если бы ты мог, — он запнулся, не в силах найти объяснение тому, что испытывает, глядя на камни, в которые Лектер, подобно богу, вдыхал жизнь. — Я бы восхитился не меньше, чем твоим привычным шедеврам. Скульптор, конечно, молчал, и прозрачное лицо его можно было наделить любой эмоцией, которая только взбредёт в голову. Он лишь просто, но грациозно указал рукой на подиум в приглашающем жесте. Слов и не нужно было. Лёгкая тень улыбки легла на лицо агента, когда он принял приглашение. Голова его опустела, в пластике его перестала читаться скованная враждебность. Напротив, он лежал так, будто сам Огюст Роден подсказывал ему, как лучше подпереть голову мягкими кистями, как сложить ноги, какую эмоцию отразить. Волосы он убрал назад, но кудрявые завитки падали ему на глаза. Он ничего не ждал, не томился мыслью о побеге. Внезапно всё в этом мире стало ему казаться простым и ясным. Безмятежным. В этот миг он не думал ни об убийцах, ни о чём-либо ещё. Эти мысли его никоим образом не искушали и, казалось, больше никогда не посмеют явиться ему во снах. Он уже почти забыл о том, что на самом деле прямо сейчас он лежит не музой перед мастером, а на кушетке, с отрубленными ногами, подле серийного убийцы-каннибала. Он знал, что два этих образа взаимосвязаны, но не знал, смог бы он отказаться и избавиться от второго. Будет ли он уместным в простой жизни. Нужна ли она ему и нужен ли он в ней. Тем временем безжизненная масса приобретала контуры, изгибы, плавилась в цепких руках. Несмотря на то, что натурщик был одет, это игнорировалось с удивительным профессионализмом. Воздух поменялся, как только работа была окончена, и не нужно было извещать об этом никакими сигналами. Агент почувствовал приятную тяжесть, когда вставал с места и преодолевал то короткое расстояние, что их разделяло. Смотреть на своё глиняное отражение было даже неловко. Это было слишком... красиво. До одурения, до несоответствия и ужаса красиво. Начиная с того, насколько изваяние было похожим, и заканчивая тем, как разительно оно отличалось от исходника. В каждой черте, даже в той, что была скрыта одеждой, он узнавал себя, но по существу не мог увидеть себя в целом. Вроде всё было верно, но ещё никогда Уилл не видел себя таким, что и описать было как-то неуклюже. — Это... — хриплым после долгого молчания голосом лепетал он. — Прекрасно. Скульптор поднял на него голову, не вставая с табуретки, и, будь у него губы, они бы искривились в гордой, сдержанной, но тёплой улыбке. — И почему в этой комнате у тебя нет лица, — не подумав, протянул Уилл, не ожидая ответа, но он проскользнул нигде и везде сразу, будто посылаемый ему в мозг импульс. Ганнибал ни разу не смотрел на своё отражение в момент созидания. В этом уголке дворца он был безликим богом. Уиллу бы хотелось растянуть этот момент на вечность. И он прекрасно знал, что желание это было абсолютно взаимным. — Я признаю в тебе гения, — твёрдо и мягко сказал он. Такой громкий шёпот, такое тихое признание. — Гения, творца и бога. *** Обычно сосредоточиться на работе было нетрудно. Тяжесть ответственности выдавливала из головы посторонние мысли, словно гной. Но сейчас Джек то и дело отвлекался. Его не покидало чувство, будто он тратит свою концентрацию не на то, пока где-то там происходило нечто, ожидающее его вмешательства. В общем, мыслями он был не здесь, часто зависал, и Джимми с Брайаном начали шутить, что Кроуфорд, замещая профайлера, вжился в роль и заразился его придурковатостью. А когда Джеку стали сниться кошмары, он перестал верить в то, что это были просто шутки. — Джек, — собственное имя прозвучало как чужое. — Новое тело нашли. — Чёрт, — выругался он, вставая из-за стола. — Вызови агента Грэма. — Он не берёт. — Что? — Он не берёт, — повторил специалист из административного отдела. — Он опять пропал. *** Среди цветов, примятых, пышных, ещё не распустившихся и намеренно разбросанных, лежало нагое выбеленное тело. В кудри его были вплетены фиалки, лодыжки обвивали лианы, а в кулаках до крови сжаты ветви алых роз. *"Уилл?"* — промелькнуло в голове Джека. Он бросился к трупу и раскрыл ему веки пальцами. — Мистер Кроуфорд! — бросился к нему кто-то из группы экспертов. — Не трогайте тело, предоставьте это нам! — Это ведь Грэм, — противился он. — Поэтому он пропал, это он! — Грэм? Которого по новостям показывали? — мужчина подошёл ближе. — Это не он, успокойтесь. Сердце било по ушам, кровь кипела, мурашки бегали по спине. Он потер переносицу и наконец смог увидеть, что это не Уилл. — Мужчина лет тридцати, атлетического сложения, следов борьбы не обнаружено, вымазан белилами, поза имитирует падение, — констатировал рядовой агент из подкрепления. — Личность ещё не установлена, но я думаю, это... — он пощёлкал пальцами, пытаясь вспомнить имя жертвы. — Чёрт... Это актёр, я видел его. — Неужели? — выгнул бровь Джек, успокаивая дыхание. — И где же? — В театре. Это было что-то типа мюзикла про греческую мифологию. Он играл того, который умер в Троянской битве, не помню... — Патрокл, — догадался Джек. Оставшись один, Джек вернулся к монотонной работе с бумагами. Разглядывая фотографию сегодняшней жертвы, он не мог перестать видеть в нём Уилла, а читая сводки об убийствах в других штатах, искал параллели и совпадения. *"Джейн Смит. Массачусетс. Задушена собственными колготками в ванной. Посмертно была осуществлена попытка расчленения, но убийца скрылся с места преступления, прежде чем закончил."* Интересно. Кроуфорд открыл файл, и изображение, которое он увидел, отозвалось в душе не просто привычным и естественным отвращением, а жгучей болью и до ужаса знакомой горечью. Обе ноги девушки были отрублены. Он так и не смог ответить себе, что в этом деле вызвало в нём такие чувства. Однако что-то пришло ему на ум, и он зацепился лишь за одно — Массачусетс. Ночью ему опять не спалось. Он представлял лицо Беллы, решив, что нужно сосредоточиться на самом дорогом человеке, но стоило ему закрыть глаза, как страшные образы, сменяющиеся ещё более кровавыми, начинали мелькать у него на периферии сознания. Так повторялось изо дня в день. Уилл прослужил около двух недель, прежде чем это случилось. Если первое его исчезновение Лектер объяснял поездкой к тётушке в Массачусетс, а второе — больничным, то теперь он просто пожимал плечами. — Не знаю, Джек, — говорил он всякий раз, когда глава поведенческого отдела вновь задавался этим вопросом. — Уилл говорил, что хочет взять отпуск летом. Может, не дотерпел? Но Джек знал, что Грэм не из тех, кто любит исчезать. Если это и случалось, то по вине пробелов в памяти, и вскоре он находился где-то на дороге или в лесу. А тут уже закономерность. И ни разу Грэм и словом не обмолвился об этом. Кроуфорд всё знал лишь со слов его психиатра, которому раньше беспрекословно доверял, но всё чаще сомневался в нём. Почему-то его подозрения в сторону доктора Лектера не отвергались его мозгом, а принимались в тёплые объятия, точно после долгой разлуки. Каждая подобная мысль воспринималась как родная, и отголосок её являлся ему по ночам. Навязчивые мысли, самые разные, по сути объединяли в себе одну идею. Одну затею. Один шаг. Часы показывали шесть утра. Невесомо, чтобы не потревожить сон, он поцеловал жену в лоб, бесшумно оделся и направился в Мэриленд. Поднимаясь по лестнице, он искушался желанием сбежать. Ему казалось, что проживает это не впервые, что совершил ошибку, и теперь он, как слепой крот, идёт по протоптанной тропинке. Он открыл дверь. Яркое солнце из-за незадернутых штор ослепляло. Прикрыв глаза ладонью, он спрятал лицо в тени, и ему открылся вид на обклеенные бумагами стены. Что уж стены: на столах, окнах, зеркалах, дверях, печи и даже на статуэтках и вазах были развешены изображения скульптуры, что стояла прямо посреди комнаты перед рабочим столом, за которым Лектер трудился над очередной работой, ничем не отличающейся от остальных. *** Грэму часто бывало холодно, но сейчас он чувствовал, как его конечности коченеют. Не прошло и месяца, как он вновь ощутил, как ноги его отнимаются, теряя способность к ходьбе. Он хотел отбросить одеяло и взглянуть, но руки его не слушались. Тогда он приподнял голову и увидел, что пальцы его стали совершенно белые и холодные. Глиняные. А потолок и вовсе был не его, как и вся мебель вокруг. Он точно помнит, что засыпал у себя в спальне и, если лунатизм не вернулся к нему в удвоенной мере, никак не мог оказаться в Балтиморе. — Дорогой Уилл, — лицо доктора в кромешной темноте, казалось, сияло. — Ты не должен был проснуться сейчас. — Чёрт бы тебя побрал, — устало простонал агент. Ганнибал выпустил какой-то невнятный выдох, но не стал ругать друга за грубость. Он поставил профайлера на затвердевшие ноги и прижал его к себе, чтобы тот не упал. — Ты уснёшь, — шептал он привычную, но теперь обретшую продолжение фразу, придерживая его за затылок. — А проснёшься среди цветов. С этого началось новое безумие Ганнибала Лектера. Белый мрамор зачаровал его, пленил и совершенно не давал покоя. Холодильник пустел, и, казалось, это не вызывало в нём никакого беспокойства. Конечно, он не забывал поесть, тем более завтракать. — Завтрак — самая важная часть дня, — говорил он себе, взбалтывая на сковороде яйца с обычными покупными колбасами. — Иначе у меня не будет достаточно сил для работы. Под работой он подразумевал картины. Работа эта не приносила ему ни денежных благ, поскольку он бы ни за какие деньги не оторвал бы от сердца изображения, написанные с такой натуры, ни творческого роста, потому что не было в этом экспериментальности, лишь тупое мёртвое запечатление. Однако ему казалось, что с каждым новым полотном он всё ближе к оригиналу, что мастерство его оттачивается, и когда наконец он сможет изобразить Грэма настолько же хорошо, как делал это во снах, тогда он начнёт играть с формой и обстоятельствами: падение Патрокла, вплетение в орнамент, возведение в центре музея, заросший мхом и лианами фонтан. У него было много идей, идей со вкусом, чистых и совершенно положительных. Ни на что другое ему не хватало времени. Он оставил только пару клиентов, на приёмах с которыми делал наброски, объясняя это тем, какое благоприятное влияние оказывает искусство на психику человека. Собак повесили на Федеральное бюро, поэтому и в Вирджинию он не наведывался. Когда утром он разглядывал Грэма, чтобы после завтрака написать его по памяти, его вдруг осенило. Он должен развиваться, расти и пробовать. На бумаге невозможно передать всей особенности этого человека. Лектер не умел лепить. Будь он режиссёром самого Микеланджело, миру предстали бы Ватиканская Пьета, "Оплакивание Христа" и "Бахус" в ином свете, преображёнными, доведёнными до идеала. Но ваять самому ему никогда не удавалось. Каждый выбирает себе глину по вкусу. И Ганнибал действительно плотояден в отношении своих творений, но только сейчас он не испытывал ни азарта, ни жажды крови, когда выбеливал тело актёра, удивительно напоминающего ему Уилла. Было это нетрудно, он лишь репетировал с более знакомым и привычным материалом, и совсем скоро ему удастся репродуцировать шедевр скульптора, признанного гением в его голове. Бога, вытравившего все другие проекции внутри него. Творца, переоборудовавшего сознание, в котором он жил, под собственную мастерскую. Той ночью Ганнибалу впервые за этот месяц не снилось того, как он работает над глиной. В этом сне ему удалось достичь цели. Началась настоящая весна, какую Уилл и ждал. Май, почти лето. Он перевёз скульптуру в место, которое можно описать не иначе как рай. Солнце было яркое, оно согревало, но не пекло. Цветы благоухали, сливались в один гармоничный аромат, были здесь вместо травы. Ганнибал положил замершее тело на землю, и оно растаяло, мрамор потрескался и спал, Уилл перерождался новым человеком. — Я обещал тебе этот миг, — улыбался во сне доктор. — Миг, который я буду вспоминать, даже если буду видеть тебя каждый день, Уилл. Грэм, блаженно потягиваясь, открыл глаза. Тень, идущая от Потрошителя, прятала его от лучей. Он оглянулся и увидел точно такую же скульптуру, какой он был ещё минутой ранее. Ганнибал смог воспроизвести его в точности, таким же прекрасным и неповторимым в ничьих иных руках. Смог, как он сам думал. — Это, как бы сказать, — искривился агент в усмешке, прикрывая один глаз, когда краешек солнца выглянул из-за Лектера. — Безвкусица. Проснувшись, доктор испытывал чувство, сродни тому, когда он был в опере. Трагический сюжет, завораживающий безупречным исполнением и убивающий своей моралью. Немилосердный бог в образе профайлера с расстройством нервов карал его жестокой справедливой истиной. Даже в мраморных оковах он находил пути вторгаться в сознание психиатра. Возможно, это плод воспалённого воображения доктора, или ему не следовало ходить с Уиллом на ту рыбалку, где за каждой травинкой мог скрываться энцефалитный клещ. Так квартира Лектера и заполнилась работами. Это уже больше походило на кривые зеркала, и Ганнибал переставал понимать, видит ли он в Уилле своё отражение или он сам является им для него. Из всех возможных страхов у него остался лишь один — что тот сон окажется пророческим. Постепенно его принципы отходили на второй план. Дышать свежим воздухом было не так обязательно, потому что ветер мог бы сдуть бумаги. Трудоёмкие гастрономические блюда и званые ужины стали казаться ему чем-то низким, расточительным, земными утехами для лелеяния хрупкого эго, которое будет уничтожено, если вдруг человек не будет очень целомудренно с видом великого созерцателя кивать и удовлетворённо мычать, глядя на очередной шедевр, будь он из духовки Лектера или из-под руки какого-нибудь неизвестного ему, но "очень знакомого" художника эпохи Ренессанса. Лектер внезапно осознал, насколько далёк он от Уилла — того, кому не нужны были ни костюмы, ни одобрение толпы, чтобы оставаться цельным. Теперь он больше не жаждал поглотить чью-то душу вместе с телом, чтобы утвердить своё превосходство. Он перестал видеть в себе бога — лишь смиренного агнца, призванного не властвовать, но служить. Его неуёмное эго больше не требовало насыщения: дорогие наряды, лак для волос, изысканные блюда — всё это стало суетой. Даже еда быстрого приготовления больше не казалась ему чем-то оскорбляющим его статус, ибо не хлебом единым жив человек, но всяким словом, исходящим из уст Господних. Он обрёл своё место в служении новому богу, в воспевании Храма Разума, где Слово, ставшее плотью, гвоздями прибито к уму его. Он, возложив душу свою на алтарь служения, приобрёл её вновь. "Ибо кто захочет спасти душу свою, тот погубит её; а кто погубит её ради Меня, тот обретёт её." Щелчок вскрытой замочной скважины даже не выдернул его из размышлений. Что бы там ни было, ничто не могло быть значимее его миссии. — Доктор Лектер, — поприветствовал его Джек, но тот даже не обернулся. Вошедший ощутил распространяющуюся дрожь в ногах, как холоднеют его стопы. Ужас накрыл его, но уйти незамеченным он не мог. Он подошёл к столу и встал напротив. — Доктор Лектер, — позвал он снова. — Уделите мне время. Ганнибал оторвался от бумаг. Переглянувшись, только Кроуфорд отметил сходство между ними: впалые глаза, измученные бессонными ночами, в которых слабо поблёскивала идея, одержимость ею; отросшая щетина прибавляла им лет; одежда их была не выглажена, а у Лектера вдобавок отросли волосы и, небрежно спадая на лицо, выглядели сальными. Из всех присутствующих в доме мужчин выспавшимся и ухоженным выглядел Уилл, застывший таким безупречным. — Джек, — наконец отозвался хирург, и агент даже успел возликовать, что тот расположен к диалогу, несмотря на усталый вид. — Ты загораживаешь мне вид. — Он не потратился на условности, которые теперь казались ему не вежливостью, а мишурой, подобострастным лицемерием. — Отойди, Джек. Изумление, застывшее на лице Джека, было сравнимо с тем, как в детстве осознать, что тела усопших в храме — не бутафория, а нечто настоящее, что трудно осознать, но что кажется таким правильным. — Ты, видно, спятил, — он высоко усмехнулся, растерянно оглядываясь. — Носите бремена друг друга, и таким образом исполните закон Христов, — цитировал он. — Не я одержим, Уилл живёт через меня. — Уилл? — Подступившая дремота заставила голову кружиться, картины, развешанные по дому, оживали, двоились и мелькали. Он решил, что лицо Уилла ему только чудится. Может, всех этих картин и вовсе не было. Может, и щетины с синяками под глазами у безупречного психиатра тоже не было, а Джек только лишь проецировал на нём собственную усталость. Лектер пропустил вопрос мимо своего внимания, посчитав его не просто глупым, а даже грубым. Неужели он не видит, сколько здесь почти икон с ликом его? — Джек, сделай хоть два шага влево, — не унимался он, прорисовывая штрихи по памяти. — Сдался тебе этот камень, и так всё им обклеил, — он потер переносицу и приблизился к скульптуре, но не задержался напротив неё долго и, пытаясь разогнать иллюзии, подошёл к окнам позади. — Я лишь иду за светом во тьме и считаю своим призванием покровительствовать над его умом. Я взрастил его дар, а значит, и я храню и оберегаю его. Разве не долг каждой души идти к свету, если она ещё может распознать его? Так вот, свет Уилла не согрел меня, а ослепил. Но мне ли вопрошать Господа, почему он вложил в меня печать и положил на душу, которую я люблю, как свою? Джек искривил губы в неприятии, но в глазах отражалось сожаление и осознание того, что он видел в этом смысл. Понимал. Однако тело Джейн Смит, всплывшее в голове, разбудило в нём новую и на сей раз неисчерпаемую ненависть к Лектеру, и теперь он не оставлял никаких сомнений в его виновности. Теперь, когда он здесь, он точно знает, что пришёл не просто так. — Где Уилл? — твёрдо спросил он. Ганнибал выразительно поднял взгляд на возвышение в центре комнаты и усмехнулся. — Если у тебя есть ордер, можешь обыскать квартиру, — буднично проговорил он и выдержал паузу, анализируя гостя. — Но у тебя ведь его нет, — он снова улыбнулся, заправив волосы назад. — Нет, так же как оснований подозревать меня в чём-либо. — О, — Джек вновь вернул себе уверенность насчёт своего визита, адреналин разогнал сон, пробудив ясность ума. — В этом я бы не был так уверен. Ты ведь не знаешь, куда он исчез? — Кажется, я уже отвечал на этот вопрос, и не раз. Если другого ты не придумал, может, попрощаемся на этом? — Но он ведь тебя предупредил, когда такой инцидент произошёл впервые? — Джек, мы ходим по кругу. Да, это была поездка к родственнице. Тебе ли не знать, что когда твои близкие больны — главное быть рядом? Ганнибал был почти уверен, что эти слова были заключительными, однако Джек лишь больше воспламенился. — Вот тут ты и прокололся, — он в несколько шагов оказался напротив хирурга. — Потому что я навёл справки, — облокотился обеими руками о стол, нависая над ним, словно туча. — И никакой тёти у Уилла нет. Потрошитель замер. Тогда он и подумать не мог, что существование семьи Грэма может вообще кого-то интересовать. — Ни родной, ни двоюродной, — добавил Джек, скалясь. Но родителей у него так же не было, поэтому никто не сможет подтвердить информацию, которую нашёл Кроуфорд. Так что Ганнибал расслабил мышцы лица, примерил уже отброшенную им маску безразличия и уткнулся обратно в блокнот. — Отойди, Джек, загораживаешь. Кроуфорд сжал челюсти, издав нечеловеческий рык. Он будто ошпаренный отшагнул к центру комнаты и схватился за голову. Ладони слегка намокли от соприкосновения с выступившим потом. В отчаянии он был готов пойти на что угодно, лишь бы прервать этот вечный круг, в котором всё из раза в раз повторяется по одному сценарию. Его сознание почти покинуло его, и, как бы не понимая, он громко процедил: — Ты сам тушишь свет, на который идёшь. Ты очерняешь око, чистота которого освещает тело. И не реки твои идут в океан его, а твоя червоточина поднимает со дна всю грязь. Ведь ты лишил его ног! Даже с такого расстояния Джек увидел, как глазное яблоко доктора напряглось так, что едва не лопнуло. Капилляры лопнули, и красной паутиной окутали глаза, маска треснула. Джек помнить этого не мог. *"Может, совпадение, — пытался он успокоить себя. — Случайно угадал."* А Джек ликовал и чувствовал, как эта цепь почти разрывается. — Не придумывай. "Лишил ног" — это явно метафора? Злость, столько копившаяся в нём, вырвалась наружу в одном неловком движении: Джек, резко махнув рукой в пылу спора, задел хрупкую статую. Ганнибал замер, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки — в глазах, обычно таких спокойных, вспыхнул холодный, мерцающий огонь. На мгновение время словно остановилось — фигура, застывшая сущность эмпата, покачнулась, а затем рухнула на пол с тихим, почти музыкальным звоном. Осколки рассыпались по паркету, и в этом хаосе отразилось нечто большее, чем просто разбитая вещь — крушение последней иллюзии, последней нити, связывающей его с тем, кого он когда-то считал своим отражением. Джек Кроуфорд сам разбил фарфоровую чашку, которую так берег. Губы Ганнибала дрогнули, но он не произнёс ни слова — лишь медленно опустил веки, будто хоронил в себе что-то навсегда.