Детство

Он лежал неподвижно, вцепившись пальцами в простыню. Тело горело огнем, разорванное изнутри. В ушах стоял оглушительный звон, заглушавший все звуки, кроме собственного прерывистого, захлебывающегося дыхания. Липкая, отвратительная жидкость на его бедрах медленно остывала, и это чувство было почти хуже самой боли. Почти. Слово «пожалуйста» застряло у него в горле комом, теперь ядовитым и тяжелым. Он шептал его снова и снова, в такт пульсирующей боли: «пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста…». Оно больше не означало мольбу. Оно стало символом его беспомощности, клеймом, которое вогнали в него вместе с болью. Он ненавидел его. Дверь в комнату скрипнула. Он не пошевелился, не дышал, притворившись мертвым. Может, если он будет совсем тихим и незаметным, его оставят в покое. — Эндрю, милый, ты еще не спишь? — это был ласковый голос приемной матери. Он сжался в комок. Этот голос, который час назад читал ему о принцессах и драконах, теперь звучал как насмешка. Шаги приблизились к кровати. — Ой, ты раскрылся, замерзнешь же. Он почувствовал, как она поправляет одеяло. Ее пальцы, всего несколько часов назад казавшиеся такими добрыми, теперь вызывали у него приступ тошноты. Она была здесь. Она была в этом доме. Она знала? Нет, не могла. Или… могла? Эта мысль была такой чудовищной, что его вырвало. Он не успел даже повернуться. Теплая, горькая струя вырвалась из него и залила простыню, пижаму, ее руку. Женщина ахнула и отшатнулась. —О, Господи! Эндрю, что с тобой? Не волнуйся, дорогой, ничего страшного. Просто малыш переволновался перед сном в новом доме. Ее голос был полон фальшивой, ядовитой заботы. Она говорила так, будто он просто облился молоком. Она знала. Он понял это с ледяной ясностью. Она пришла не проверить его, а убрать последствия. Смыть улики. Она быстрыми движениями сменила простыню, ее движения были резкими, деловитыми. Она протерла его влажной салфеткой, и он застыл от ужаса и стыда, когда она коснулась его воспаленной кожи. Он смотрел в потолок, не видя его. Внутри него что-то сломалось, заледенело и умерло. — Вот, теперь все хорошо. Спи, малыш. Завтра будет новый, чудесный день. Она ушла, притворив дверь. «Новый, чудесный день». Эти слова повисли в темноте, как приговор. Эндрю медленно повернулся на бок, подтянув колени к подбородку. Он больше не плакал. Слез не осталось. Осталась только пустота, черная и бездонная. Он смотрел в окно на тусклый свет фонаря, и его зелено-ореховых глаз, еще недавно полные любопытства, теперь были плоскими и пустыми. Он думал о сказке, которую она читала. О рыцаре, который победил злого дракона. Это была ложь. В реальных сказках драконы побеждают. В реальных сказках некому прийти на помощь. Он сжал кулачки так, что побелели костяшки. Боль стала его новой кожей, страх — дыханием, а ненависть — единственным, что согревало его изнутри. «Никогда больше», — прошептало что-то внутри него. Это был не детский лепет, а клятва. Тихая, страшная, железная клятва. Он закрыл глаза, но не для того, чтобы спать. Он закрыл их, чтобы планировать. Чтобы выжить. С этого дня блондинчик по имени Эндрю начал медленно, по камешку, строить вокруг своего сердца крепость. Крепость, из которой не было выхода. И в которую — никто не сможет войти. Уже никогда.